Удивительная история Ясина Огнева и Злата Змеееда

ЯСИН ОГНЕВ И ЗЛАТ ЗМЕЕЕД

Ясин Огнев с детства предопределил свою карту, облик его полагал пламени безоговорочно повиноваться своему святому. Кровь матери так и осталась на его новорожденных волосах, навсегда сделав их рудыми, но полученный дар придал им яркость раскаленного металла, посеяв на бледном лице веснушчатые искры.

Злат Змееед тоже имел врожденную печать дьявола, так один его глаз служил обителью ангелам, будь то небесные просторы или лазурная лагуна, второй же — непроглядный мрак, лаз для нечисти, люк из черного чугуна в кольце из золота, не глаз, а око. Вместе с изменением рациона карий зрак стал наоборот янтарным колодцем в обрамлении темно-коричневой кладки.

И Злат Змееед, и Ясин Огнев учились в одной школе, церковно-приходской, это не было базисным образованием, простой факультатив. Злат Змееед посещал занятия крайне редко, Ясин Огнев прилежно, не пропуская. Злат Змееед слушал святое писание от отца Арсения в обмен на перекус, Ясин Огнев в перекусах не нуждался, то была родительская прихоть, каждую минуту чада сделать тягостной. «Это потому, что я рыжий», — верно угадывал Ясин Огнев, каждую минуту, что он не спал, он сетовал на свою голову.

Злат Змееед никогда не сетовал, он владел свободой настолько, что Ясин Огнев после встречи с ним теперь все свободные ото сна минуты уделял мечтам о такой жизни. «Я желаю столько свободного времени», — грезил Ясин Огнев. «Могу одолжить», — телепатировал ему Злат Змееед, скучающе потягиваясь. На уроке Божьего слова оба нашли более сакральный смысл, тоже околоцерковный, оба влюбились в дочь отца Арсения Ангелину. Исключительно воздыхательно, то ли ее личная магия, то ли давление закона Божьего с его деревянными почерневшими бревнами (школы была ветха). Арсений заметил внимание к дочери и рассеянность к Господу. Простить он не мог ни того, ни другого в равных негодованиях. Злат Змееед пытался нарисовать Ангелину с обращенного к нему ракурса: затылка, где натужно разделялись две косы. Отец Арсений совсем не вовремя заметил его первые потуги в рисовании, где были начаты лишь первые контуры, так отец Арсений, неверно определив часть тела, отнес влечение платоническое к полюческому.

«Останьтесь», — торжествовал жестокий ментор. Позже он жалел, что не сказал это более эффектно, на греческом.

«Вам двоим не быть в сане, — безжалостно изрек он, и в трех взглядах Ясина Огнева и Злата Змеееда читались и волнение, и недоумение, и наплевательство, — ты рыжий, а ты вообще черт знает, что такое, — указывал Арсений в переносицу Злату Змеееду.

И действительно, рыжим и увечным не пристало вести проповеди, а у Злата Змеееда так вообще черт знает, что такое.

— Не слишком ты строг к мальчикам? — спрашивала Арсения супруга в алькове.

Арсений закуривая в постели отвечал:

— Они меня бесят. Один беспризорник только пожрать приходит, всю его семейку знаю. А вдруг у него вши? А у меня борода, у Энджел косы. Второго так вообще по Петровскому указу следовало новорожденным скинуть в Оку.

— Какой ты у меня начитанный, — удовлетворенно ласкалась жена, поглаживая святейшую бороду, Арсений в ответ игриво замурчал.

Не пойми меня, читатель, превратно, все события, и знакомство Злата Змеееда и Ясина Огнева в школе, и их любовные трения, и изгнание обоих произошли в один солнечный день. Тот злополучный переброс рисунка в гризайле, о, сколько школьных тайн было раскрыто зоркими учителями вот такими перехватами и недолетами.

Злат Змееед пытался подбодрить Ясина Огнева, мол, невелика беда, но последнего одолевали сумрачные мысли по поводу потерянных шансов на сан. О послушной головке с туго перетянутыми косами они не вспоминали, кратковременны детские любови и печали.

— Пошли цирк глянем лучше.

