LIMBO

Пока город спит

Город-N — город, который не торопится удивляться. Он привык к своим заводам, своим широким улицам, своей неспешной жизни между Уралом и Поволжьем. Он видел многое и давно перестал задавать лишние вопросы. Но даже здесь, на тихой улице рядом с Удмуртским театром, в ста метрах от парка развлечений, иногда появляется что-то такое, мимо чего трудно пройти не остановившись.

Вывеска LIMBO была чёрно-белой. На тёмном фоне — круг, а над ним — цветок сакуры, тонкий, почти невесомый, будто нарисованный одним движением кисти. Необычно для российского города. Необычно для Города-N. Но именно эта необычность притягивала — не кричала, не зазывала, а просто стояла и ждала, пока ты сам обратишь внимание. Кафе открылось пятого апреля две тысячи двадцать второго года, и с тех пор никуда не делось. Стоит. Работает. Радует.

Двухэтажное здание снаружи выглядело скромно, но стоило войти внутрь — и что-то в тебе сразу оседало. Не расслаблялось, нет — именно оседало, как пыль после долгой дороги. Было тепло. Пахло чем-то сложным и приятным — смесью горячего бульона, обжаренного кунжута, и тонкой нитью благовоний, которая не перебивала еду, а лишь обрамляла её. Интерьер был странным в хорошем смысле: ни полностью японским, ни полностью европейским, а чем-то средним, своим — деревянные поверхности, приглушённый свет, и на одной из стен три больших икса, которые вечером загорались тёплым свечением и были видны с улицы. Этот знак притягивал взгляд так же, как притягивает огонь свечи в тёмной комнате — непонятно почему, но оторваться сложно.

Сегодня, как и обычно, день начался тихо.

За столиком у стены сидел мужчина лет тридцати пяти — из тех, кто приходит в кафе не чтобы произвести впечатление, а чтобы просто хорошо поесть. Перед ним стояла курица в апельсиновом чатни: кусочки птицы в густом, блестящем соусе с цитрусовой кислинкой и тёплой сладостью, которая не приторна, а обволакивает. Рядом — сэндвич с курицей, плотный, аккуратно завёрнутый, с хрустящим краем. И три маленьких шота домашней настойки малина-липа: рубиново-красные, почти прозрачные на просвет. Он пил их неторопливо, между укусами, и лицо у него было такое, как бывает у людей, которые наконец добрались до чего-то давно заслуженного.

Ушёл довольным. Не сказал ничего лишнего. Просто оставил чаевые и улыбнулся на выходе.

За барной стойкой обосновался другой гость — пожилой, аккуратный, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Перед ним выстраивался целый ряд маленьких керамических чашечек. Он пробовал саке методично, почти церемониально — сначала Nomo Nomo, лёгкое и чистое. Потом Nihon-Sakari Josen, чуть плотнее, с зерновой глубиной. Wataru Seken no Onikoroshi — резкое название, мягкий вкус. Dassai 45 Junmai Daiginjo — и вот здесь он задержался, прикрыл глаза на секунду, потом кивнул сам себе, как человек, получивший ответ на давний вопрос. Bizen Maboroshi Junmai Ginjo завершил ряд. Он сидел и смотрел на пустые чашечки с видом человека, который только что прочитал хорошую книгу.

Молодая пара взяла сет: саке, два моти с солёной карамелью и пять суши-болл с тунцом. Моти они ели осторожно — эти белые мягкие шарики с начинкой требуют внимания, иначе карамель вытекает. Девушка всё равно испачкала пальцы, засмеялась, и парень протянул ей салфетку с таким видом, будто делал это уже тысячу раз. Суши-боллы исчезли быстро.

Двое за угловым столиком взяли суши-сеты и не разговаривали почти весь обед — но не потому что им было не о чем говорить, а потому что еда не требовала слов.

А потом пришёл он.

Вошёл уверенно, огляделся с выражением человека, который заранее знает, что будет разочарован, но всё равно даёт шанс. Сел. Заказал. Стал есть — и начал.

Недосолено. Соуса мало. Рис не той текстуры. В Японии, — сказал он достаточно громко, чтобы его услышали за соседними столиками, — в Японии так не делают. Он там был. Он знает. Здесь, конечно, стараются, но до настоящего далеко. Очень далеко.

