Мажор. Поспорил на твоё сердце

Смотрю.

— Сходится, Волков.

— Росстат, двадцать второй год. Ты взяла двадцать первый.

Открываю вкладку. Проверяю.

Он прав. Он раздражающе, методично прав.

— Поправлю.

Работаем. Двадцать минут — тишина. Стук клавиш, шелест страниц. За соседним столом аспирантка перелистывает том в кожаном переплёте. Кто-то у окна уронил карандаш. Поднял. Сел обратно.

Я печатаю. Краем глаза слежу за руками Волкова. Костяшки заживают — тонкая полоска у основания большого пальца, розовая, свежая. Я хочу спросить и каждый раз решаю, что это не моё дело.

Он пишет ручкой на полях распечатки. Постукивает кончиком по столу. Раз. Два. Три. Останавливается.

Поднимает голову.

— Соколова. Вопрос по прогнозу.

— Слушаю.

— Третий квартал. Ты ставишь рост теневого сектора на четыре процента. Я ставлю шесть.

— Четыре, — повторяю. — С учётом ужесточения проверок.

— Проверки усилят серую зону, а не уменьшат. Бизнес не уходит из тени — он перетекает.

— Перетекает, но фиксируется. Часть оборота попадает в статистику задним числом. Поэтому четыре.

Он откидывается на спинку стула. Кладёт ручку на стол — параллельно тетради, миллиметр к миллиметру. Человек, у которого даже хаос по линейке.

Смотрит на меня.

— Поспорим?

Я моргаю.

— На что?

— На один честный ответ. Любой вопрос. Победитель спрашивает — проигравший отвечает. Без права уклониться.

Я кладу руки на клавиатуру. Не печатаю. Просто кладу.

Один честный ответ. Любой вопрос.

У меня в голове — список вопросов, которых я обязана не допустить. Список длинный. И половина пунктов в нём начинается со слова «почему».

Но я знаю прогнозы. Я писала эту главу три ночи. Считала по двум методикам — и обе дали четыре.

— На любой вопрос? — переспрашиваю.

— На любой.

— А если проиграешь ты?

— Тогда любой вопрос — мне. Без права уклониться.

Я смотрю на него. Он — на меня. В читальном зале тёплый жёлтый свет, и от этого света его глаза кажутся чёрными, с янтарной точкой у правого зрачка. Там горит то, что я отказываюсь называть. Но ритм сердца учащается.

У меня тоже есть вопросы к нему.

— Договорились.

Волков протягивает руку.

Я кладу ладонь в его. Пальцы тёплые, сухие. По запястью вверх, к локтю, к плечу, к основанию горла проходит разряд.

Он сжимает чуть крепче, чем нужно для рукопожатия, — и чуть дольше. Большой палец ложится поперёк моих костяшек. Одно движение — почти незаметное, почти случайное.

Почти.

Потом отпускает.

Я — нет. То есть отпускаю, конечно. Но под кожей, там, где прошёл ток, — гудит.

Убираю ладонь под стол. Кладу на колено. Сжимаю в кулак — чтобы перестало.

Не перестаёт.

— Срок — неделя, — говорит он. — К отчёту Росстата.

Смотрит мне в глаза, как будто считывает.

— Согласна, — говорю.

Голос садится на последнем слоге. Еле заметно, но Волков точно замечает.

Я ненавижу себя за эту трещину. За то, что одно рукопожатие — одно — выбило из меня звук, который я не контролирую.

Возвращаюсь к экрану. Печатаю. Пальцы промахиваются мимо клавиш — раз, другой, третий. Стираю. Печатаю заново. Дыхание сбито, как после бега.

Пытаюсь выровнять и снова печатаю.

Я никогда не проигрываю в прогнозах.

Никогда — это до этого момента.

— Соколова.

— М?

— Ты сколько методик использовала?

— Две.

— А по третьей пробовала?

Поднимаю голову. Что-то в его голосе — лёгкое, и даже ленивое — напрягает. Так говорит человек, который знает ответ до того, как задал вопрос.

— По какой третьей?

Он разворачивает ноутбук. Показывает таблицу.

Я смотрю. Читаю. Перечитываю.

Гибрид. Его собственный. Он наложил на стандартную модель свой коэффициент — и расчёт стал точнее. Элегантнее. Злее. Как он сам.

По ней — шесть процентов.

И я понимаю.

Он знал. Он знал до того, как предложил пари. Знал, когда спрашивал «поспорим» — с этой своей полуулыбкой и янтарным блеском в глазах. Он сидел напротив меня, смотрел, как я соглашаюсь, — и у него уже была эта таблица.

Он не спорил со мной. Он вёл меня. А я повелась.

— Это не утверждённая методика, — говорю.

— Будет утверждена через неделю. Когда Росстат опубликует отчёт.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу.

Молчу. Смотрю на цифры. Его модель работает чище. Она учитывает то, что я видела в данных, чувствовала, как дыру в формуле — и заткнула чем попало, потому что мне нужен был результат, а ему нужна была правда. Или нет. Ему нужна была я — загнанная в угол собственным «договорились». Но зачем?

Я заложила то, что должно быть. Он заложил то, что есть.

В этом разница между нами. Я верю системе. Он верит себе. И, что хуже, — оказывается прав.

Пальцы холодеют.

— Значит, шесть, — говорю.

— Значит, шесть.

— Это ещё не значит, что ты выиграл.

— Это значит, что мы ждём отчёта.

Откидывается на спинку. Смотрит на меня — спокойно, внимательно, без единого лишнего движения.

Мне хочется сказать: ты подстроил, ты знал. И вообще — какого чёрта, Волков!