Цирк шатровался у самолета. Стоит ли мне говорить, что для непосвященных это был дивный мир волшебства, пусть и третьесортного искусства, ибо даже диленантскому взгляду были очевидны номерные шероховатости. В целом бродячий цирк совсем был незатейлив: пьяные клоуны (трезвые они только в фильмах ужасов) несвязно голосили, и проблема определенно не акустическая, клоуны изрядно перебрали. Акробатка пару раз свалилась в сетку, сделав вид, что так и задумывалось. Силач предсказуемо порвал цепь грудью, а медведица совсем изнывала от жары и ее танец потерял в динамике. Факир в тюрбане играл на дудочке смирной кобре, словом, и она не оправдала надежд устроить представление, как и вялый медведь, как и скандалящий ножеметчик. После нескольких аккордов бесплодного шипения кобра ушла в корзинку и бородатый дудочник накрыл ее крышкой.

Искушенный зритель, взгляни на тот дивный мир детскими глазами. Разнообразие клоунских аксессуаров, которыми они пытаются увечить друг друга: оглушительные кувалды, рукопожатия под электрическим напряжением, что просвечивает до костей, после чего долго стоит запах паленых волос, боксерская перчатка на тугой пружине, а карлик из короба выпрыгивает играя на гармони (тоже пружинная механика). Сабельно-факельные перебросы жонглеров. Гимнастки в костюмах скелетов с фосфорисцентными костями сальтуют по перекладинам в виде берцовой кости, тоже фосфорным, чтобы во тьме не схватить лишь тьму. Звери резвы и честолюбивы, и звери они лишь обликом, умом же наравне с их истязателями. Они готовы на любую игру, что будет им предложена, и не так уж и плох выбор, который сделали за тебя. Звери как заколдованные, чересчур отточенная синхронность, без лишнего вздоха и промедления медведи беззвучно вспрыгивали на тумбы, с проворством кошки.

То не был цирк в морфологии этого слова, это были ярмарочные павильоны. Метатель ножей, итальянец, согласно темпераменту взвинчен, устроил экстравагантную драму, ссора наперегонки со своей bambina (итал.)3, которую заставлял замолчать лишь свист лезвия. На долю секунды она молчно сомневалась жива ли, после чего продолжала тараторить, словно мыла посуду. И когда сеньор отрывисто ее перекрикивал, вторя ему восклицал и нож глухим врубом, и казалось, что одно из лезвий попадет наконец-то в цель. Но нет, все ножи мимо, прямо в деревянное колесо мишени.

— Come andare all’ufficio postale!4 — заходился он.

— Proprio in fondo alla strada, poi a destra!5 — закипали ее страсти.

— Grazie. Le buste sono vendute lì!6 — это не игра, это подлинные чувства.

— Certo, e ' l’ufficio postale!7

— Come andare all’ufficio postale!

Жаль нельзя дослушать и узнать, чем закончится их скандал за кулисами.

Кобра мирно свернулась кольцами, а ее заклинатель окуривал ее опием, у них был перерыв. Следующая занавесь — шатер колдуньи. Она же и гадалка, и хиромантша, и ведунья. Молодая цыганка.

Ясин и Злат вошли к ней, и та сразу же ощутила легкость, после приема опечаленных женщин и осанистых мужчин.

— Что вам хотелось бы, о, благородные мужи? — спросила играя винными парами уже располневшая от сытой жизни колдунья.

— Суперсилу! — загорелись их глаза.

— О, уже хотите власти? — отразился блеск в ее, — так принесите мне болотный глаз, и я одарю вас силой, подобной той, что хвастаются боги.

Да, Дилара давно искала растение болотный глаз, в простонародье болотник для зельевых практик. Самой нарвать никак не доходили руки, да и места сплошь незнакомые, принесут — хорошо, а потонут — не жалко. После чего напустив дымку исчезла за ширмой, где ее ждала настойка, отнюдь не на болотном глазу. Она уже и сама не помнила, для какого ритуала ей нужна была болотная колючка, но если бы необходимость имелась острая, она бы сама разыскала ее среди городского асфальта.

Для Дилары дьявол уже давно стал на ты, сердце ее очерствело, и вся та магия, что была ей доступна, уже более ее веселила, нежели внушала почтительность. Все более в ней просыпалось женское в поисках мужского, любовь к сладкому полнила, а к горькому закрывала множество колдовских замков, тех пространств, где у рассудка другие более четкие частоты.