Персонал слушал спокойно. Не огрызался, не оправдывался — просто принимал слова с ровным лицом, как принимают дождь: он идёт, это не хорошо и не плохо, он просто идёт.

Но пожилой мужчина у стойки с рядом пустых чашечек из-под саке, наконец обернулся. Посмотрел на скандалиста без злости, без раздражения — просто внимательно и устало.

— Если вам не нравится, — сказал он негромко, — никто вас не держит. Ребята стараются. И мне здесь хорошо. А это, знаете ли, не так мало.

Скандалист открыл рот, закрыл. Фыркнул. Что-то буркнул про одну звезду в отзыве. Подозвал официанта, оплатил, ушёл — дверь за ним не хлопнула, просто закрылась, и стало чуть тише.

Зал выдохнул.

Такие люди находились всегда. В любом месте, в любой день — один на десяток, но обязательно один. Недовольный ценой, вкусом, атмосферой, самим фактом существования чего-то, что не совпадает с его представлениями о должном. Это не злость и не придирчивость — это просто человек, которому везде немного не то.

LIMBO принимало всех. Днём — всех без исключения.

День катился к вечеру. Гости приходили и уходили. Музыка менялась — то что-то лёгкое и попсовое с женским голосом, то гитарный рок, то тихая инструментальная вещь, в которой было много пространства и мало слов. Запах кухни не исчезал, только чуть менялся к вечеру — становился гуще, теплее, домашнее.

В девять вечера три икса на стене загорелись.

В одиннадцать последний дневной гость расплатился и ушёл.

Официант убрал столы. Протёр стойку. Сменил музыку на что-то очень тихое.

И стал ждать полуночи.

Потому что с полуночи начиналось другое.

Ночной официант не нуждался в имени.

Имя — это якорь для живых. Способ сказать: вот я, запомни меня, я существую. Но усопшие не приходят сюда за яркостью. Они приходят за тишиной. За покоем. И человек, который встречает их, должен быть именно таким — тихим, ровным, без лишнего веса личности. Просто присутствие. Просто внимание. Этого достаточно.

Он стоял у первого столика — того, что всегда был первым. Не по расположению в зале, не по номеру. Просто все они появлялись именно здесь, один за другим, будто что-то невидимое указывало им место. Зал был тёмным, только несколько светильников горели вполсилы, роняя мягкий свет на деревянные поверхности. Музыка стихла. Благовония догорели почти до конца, и их запах стал тоньше, едва уловимым.

Официант ждал.

Он моргнул.

И за столиком появилась фигура.

Не возникла из воздуха с грохотом и вспышкой — просто была и не была, а потом была. Тёмная, не вполне чёткая по краям, как силуэт человека, нарисованный тушью на влажной бумаге — контуры есть, но они немного растворяются в пространстве вокруг. Мужчина. Сидит прямо, плечи чуть опущены. На нём угадывался пиджак, галстук, белая рубашка. Офисный работник — это читалось даже в том, как он сидел: привычка держать спину ровно, даже когда сил уже нет.

Официант подошёл. Негромко, ровно спросил:

— Что вы будете заказывать?

Голос призрака был странным. Не страшным — именно странным. Он вибрировал чуть иначе, чем человеческий, будто звук шёл не изо рта, а откуда-то изнутри самого пространства рядом с фигурой. Нечеловеческий тембр, но слова — понятные, отчётливые.

— Maguro no sushi to, Dassai yonjūgo wo mittsu. (Суши с тунцом. И три Dassai 45.)

Официант кивнул. Записал в блокнот — коротко, без лишних движений. Вырвал листок, отнёс на кухню. Вернулся. Сел напротив.

Не спросил разрешения. Просто сел — так, как садятся рядом с человеком, которому плохо. Не слишком близко, не слишком далеко.

— Вас что-то беспокоит, — сказал он. Не вопрос. Утверждение, произнесённое мягко.

Фигура молчала секунду. Две. Потом заговорила — и в голосе том, вибрирующем и нечеловеческом, было что-то такое узнаваемое, что становилось не по себе.

— Watashi no namae wa Yuji Hashino desu. (Меня звали Юдзи Хашино.)