Я говорю:

— Возвращаемся к работе.

Он кивает. Опускает взгляд к экрану.

Уголок рта — вверх. На миллиметр.

Возвращаюсь к работе. Печатаю. Заголовок раздела. Подзаголовок. Сноска. Курсив. Точка.

Между строчками — дрожь.

Если он прав — у него будет вопрос. Любой. И я обязана ответить.

— Волков.

Поднимает голову. Ждёт.

— Если ты прав — какой будет вопрос?

Смотрит на меня. Долго. Спокойно.

— Узнаешь, когда выиграю.

Поджимаю губы. Возвращаюсь к экрану.

Печатаю. Курсор мигает. Дождь стучит в стекло.

И где-то между вторым и третьим абзацем я ловлю себя на мысли: он играет со мной как кошка с мышью.

Стираю мысль. Печатаю дальше.

Она возвращается.

Через час у меня заканчиваются силы держать спину прямой. Ещё через двадцать минут — лицо.

— Я закончу дома, — говорю.

— Хорошо.

Складываю распечатки. Сначала по разделам. Потом в файл. В папку. В сумку.

Он сидит. Смотрит в экран. Делает вид, что не следит за мной.

Следит. Я это чувствую — так чувствуют сквозняк.

Встаю. Беру пальто со спинки стула. Накидываю.

— До среды, — говорю.

— До среды.

Иду к лестнице.

На втором пролёте слышу шаги за спиной. Оборачиваюсь.

Волков. Сумка через плечо. Куртка в руке.

— Ты тоже уходишь? — спрашиваю.

— Нет. Стою на лестнице для удовольствия.

Ровный голос. Ни улыбки, ни усмешки — только уголок рта дёргается вверх.

Я разворачиваюсь. Спускаюсь дальше.

Он идёт следом — на полшага сзади. Ровно на полшага.

Первый этаж. Стою у зеркала.

Голова плывёт. Я с утра ничего не ела.

— Соколова.

Поворачиваюсь.

Волков — у дверей. Куртка наброшена на плечи. За стеклом — дождь. Настоящий, тяжёлый, октябрьский.

— Подвезу.

Живот сводит. Коротко и тошнотворно. Потому что если он меня подвезёт — узнает, где я живу. Мой район — старые панельки за кольцевой, подъезд с выбитым домофоном, лифт, в который страшно заходить после девяти. Всё то, что я запаковала так глубоко, что иногда сама забываю.

Но Волков — не забудет. Он всё обо мне поймёт. И неизвестно как использует эту информацию.

— Не надо.

Быстро. Слишком быстро. Я слышу это сама — и понимаю, что он тоже слышит. Слишком быстрое «не надо» — это не отказ. Это страх. А страх для Волкова равен интересу.

— Варя.

Я вздрагиваю. Обычно он не называет меня по имени. Соколова — да.

Варя — это другое. Варя — это значит он подобрался слишком близко.

— Денис, не надо.

Вылетает раньше, чем я успеваю себя остановить. Денис. Я никогда не называю его по имени — и вот, пожалуйста. Он сказал: «Варя» — и я ответила «Денис», как будто он дёрнул за нитку, а я послушно размоталась.

Он это замечает. Конечно замечает. Зрачки — чуть шире. Уголок рта — ни вверх, ни вниз. Но что-то в лице меняется, будто он положил своё имя на внутренние весы и теперь не знает, нравится ему вес или нет.

— Хорошо, — говорит. — Тогда хотя бы до площади. Тебе ведь по пути площадь?

Я сдаюсь.

— Да.

Он толкает стеклянную дверь. Придерживает. Я выхожу. Он — следом. Снимает куртку с плеч, накидывает мне поверх пальто одним движением.

— Волков.

— Идём.

Куртка тяжёлая. Тёплая. Пахнет кожей, дождём и теплом чужого тела — его тела, — и я не должна об этом думать, но она ещё хранит форму его плеч, и от этого кажется, что он обнимает меня, не прикасаясь.

Садимся в машину. Отдаю куртку. Волков заводит двигатель, выруливает — молча. Я молчу тоже. Тишина заполняет салон — медленно, от пола вверх, — и ни один из нас не пытается её нарушить. За стеклом — мокрый город, светофоры, красное на чёрном. Дворники отсчитывают секунды. Я сижу, вжавшись в кожаное сиденье.

На площади Волков тормозит.

— Спасибо, — говорю и берусь за ручку двери.

Он глушит двигатель.

Выходит.

Я замираю на секунду — он уже рядом, на моей стороне, закрывает за мной дверь. Собирается провожать до метро.

Идём. Десять шагов до входа. Дождь усиливается. Он — в одном свитере, мокром, облепившем плечи.

На седьмом шаге моя сумка соскальзывает с плеча и летит вниз.

Он перехватывает.

Выпрямляется. Медленно кладёт мне лямку на плечо.

Пальцы задерживаются, а потом двигаются выше. Туда, где между воротником и шеей — сантиметр открытой кожи. Мокрой от дождя, холодной — а его пальцы тёплые. Подушечка большого пальца ложится туда, где бьётся пульс.

Замирает.

Я чувствую, как он считает. Удар. Ещё. Ещё. Частые, рваные — и я ничего не могу с ними сделать.

Дождь. Площадь. Люди с зонтами. Вход в метро — в восьми шагах.

Палец сдвигается. Вверх. По шее. Одно короткое, невесомое движение — поглаживание. Такое лёгкое, что его можно списать на случайность.

Но у Волкова не бывает случайностей.

Палец замирает. Секунда. Давление меняется — хватка сжимается чуть крепче, чуть судорожнее…

Я перестаю дышать.