Ясин Огнев и Злат Змееед из сумрачных павильонов вышли в летний полдень, будто первые люди из пещер, столь болезненно приветствовало их солнце. В летние каникулы завет Божий и впрямь сродни каторге. Ныне, вкусив плодов запретных, пива и сладкой ваты, они приступили к своей приключенческой миссии. Болотный глаз, экий амулет, их волнение можно понять, на горизонте миражилось могущество, и инструмент, и награда, пока смутно осознаваемое и совсем неосязаемое, но столь манящее по мультяшным мотивам. Хмель храбрил их, сладкая вата придавала легкости, будто облака проглоченные чревом, но стремящиеся назад, к небу.

— Смотри! — воскликнул Ясин Огнев.

— И что с того? — не внял его воодушевлению Злат Змееед.

— Как что? Из школы отца Арсения, с нами учился!

Злат Змееед вообще не обязан был помнить, кто с ним учился в необязательной школе. Он и Ясина Огнева обязан забыть по окончании сегодняшнего дня, таков уж человек, бродячий ковыль.

— И что с того? Деньги есть у него?

— Да он же в Ангелину влюблен до беспамятства! — открыл занавес Ясин Огнев, — голову на отсечение даю, это он нас вложил церковнику.

Злат Змееед воспроизводя пережитое, помнил о четырех действующих лицах, пятого не помнил, а сам акт в одно действие, но уже не хотел отпускать жертву с доказанной виной и предположительной наличностью:

— Стой! — и предатель стоял, молча и напряженно.

Разговор был закончен, Злат Змееед умел бить залихватски, по-взрослому, Ясин Огнев воодушевился крепости товарища и слабостью доносчика, стал тоже бить сволочь и предателя, но бил его в угоду ревности. Облака в их животах стали подобны грозовым тучам, такой силы был их праведный гнев, но хмель быстро навлек слабину на их члены. Сильно побить неприятеля не удалось, во многом из-за хорошей партерной защиты, сказывался опыт. Денег тоже не нашли, да так бы и ушли, если бы не взгляд полный обиды и страха.

— Смотри! Его глаза! — воскликнул Ясин Огнев.

Сцена происходила под рябиной, чьи плоды от зноя ссохлись, а листья поедали полчища пушистых гусениц, было в тот год нашествие непонятных тварей, которых птицы склевывали крайне неохотно, предпочитая бражные ягоды. К слову на следующий год ненастье не повторилось, укочевав должно быть в иной простор. Их имаго — бабочка с иссиня-черными переливами, с красными бисеринами на месте глазок. Тогда Злат Змееед сорвал листок с одной гусеницей.

— Нам нужен твой глаз, отдавай по-хорошему, а тебе вот что, — протянул он непонятный презент, где на листике несмышленая тварь ощутила всеми своими ворсинками незапланированное движение; могла ли она разуметь, какая судьба ей уготована?

Обреченный подобно гусенице, еще не объял всего надвигающегося ужаса, а где-то позади Злата Змеееда Ясин Огнев, обступая лежащих бражных дроздов, также рвал рябиновый лист. Злат Змееед как рэкетир наторелый, с согласия своего обидчика выцарапывал из глазницы, наконец ухватив сферу указательным крючком, ловко, будто наш местный хирург Горностаев, вытащил заповедное болотное око, но без гримасы радостного рыбака, выгребшего сорокакилограммового сома, а с угрюмым сосредоточением губ, будто вдел нитку в иглу.

Чтобы понять боль вытащенного глаза стоит сказать, что боль — это угроза для мозга, и чем ближе она подбирается к мозгу, тем больнее. Пугало не издал ни звука, участие его в столь бесчестной сделке ознаменовалось параличным молчанием. Кто-то уверяет, что Пугало сам вытащил глаз, отдав его Злату Змеееду, который в свою очередь стряхнул в пустую глазницу отчаянно цеплявшуюся за лист гусеницу. Так или иначе Злат Змееед забрал причитающееся. На этом кошмар для Пугала не закончился, оставшимся обзором он оцепенело следил за стоящим на заднем плане лукавым горельефом. Вся фигура Ясина Огнева замерла в воодушевлении и азарте над операцией, проведенной доктором Змееедом З. над ненавистным доносчиком, а по завершению Ясин Огнев, стоявший в полный рост, приблизился с располагающей улыбкой, в которой полученное удовольствие мешалось с надвигающимся блаженством.

— Возьми, — столь добродушно, пусть и с налетом торгового таланта, произнес Ясин Огнев, — нам нужно оба болотных глаза.