Он произнёс это так, будто сам только сейчас вспомнил — или решил, что это важно сказать вслух. Назвать себя. Хотя бы здесь.

— Sanjūhassai datta. (Мне было тридцать восемь лет.)

Пауза.

— Kaisha ni jūnen ita. Jūnen da. (Я проработал в компании десять лет. Десять лет.)

Он говорил ровно, без надрыва — как говорят люди, которые уже отплакали всё, что могли, и теперь просто излагают факты. Но в самих фактах было столько усталости, что слушать их было тяжело.

Компания была средней руки — токийский офис, финансовый отдел, восемьдесят человек в здании, из которых Юдзи знал от силы двадцать. Остальные существовали как фон — лица у лифта, спины в коридоре, голоса за перегородками. Он пришёл туда в двадцать восемь, молодым, с дипломом и желанием работать. И работал.

— Mainichi, saishū densha ga deteru ato mo nokotte ita. (Каждый день я оставался после последней электрички.)

Последняя электричка в Токио уходит поздно. После неё оставаться — это значит ночевать в офисе или ловить первый утренний поезд. Юдзи делал и то, и другое. Потому что работы было много, потому что дедлайны не двигались, потому что начальник заходил в половину десятого вечера и говорил: «Ты ещё здесь? Молодец» — таким тоном, в котором не было ни капли похвалы, только констатация факта, которая означала: продолжай.

— Zangyō wa tsuki ni hyaku jikan wo koeta koto mo atta. (Бывали месяцы, когда сверхурочных набегало больше ста часов.)

Сто часов сверхурочно. В месяц. Это значит — каждый день по три-четыре часа после окончания рабочего времени, без выходных. Это значит — жизнь, которая сужается до размера рабочего стола. Экран. Таблицы. Отчёты. Снова экран.

— Dare mo arigatou to wa iwanakatta. (Никто ни разу не сказал спасибо.)

Он говорил об этом без горечи. Горечь — это когда ещё ждёшь чего-то другого. Юдзи перестал ждать примерно на пятом году. Просто продолжал работать, потому что не знал как иначе, потому что система требовала именно этого — бесконечного, молчаливого труда без признания.

— Kachō wa itsumo watashi no shigoto wo jibun no mono ni shita. (Начальник всегда присваивал мою работу себе.)

Отчёты, которые Юдзи готовил неделями — уходили на совещания с именем начальника на титульном листе. Идеи, которые он предлагал на планёрках — отвергались, а через месяц звучали из чужих уст как новые. Он поднимал руку, чтобы что-то сказать, и его не замечали. Он писал письма — они оставались без ответа. Постепенно он научился молчать. Это оказалось проще.

— Dōryō-tachi wa watashi wo mite nakatta to omou. Kagu no yō ni. (Думаю, коллеги смотрели сквозь меня. Как сквозь мебель.)

Не со злости. Просто — не видели. Юдзи был из тех людей, которые не умеют занимать пространство громко. Он не рассказывал анекдоты в курилке, не ходил на корпоративы с видом человека, которому это важно, не умел превращать мелкие победы в повод для самопиара. Он просто работал. И постепенно стал частью офисного пейзажа — как принтер в углу, который всегда работает, но которому никто не говорит спасибо.

— Karada ga dandan okashiku natte itta. (Тело начало сдавать постепенно.)

Сначала — сон. Он перестал нормально спать примерно на седьмом году. Засыпал поздно, просыпался рано, и между этими двумя точками было что-то рваное и неглубокое, не отдых, а просто перерыв. Потом — давление. Врач говорил: нужно меньше работать, нужно отдыхать, нужно. Юдзи кивал и возвращался в офис.

— Ano hi mo zangyō datta. (В тот день я тоже задержался на сверхурочные.)

Был февраль. Офис к десяти вечера почти опустел — только Юдзи и ещё двое в дальнем конце зала. Он смотрел в экран, и что-то внутри груди сначала сжалось — сильно, незнакомо — а потом отпустило. Он подумал: странно. Хотел встать. Не смог.

— Taoreru mae ni kangaeta no wa, ashita no hōkokusho no koto datta. (Последнее, о чём я подумал перед тем как упасть — был завтрашний отчёт.)

Он замолчал.

Официант не шевелился. Просто сидел и слушал — с тем спокойным, ровным вниманием, которое не требует ничего в ответ. Не жалел, не ужасался, не произносил слов утешения, которые всегда звучат чуть мимо. Просто был рядом и слышал.

За стойкой тихо звякнул колокольчик.

Официант встал. Прошёл на кухню — тихо, быстро. Вернулся через полминуты с подносом.

Суши с тунцом были выложены аккуратно — тёмно-розовые пласты рыбы на плотных рисовых основаниях, капля васаби сбоку, тонкий ломтик имбиря. Три маленьких керамических чашечки с Dassai 45 стояли рядом. Саке в них было светлым, почти прозрачным.

Официант поставил поднос на стол. Выпрямился. Поклонился — низко, с достоинством, как кланяются не из вежливости, а из уважения. Потом тихо отступил.

Он не смотрел, как призрак ест. Это было не его дело. Его дело было — принести, поклониться, уйти. Дать мёртвому человеку эти несколько минут, которые принадлежат только ему.

Он стоял у стойки, спиной к столику, и ждал.

Три минуты.

Он обернулся и подошёл.

Тарелка была пуста. Чашечки — пусты. Фигура за столиком стала чуть менее чёткой — контуры совсем растворились, осталось только что-то едва уловимое, как остаток тепла на том месте, где только что сидел человек.

— Arigatō gozaimashita. (Спасибо вам.) — Голос был тише, чем раньше. Дальше. — Hajimete sonnani tasetsu ni sareta ki ga shita. (Впервые я почувствовал, что меня ценят. Хотя бы здесь.)

Официант поклонился.

Фигура исчезла. Не ушла — именно исчезла, тихо и без следа, как растворяется дым в холодном воздухе.На столике остались пустые тарелки. Официант собрал их. Протёр стол. Поправил стул.

Зал был тих.

Девять душ ещё не пришли.

А насчёт убытка — нет, LIMBO не работало в убыток. К концу ночи, когда последний гость растворялся в темноте, на стойке появлялось вознаграждение. Небольшое — кусочек золота размером с наперсток, тёплый на ощупь, почти живой. Достаточно, чтобы покрыть всё. И немного сверх того.

Но об этом — потом. Сначала нужно было встретить остальных.

Официант вернулся к первому столику.

Встал. Выпрямился.

И стал ждать.

Второй столик был у окна.

Не тот, что стоял в центре зала — этот был встроен прямо в подоконник, с мягкими бортиками по бокам и низкой спинкой. Днём здесь любили сидеть те, кто хотел смотреть на улицу — на прохожих, на театр напротив, на медленный вечер Города-N. Место было уютным, немного отдельным от остального зала, своим маленьким миром.

Официант моргнул.

И на подоконнике сидела она.

Школьница. Старшеклассница — это угадывалось сразу, в том, как она сидела: ноги поджаты под себя, локти на коленях, голова чуть наклонена. Тёмная фигура с размытыми краями, как и все они, но в силуэте читались косички, школьная форма, гольфы. Она смотрела в окно — туда, где за стеклом был ночной Город-N, тихий и пустой. Потом почувствовала его приближение и обернулась.

Официант подошёл. Поклонился — спокойно, уважительно, как кланяются всем без исключения, вне зависимости от возраста и положения.

— Что вы будете заказывать?

Голос у неё был высоким. Чуть писклявым, энергичным — совсем не таким, каким, кажется, должен говорить призрак. Но вибрация в нём была та же — нечеловеческая, идущая не из горла, а из воздуха рядом.

— Waa, kakkoii! (Вау, какой красивый!)

Она не назвала заказ. Вместо этого улыбнулась — или то, что в тёмной размытой фигуре читалось как улыбка — и чуть подвинулась на подоконнике.

— Yokattara, issho ni tabemasen ka? Hitori wa sabishii desu. (Может, составите мне компанию? Одной скучно.)

Официант не изменился в лице. Ни на долю секунды.

Он знал это правило лучше, чем что-либо другое. Знал не из книги и не из инструкции — знал потому, что до него был другой. Тот тоже стоял вот так, у чьего-то столика, и тоже слышал: побудь со мной, ты такой красивый, мне одиноко. И остался. А потом — исчез. Вместе с ней, куда бы она ни ушла. Больше его никто не видел. Ни днём, ни ночью.