Прекрасная картина нашего художника Евангелия Миролюбова выставлена в муромской галерее искусств «Раздумье Пугала», где на его челе одновременны страх и смирение, приоткрывают нам сцену грядущего. Глупец, усевшийся среди развалившихся нестройными крылами птиц и под взорами сотен прожорливых гусениц, отвлекшихся ради такого зрелища от рябинового изобилия. Очарователен в улыбке своей Ясин Огнев, его предложение ультимативно, исход известен наперед. Несколько смятен Злат Змееед, его молчание многозначительно, в нем брезжит неодобрение. Момент перехода от пьяного веселья к философской депрессии. Отвечая себе на свои чувства Злат Змееед ощущает разницу тоннажа, несмотря на идентичность поступка. Вытащить один глаз и вытащить единственный глаз не одно и то же. Злат Змееед даже подобрал слово — не гуманно.

Улыбка Ясина Огнева была последним, что увидел Пугало, после чего с покорной дрожью в пальцах достал требуемое и передал его в холодную чужую ладонь. После чего в глубине кратера его второй глазницы зародилось нечто, извивающееся и щекотящее.

Предсказательница-медиум-колдунья, девушка лет четырнадцати, поначалу подумала, что ее подвел совсем рассудок, и только когда получила повторное пояснение о болотном глазе уразумела анекдотичность произошедшего. Профессиональный юмор всегда черен, Дилара же, сдерживая улыбку, все же приняла принесенное, и такие аксессуары в черной магии пригодятся. Во всяком случае случае глаза человечьи добыть сложнее глаз растительных, проще разве что на рынках рабов. Долгожданный черед расплаты настал, вожделеннейшая награда нашла своих героев, но и здесь нашлось место неопределенности:

— Тяните карту, — прошептала протянутая колода Ясину и Злату.

Всегда дерзкий Злат на сей раз суеверно медлил, а всегда выжидательный Ясин первенствовал:

— Повелитель огня, — таково текстовое пояснение высится над геральдическим пламенем на ламинированном картоне.

Никакой магии или хотя бы переливчатой голограммы.

— Повелитель огня, — утвердила Дилара со все серьезностью, — будь осмотрителен.

Ясин Огнев долго еще искал пояснений в прямоугольнике черных и белых красок, переворачивал его рубашкой, тер пальцами, но уже наедине с собой, ибо Злат вытягивал свою карту. Он отстранял руку, вглядывался в крап, долго выбирал меняя судьбу и под конец все же обманул и ее, резко и не думая схватив ту, что не красовалась в первых рядах, поднырнул к самой нижней.

— Пожиратель змей, — пробормотал он и в слогах его звучал скепсис фортуны.

Это не значит, что ему не по душе пришлась карта, где змея замкнутая в круг пожирала свой хвост. Скорее всего картинка его и смутила, а смысл слов еще не пришел к сознанию его медленным слогом.

— Хорошая карта, — с должным почтением констатировала Дилара, — действительно хорошая.

Злат Змееед ей поверил. У Дилары было прекрасное настроение, она надеялась на своего Царя, покровителя чародеев и оккультизма разных мастей и мастерств, потому спешила спровадить чудаков, чтобы предаться уединенному веселью.

Друзья вышли в смятении от награды, каждый сомневался в том, что его выбор лучше, но каждый отстаивал свою удачу, приводя доводы. Каждый думал как заполучить вторую карту, но каждый понимал, что того делать не стоит. Наши герои так увлеклись, что не обратили внимания как стемнело, не запомнили они и того, как расстались, каждый в своей отраде.

Но они так и не заметили, что все то время с момента как их изгнали из православной школы за ними шел еще один:

— Проследи за ними, Лев, — дал тогда указание отец Арсений своему шпиону.

По условному жесту своего информатора отец Арсений и узнал о злополучном рисунке. Шпион был неотступен, он видел и слышал все, в том числе произошедшее в шатре Дилары. Ему тогда тоже захотелось иметь суперсилу. Был он и свидетелем сцены под рябиной. После того, как Ясин Огнев и Злат Змееед завершили свое возмездие, окончившееся еще и выгодой, Лев подошел к беспомощному страдальцу, плачущему как котенок и звавшему подмогу:

— Помоги мне, добрый человек, доведи до дома, не оставь в беде, меня баушка заругает.

Тогда шпион отца Арсения обошел несчастного, огляделся и вцепился обеими руками в рот последнему. В неравной, но долгой борьбе, закономерный победитель вырвал язык у побежденного, сделав увечного еще увечнее.