Граница между живым и мёртвым тонкая. Переступить её проще, чем кажется.

— Могу я принять ваш заказ? — сказал он ровно.

Девушка чуть надула губы — это тоже читалось в силуэте, в едва заметном движении.

— Mō, tsumetai naa. (Ой, ну вы такой холодный.)

Но всё же заказала.

— Chokoreeto aisu no mochi, jūko onegaishimasu! (Десять моти с шоколадным мороженым, пожалуйста!)

Официант записал. Кивнул.

— Ожидайте около двадцати минут.

— Hitori de? (Одна?)

— Ваш заказ будет готов через двадцать минут, — повторил он и отошёл к стойке.

Он вернулся через положенное время. Поставил блокнот на стойку, подошёл к окну и просто сел рядом — не вплотную, на безопасное расстояние — с видом человека, у которого есть минута, чтобы выслушать.

Она сразу оживилась.— Ne ne, kiite kudasai yo! (Эй, послушайте!)

И начала рассказывать — быстро, вперемешку, перескакивая с одного на другое, как рассказывают о том, что долго носили в себе и наконец нашли уши.

— Tomodachi-tachi ga itsumo karakatte kuru n desu. (Подруги всегда надо мной подшучивали.)

Голос стал чуть тише, но не потерял своей высокой ноты.

— Mada kareshi inai no? tte. Mainichi mitai ni. (До сих пор нет парня? Почти каждый день.)

Она говорила об этом с той смесью обиды и наигранного безразличия, которая бывает только у подростков — когда больно, но признавать это больно тоже больно.

— Watashi, kawaii desho? Jibun de iu no mo hen dakedo minna sō iu shi. (Я же милая, правда? Странно самой так говорить, но все так и говорят.)

Пауза.

— Nande kareshi dekinai no kana, tte itsumo kangaeteta. (Я всё время думала — почему же тогда нет парня?)

Подруги смеялись по-доброму, говорила она. Не со злости. Но от этого не легче — добрый смех тоже смех, и когда он повторяется изо дня в день, он перестаёт казаться добрым. Он начинает казаться правдой о тебе. Ты красивая, ты милая, ты смешная и лёгкая в общении — но одна. Значит, что-то не так. Значит, где-то есть изъян, который видят все, кроме тебя.

— Dakara, kawaii hito ni atta toki wa, jibun kara hanashi kakete shimau n desu. (Вот поэтому, когда вижу кого-то симпатичного, сама начинаю заговаривать.) Она снова улыбнулась в сторону официанта. — Anata mo kawaii desu yo, hontō ni. (Вы тоже очень симпатичный, правда.)

Официант смотрел ровно.

— Issho ni tabemasen ka, onegai! (Ну пожалуйста, поешьте со мной!) — она чуть подвинулась ближе. — Hitori de taberu no, amari suki janai n desu. (Я не очень люблю есть одна.)

В этот момент из кухни донёсся голос повара.

— Эй! Иди сюда, кран потёк!

Официант встал. Спокойно, без спешки.

— Одну минуту, пожалуйста.

Девушка вздохнула громко и демонстративно.

Пять минут.

Кран, разумеется, не тёк. Повар просто молча кивнул на стену, официант постоял там немного, потом вернулся в зал.

Все десять моти были съедены. До единого. Тарелка была пуста так основательно, будто её вылизали — что, возможно, было недалеко от истины.

Девушка сидела с видом человека, который хотел обидеться, но не смог до конца.

— Nande watashi no koto, suki ja nai n desu ka? (Ну почему я вам не нравлюсь?)

Официант не ответил на это. Он знал, что отвечать бессмысленно — она не ждёт ответа, она ждёт внимания. Просто внимания. Того, которого, судя по всему, ей всегда немного не хватало — даже когда все вокруг говорили, что она милая и красивая.

Он молча взял блокнот. Написал что-то. Вырвал листок и протянул ей.

Семь цифр. Номер телефона, которого не существовало.

Она уставилась на листок. Потом — на него. Потом снова на листок.

— Hontō ni?! (Правда?!)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.