Тогда позабыв об агентурном долге своем, ослепленный наградой, что предлагал ему дьявол, он также зашел в шатер Дилары после выхода из него Злата Змеееда и Ясина Огнева. Дилара вновь прыснула смехом, усиленным удачным приобретением.

— Чувствующий дуб? — вертел в замешательстве карту Лев Дубов.

— Там, где есть дуб, ты его будешь чувствовать. Беспонтово. Не повезло, — развела руками Дилара.

Ясин Огнев шел домой, что располагался совсем неподалеку, где он единственное обожаемое чадо, и лучезарность его запоздалого появления разряжает любые тучи воспитательского диктата, где напускная строгость, где есть спрос, есть и любовь.

Злат Змееед брел долгой своей дорогой в тот ветхий старый дом, далекий и домом он был разве что для сквозняка, для семерых детей он был ночлежкой, постоялым двором, где подпаивались усталые лошади. Стоит ли говорить, что все они, как и их родители столь же непутевы, но и это слово не отражает суть, напротив, все они бродяги множества дорог, мастера пустых ремесел и немногословные хранители впечатлений.

Металл в этом доме недолговечен, оставленный с вечера уснувшим пьяным братом — добыча ночной проворной сестры, отошедшей ото сна. Вот поздней ночью она тащит неприподъемный мешок до первой ели, рассчитывая вернуться на следующий день с заимствованной тачкой. Но к тому времени, его уже найдут, и подхватят более сильные мужские руки другого брата, уже до платежного адресата. Потому родня, коей посчастливилось оказаться под одной худой крышей старалась не смыкать глаз, пока не сомкнет их другой, и открыть их до пробуждения неприятеля.

Похожий сценарий приключался почти всегда, когда Злат Змееед вступал под родную кровлю, где за пустым столом сидела Зоя, и это не первая строчка простого стиха. Злату Змеееду сложно передать буквенно их взаимоотношения, оба они из младшей когорты жильцов, с Зоей, самой младшей, Злат Змееед с удовольствием проводил время, всегда неиссякаемого и бессмысленного, столь ненавистного из-за голода, утоляемого лишь опротивевшей и обожаемой картошкой, особенно когда на десяток километров вокруг обшарен лес в поиске грибов, обнесены соседские огороды, да если бы и водились в их округе змеи, никаких карт не нужно Злату Змеееду, чтобы сожрать любое живое. А как переживали зимы уму непостижимо, когда к весне лишь снег и талая вода, сейчас Злат Змееед и упомнить не мог, какие ангелы запасали картошку на зиму, а какие воровали ее по ночам. В воспоминаниях лишь самогонная попойка и беспробудный сон на полу и топчанах. Между старшей сестрой и младшей Зоей три десятка голодных зим и полное неведение о существовании друг друга. Сведений о трех старших отпрысках этого дома не имелось и у Злата Змеееда, лишь отголоски разговоров средних. После той таинственной сестры следовали еще два брата, Семен и Степан, совершенно заблудшие пьяницы, еще более никчемные работники, и совсем уж бездарные воры. Еще куда ни шло, когда они были по одному, но стоило им действовать совместно, все шло из ряда вон уничтожающе, с ножами в финале, и хорошо, когда резались краденные куры, но в последний раз это были, хоть и не ахти какие, но все-таки люди. Оказался ли тот заключительный запой заключающим в тюрьму, неизвестно, но то, что он был исключительным и оказался исключающим из дома, это наверняка. Братья подались в бега и до некоторых пор о них ничего не было известно.

Старшая сестра, Семен и Степан были от другого помета, это были сводные родственники. Затем следовали родные. По старшинству шел Захар, запавшие вглубь глаза сильно оттеняли веки, недополучившие солнца, а нависший лоб порождал вид некоторой умственной пещерности. Захар оказался более приспособленным к честному труду эволюцией и имуннозащищен от пагубного пьянства. Он работал в Муроме на рабочих специальностях. После Захара появилась сестра Зина. Ее даже можно в некоторой степени назвать привлекательной, но о ее внешности позже. Зина была менее постоянна в работах, нежели Захар, в основном ее выгоняли работодатели из-за нетерпимости к частым утренним недомоганиям и упрекали в выборе средств лечения. Зина в ее бытность работы мороженщицей угощала Злата Змеееда бесплатно, а пьяная ласкалась странными порывами. А с дородностью Зины, ее покатыми плечами и крепкими бедрами, для Злата Змеееда она представляла более угрозу, нежели объект эротизма, слишком слаб еще был по отношению к ней младший брат, их пропорции тогда казались ему сродни паукообразным; так Злат Змееед не любил, когда Зина спьяну ночевала дома, во-первых, она делала это с ним в обнимку, а, во-вторых, громко храпела.

Все поменялось, когда Зина вышла замуж, у нее даже намечалась нормальная жизнь, когда она одному деревенскому дураку почти спотомствилась сыном, увы, удушенном пуповиной. Дурак был работящий, не пьющий, не гулящий, терпевший ее спесь и те пороки, которых сам был лишен, словом, круглейший из дураков. Единожды подняв на нее руку, бросился за топором, столь опасным хищником оказалась его совесть, хотел отрубить себе дерзнувшую кисть. Благо Зина бросилась за ним следом, умоляя бить ее, неразумную бабу, чаще. Конечно Зине наскучила деревенская семейная жизнь, преимущественно ночью, а особенно, когда в городском небе сверкал салют. Зина, а в городе она представлялась менее деревенским именем Даша, если не заметить некоторые мимические особенности, приоткрывающие скудость интеллекта, и неряшливость, хотя это громко сказано, думаю, уместнее слово недочеты, могла сойти за красавицу, а молодой ее метаболизм сохранял фигуру желанной. Когда у Зины заканчивались деньги она находила новый займ, почти всегда не такой большой как запрашивала, но, повторюсь, почти всегда, ибо избавиться от Зины тяжелее, нежели ее приобрести. Во всяком случае Зина обладала талантом находить кров, еду и веселье, ибо была абсолютно свободна от запретов совести и эстетической критичности.

Старый дом, невесть в чьей собственности находился, была у него своя волнистая наследственная судьба. Так несколько раз передавался он новым вдовам и вдовцам от старых вдов и вдовцов, потому время от времени туда наведывались совсем не родные люди, агонизирующие своей покойной матушкой или отцом, которые занимали дом по праву. Порой совсем обреченные люди, которых зачастую совсем сложно было выгнать, до того они были сильны, буйны, пьяны или жалки. От них, оборванных и голодных, стоял смрад. Некоторые из них создавали страшное впечатление людей, пришедших с душегубских троп, но так и не сошедших с них, а лишь взявших передышку. Тогда дети и подростки решили любых гостей, в частности тех, что позиционируют себя хозяевами, гнать прочь.

Отчетливо помнил Злат Змееед ту ночь перед Рождеством, что довелось провести им в столь не термостойком месте.

Думал Злат Змееед как наутро проснется он таким же оголодавшим, как и ложился. Металлолом на пищавшие кишки искать совсем не захочется. Такие случаи необъяснимой выдержки, когда голод лишь досадное неудобство наподобие сырых кроссовок или грязного тела, потерпеть день-другой не велика беда. Если сильно прихватывает, одна напасть или все разом, всегда выручит Зина. Может не пустить на порог, когда она не властна, но поесть вынесет. Касаемо гигиены это занимало меньше усилий, в городские бани его пускали всегда за подсобную работу, зачастую символическую. Злат Змееед благодаря широкой сети бродячих знакомств в насущном недостатка не имел никогда, в уме он всегда держал ночлегом интернат, но ни разу им не воспользовался. Всегда находился тот, кто оплачивает его ночь, будь она в кабаке, это делал одинокий меланхолик, под открытым небом — хорошая погода. Чтобы вот так направить свои неутомимые ноги в дальний дом требовалось особое настроение, сегодня им стала карта пожирателя змей. Ходом через ночной лес Злат Змееед пытался выискать в себе тот кирпич, что меняет кладку всей судьбы. И как ни старался он себя обмануть, он ощущал все тот же лес, тот же ветер и звезды, и себя он ощущал все тем же, разве что голод был иным от растраченного понапрасну времени. Сосновые ветви скрипели от прыгающих по ним духов, в которых Злат Змееед кидался шишками до тех пор, пока не начинал их действительно видеть и тогда уже бежал без оглядки. В гамме лесной вибрации раздалось нечто выразительное, будто кто-то скреб кору. Злат Змееед вперил уши во мрак, когда все пространство сумрака, что могли различить глаза заполонила гримаса ужаса. Несмотря на испуг Злат Змееед запустил-таки шишку в эту маску блеклых глаз и распахнутой пропасти рта. В момент лицо, увернувшись от снаряда, преобразилось в узнанное и родное, оно залилось смехом и вот уже Злат Змееед хохотал в ответ: