Творец своей тени. Синдром Пигмалиона

«

Глава 1. Несовершенство оригинала.

Живая плоть всегда казалась Нилу Моду грубой, бракованной шуткой природы.

Люди, на его взгляд, были хаотичны. Их лица искажались под воздействием эмоций, покрывались сеткой асимметричных морщин, блестели от пота, дурно пахли и неотвратимо поддавались старению. Поэтому в его доме почти отсутствовали зеркала. Видеть, как собственная плоть неизбежно поддаётся времени, он не желал. Он признавал лишь ту красоту, которую можно было измерить, зафиксировать и уберечь от старения.

Человеческое тело представлялось ему нестабильной фабрикой по производству копий, и Нил испытывал к этому процессу глубокое, почти физиологическое отвращение.

Будучи мастером гиперреалистичных скульптур, он посвятил жизнь созданию идеальных людей. Людей, которые никогда не дышали.

Его двухэтажный особняк, стоявший в самом конце тупиковой улицы, был буквально перенаселён этими созданиями. Манекены находились повсюду, заполняя пространство пугающей, застывшей массовкой. В одной только просторной гостиной их насчитывалось не менее двух десятков: изящные женские фигуры без лиц «сидели» на диванах, закинув ногу на ногу; мужские силуэты стояли у книжных шкафов и опирались на подоконники, словно гости на бесконечной, безмолвной вечеринке.

В длинном коридоре фигуры выстроились ровным строем. В полумраке эта недвижимая толпа могла бы свести с ума случайного обывателя, но для Нила они были единственной приемлемой компанией. Они не задавали неуместных вопросов, не нарушали идеальную тишину.

Иногда Нил брался за эксклюзивные частные заказы, но гораздо чаще творил, повинуясь исключительно собственному воображению, по крупицам собирая ту самую идеальную, угодную ему компанию. Впрочем, даже эти глубоко личные творения выкупались с пугающим энтузиазмом, не скупясь на баснословные суммы. Создание фигур давно перестало быть для него просто хобби. Это ремесло стало для Нила всем: смыслом существования, защитой от одиночества и неиссякаемым источником дохода, позволяющим ему и дальше поддерживать этот тихий, застывший рай.

Ранним утром Нил сидел за идеально чистым кухонным столом и медленно пил свежесваренный чёрный кофе. Массивные кованые решётки на окнах дарили ему чувство безопасности, отсекая его дом от внешнего хаоса. Никакого сахара и молока — только чистая, горькая эстетика, помогавшая окончательно отсечь всё лишнее и настроить разум на предстоящий день. Его мысли были полностью поглощены идеей создания нового творения, но он никак не мог нащупать ту самую изюминку, ту уникальную деталь, которая возвысила бы эту работу над всеми предыдущими. Фоном на кухне едва слышно бормотало радио, разбавляя тишину его укрытия.

Привычный покой дома внезапно нарушили два робких и один уверенный стук в дверь.

Нил замер с поднятой чашкой у самых губ. На его лице промелькнула тень раздражения. Не торопясь и не поддаваясь суете, Нил аккуратно опустил чашку на стол, спокойно поднялся и неспешным шагом направился в прихожую. Каждый его шаг был демонстрацией контроля — он принципиально не спешил на чужой зов, отказываясь впускать суету в свой дом.

Он никого не ждал. Нил совершенно не выносил присутствия посторонних в своей жизни. «Наверняка опять кто-то ошибся адресом, — подумал он, — или очередной торговец решил втюхать ненужную вещь, на которую другие, падкие на дешёвые уловки торгашей, набросились бы с жадностью».

Спокойно подойдя к двери, Нил нехотя её приоткрыл.

На пороге стоял мужчина лет 40 в слегка помятом пальто. Для хозяина дома его лицо представляло собой невыносимый сборник асимметричных погрешностей: неестественно длинный нос, губы были искривлены неестественной улыбкой, а дыхание было слишком шумным, чтобы признать в нём приятного собеседника. Облик незнакомца насмехался над самой идеей гармонии: голова была спрятана под чёрной кепкой, из-под тяжёлого пальто виднелась странная рубашка, а на ногах красовались истёртые кроссовки. В руках он держал огрызок карандаша, который беспокойно перебирал между пальцев, и мятый блокнот.

— Здравствуйте, очень рад, что застал Вас дома, — незнакомец без тени сомнения протянул руку, ошибочно думая, что Нил её пожмёт. — Я журналист! Пишу цикл статей об интересных людях разных городов. Мне очень рекомендовали пообщаться с Вами.

— Вам дали дурной совет, — с пренебрежением произнёс Нил, собираясь закрыть дверь. — Я не даю интервью.

Впускать этого потеющего, источающего запахи человека в свой идеальный мир хозяин дома совершенно не хотел. Нил начал плавно закрывать дверь, но журналист проявил неожиданную прыть, подставив в проём носок своего истёртого кроссовка.

— Подождите, пожалуйста! — торопливо заговорил гость, нервно перебирая пальцами огрызок карандаша. — Послушайте, я прекрасно знаю, кто Вы, мистер Мод. О Ваших работах ходят настоящие легенды. Мне рассказали, что Вы живёте здесь, в последнем доме на тупиковой улице. Я просто не мог упустить такой шанс и обязан был попытаться пообщаться с Вами и увидеть Ваши творения своими глазами, — с неподдельным жаром признался журналист, продолжая пристально изучать Нила.

Просто закрыть дверь перед его носом было бы совсем неуместно — это могло спровоцировать лишний шум или повторные визиты. Расчёт, основанный на прошлом опыте, подсказывал Нилу: намного проще впустить чужака в дом и быстро ответить на ряд его глупых вопросов, чем стоять у открытой двери и ужасаться от вида случайных прохожих, подвергая своё убежище хаосу внешнего мира.

Отступив в сторону, он впустил незваного гостя.

Журналист перешагнул порог. С его истёртых кроссовок на безупречно чистый пол тут же посыпались ошмётки уличной грязи, оставляя отвратительные серые следы. Но гость этого даже не заметил — его взгляд сразу же устремился вглубь дома. Шаг его мгновенно оборвался. В пространстве коридора и просторной гостиной возвышались десятки застывших, безупречных фигур. Суетливость на лице гостя сменилась заворожённым трепетом.

— Невероятно... — выдохнул он, жадно разглядывая безмолвную массовку. — Могу я осмотреть дом? Увидеть остальные фигуры? Расскажите о Вашем творчестве. Откуда берёт начало Ваша страсть к творчеству? Каким было Ваше детство?

— Я вырос в пространстве, переполненном болезнями и неконтролируемыми эмоциями, — ровным тоном ответил Нил. — Мои родители были обычными людьми, а значит — рабами своей физиологии и общества. Я день за днём наблюдал, как они стареют под тяжестью лет и собственных страстей. К тому же, их жизнь была ограничена социальными нормами и скучной рутиной. Именно тогда я понял, что живая природа в её естественном проявлении — это уродливая, бракованная ошибка. Мои же создания лишены этого изъяна. Они не подвержены старению и болезням. А самое прекрасное в них то, что они могут быть кем угодно.

— Но где Вы их создаёте? — Вдруг спросил гость, неугомонно озираясь по сторонам. Его цепкий, неспокойный взгляд скользил по обозримым уголкам жилища. — Должно быть, у Вас есть особое место, где соединяется вдохновение и мастерство?

— Моё творчество не терпит присутствия посторонних лиц и особенно спешки, — ответил Нил. — Моя мастерская — это моя личная, закрытая типография. Сердце этого дома бьётся под землёй. За этой тяжёлой дверью, которую Вы можете наблюдать из коридора, спрятан подвал, который я переделал в свою лабораторию. Именно там я ищу формулы, чтобы «переплёт» моих героев — их облик был неотличим от человеческого, но лишён изъянов. Там я прописываю их анатомию, выверяя каждую строчку, каждую деталь. Мои произведения рождаются в тишине и уединении.

Нил наблюдал за его реакцией, ожидая новых вопросов, но вместо этого журналист внезапно достал из кармана пальто небольшой фотоаппарат и нагло сделал несколько кадров, запечатлев Нила среди его застывших творений.

— Значит никаких лишних глав или испорченного финала? — произнёс он, медленно опуская камеру. — Каждая работа — безупречно завершённая история, которую время уже не сможет переписать. Скажите, каково это — осознавать себя единственным несовершенным черновиком среди этих произведений?

Его слова резанули Нила. Этот наглец смел указывать скульптору на его несовершенство перед лицом его же безупречных, застывших в вечности персонажей?

— Из какого Вы журнала?! — немного раздражённо и жёстко спросил Нил, готовясь выставить чужака вон.

Журналист запнулся. Вся его напускная проницательность мгновенно испарилась. Глаза суетливо забегали, словно он судорожно перебирал в голове картотеку наименований.

— Палата... палата... «Палата Искусств». Это новое региональное обозрение, — выдавил он наконец.

— Интервью окончено, никогда не слышал о таком издании и надеюсь, никогда не услышу, всего Вам хорошего! — Нил сделал шаг к двери, недвусмысленно указывая ему на выход.

Но вместо того чтобы подчиниться, незнакомец вдруг неловко потёр шею:

— Простите... В горле пересохло от волнения. Не могли бы Вы дать мне стакан воды перед тем, как я уйду?

Его физиологические потребности вызывали отвращение. Бросив на него брезгливый взгляд, Нил развернулся и пошёл на кухню, оставив его ненадолго одного в ожидании.

Вернувшись, Нил застал его на том же месте. Журналист жадно, в три глотка осушил стакан и вернул пустую посудину.

— Спасибо за гостеприимство, — произнёс он и шагнул за порог.

Как только дверь захлопнулась, Нил провернул замки на все обороты, не желая больше никого видеть. Он вернулся на кухню и брезгливо опустил пустой стакан в раковину.

Но прежде чем он мог позволить себе хоть минуту покоя, ему предстояло ликвидировать последствия этого вторжения. Вооружившись чистящими средствами, Нил вернулся в коридор и с маниакальной тщательностью оттирал каждый ошмёток грязи, оставленный кроссовками незваного гостя, пока пол снова не засиял первозданной чистотой.

Только после этого, вымыв руки, Нил наконец вернулся к столу, желая допить свой уже остывший кофе.

Тёмная жидкость потеряла свой первозданный аромат, но её горечь сейчас была как нельзя кстати. Она помогала смыть послевкусие этого неожиданного визита. Нил сделал последний глоток, поставил чашку на стол и перевёл взгляд на раковину. Там стоял стакан, из которого недавно пил незваный гость.

На тонком стекле остались мутные отпечатки, сальные следы чужих пальцев. Нил испытал отвращение к предмету, который в его глазах стал испорченным. Взяв его кончиками пальцев за самый край, он брезгливо бросил стакан в мусорное ведро. Стекло глухо звякнуло. Для Нила такое решение казалось единственно правильным.

Слова писаки вновь пронеслись в его голове: «Единственным несовершенным черновиком среди произведений».

Эта фраза, словно заноза, не давала ему покоя. Он опёрся руками о столешницу и тяжело задышал. Внутри него пульсировало раздражение.

Как он смел? Этот потный мешок с костями, чьё дыхание сбивалось даже от короткого разговора в коридоре! — Возмущался он про себя, не находя покоя от услышанного.

Но вдруг вновь раздался стук в дверь…»

***

Вибрирующий звук. Резкий, дребезжащий, вонзающийся прямо в оголённые нервы.

Отто дёрнулся всем телом. Иллюзия мира Нила Мода развеялась, и реальность обрушилась на него всей своей тяжестью.

Он обнаружил себя сидящим за массивным дубовым столом в своём кабинете. В пальцах была намертво зажата перьевая ручка. На средний палец натекло густое чернильное пятно. Перед ним лежал раскрытый черновик, страницы которого были исписаны аккуратным почерком.

Вибрирующий звук повторился. Только это была не дверь.

На краю стола дрожал и надрывался сотовый телефон. Экран вспыхнул ослепительно белым светом, высвечивая имя: «Ван (Агент)». От своей вибрации аппарат едва сдвигался, ломая геометрию рабочего места.

Отто уставился на светящийся экран.

Телефон в очередной раз завибрировал и Отто начал отсчёт. Раз. Единица. Нечётное число. Нечётная скверна, уродливый обрубок. Единица была инвалидом в мире чисел. Единица вызывала глубокое, почти физиологическое отвращение. Она была как гнилой зуб. Как жирная клякса на белоснежном кафеле.

Отто завис над телефоном, нервно постукивая пальцами по столу, не смея отвечать на звонок, пока счёт не станет правильным.

Затем вибрация повторилась. Два. Двойка. Баланс. Симметрия.

Паника мгновенно отступила, сменившись коротким облегчением. Отто молниеносно схватил смартфон, пока проклятая тройка не успела разорвать этот хрупкий баланс, и нажал кнопку ответа.

— Алло, — прохрипел он, прижимая пластик к уху.

— Отто! Наконец-то, — раздался из динамика голос Вана. Голос звучал громко, суетливо, с той специфической, напористой интонацией прожжённого продажника, который привык дожимать клиентов. — Слушай, я знаю наш уговор. Я не звонил тебе ни разу с того дня, как ты сказал, что у тебя появилась немыслимая идея. Я честно дал тебе время на погружение. Но пойми и меня...

— Я просил тишины, — отчеканил Отто.

— И ты её получил! Но время идёт, старина. Чтобы запускать рекламную кампанию, мне нужно понимать, что мы вообще продаём. Искусство требует промоушена, Отто! О чём книга? Дай мне хотя бы логлайн. Маркетологам нужна концепция. Что ты там пишешь?

Отто посмотрел на свои перепачканные чернилами пальцы. В его голове мгновенно всплыл образ Нила, холодного, расчётливого творца.

— Это история о скульпторе.— голос Отто стал спокойнее. — Он считает, что живая природа — это ошибка. Он создаёт идеальных людей. А затем... — писатель замялся.

— Что затем??? — затаил дыхание Ван, ожидая ответа.

— Затем происходит нечто, ломающее его. Я пока не хочу раскрывать детали и раскрывать всех карт.

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Психологическая драма про эксцентричного художника-мизантропа, — задумчиво произнёс агент — Боже, Отто, это гениально. Издатели это съедят с потрохами. Немного театрально, но интересно... Ты снова превзошёл себя.

Отто скрипнул зубами.

— Театрально? Текст получается настолько живым, что он буквально превосходит реальность.

— Верю, старина, верю. Но меня пугает другое, — тон собеседника стал деловым, но в нём проскользнула тревога. — Твой голос. Ты звучишь так, будто горло сорвал. Хрипишь страшно.

— Я читал вслух. Проверял диалоги на ритмику. Предложения должны быть выверены.

— Отто, не начинай. — Мягко перебил Ван. — Давай я пришлю к тебе кого-нибудь с сиропом для горла и нормальной едой.

— Исключено, — мгновенно напрягся Отто. — Мне ничего не нужно. Никаких посторонних людей. Ты же знаешь...

— Я знаю твои… фобии… Улица для тебя рассадник заразы, и ты не выходишь за порог. Я не собираюсь нарушать твои границы. Давай сделаем так: я сам сейчас приеду. Бесконтактная доставка, как ты любишь. Я просто оставлю пакет на второй ступеньке твоего крыльца. Вторую, Отто. Чётное число. А ещё лучше просто приоткрою входную дверь, поставлю пакеты в коридоре, загляну внутрь, чтобы своими глазами увидеть, как ты себя чувствуешь, заодно гляну черновик... Буквально на секунду, дальше порога не зайду. Обещаю.

Отто застыл. Его зрачки сузились до размера булавочной головки.

«Приоткроет дверь?!» — Эти слова сработали как катализатор.

В его воспалённом мозгу мгновенно вспыхнула картина: рука поворачивает ручку и открывается дверь, через проём которой с улицы врывается неконтролируемый сквозняк. Воздух, полный уличной пыли, выхлопных газов, спор плесени и микробов, вторгается в его стерильную прихожую, оседая на мебели грязным невидимым слоем. Скверна. Хаос. Инфекция.

— НЕТ! — Выкрикнул Отто. Крик изодрал горло. — Нет! Не смей!

— Отто, успокойся! Я же сказал, я не зайду...

— Никаких открытых дверей! — возмущался писатель. Его колотило. Он начал маниакально протирать поверхность стола локтем своего свитера, пытаясь стереть невидимые следы чужого голоса, просочившиеся через динамик. — Ты впустишь уличный воздух! Ты нарушишь герметичность моего дома! Если ты приоткроешь дверь хоть на миллиметр, микробы поднимутся в воздух и отравят всё внутри!

— Отто... — хотел успокоить его Ван, но попытка оказалась бесполезной.

— Мой текст не выживет в грязи! Моя рукопись не терпит вторжений! Если ты впустишь сюда сквозняк с улицы, я сожгу всё! Слышишь?! Я уничтожу черновики, я сожгу себя вместе с этим домом!

В трубке повисла тяжёлая, густая тишина. Ван умел работать с гениями, он знал, как справляться с их причудами, но сейчас он услышал нечто большее, это было явное обострение ОКР. Он услышал искреннее, животное безумие.

— Хорошо. Хорошо, Отто, — очень медленно и тихо произнёс агент. — Никто не тронет твою дверь. Я остаюсь в офисе. Ты победил.

— Я отправлю рукопись, когда она будет завершена, — ледяным тоном ответил Отто, тяжело дыша. — И запомни: больше не звони мне. Звонки только мешают.

Писатель не стал дожидаться ответа и сбросил вызов. Затем тщательно, до миллиметра, он выровнял телефон параллельно краю стола.

Связь была разорвана. Изоляция восстановлена. Два вызова за всю историю работы. Хотя бы чётное число.

Отто тяжело дышал, его ещё продолжало трясти. Мысль о внешнем мире вызвала приступ безумия. Он тяжело опёрся руками о стол и низко опустил голову, глядя себе под ноги. Ему нужно было отдышаться. Сосчитать до десяти. Выровнять пульс.

Но дыхание остановилось в лёгких. Там, на безупречно чистом, натёртом до блеска дубовом паркете, прямо возле его ботинка, виднелся след. Ошмётки засохшей уличной грязи сложились в грубый, ребристый отпечаток. Отвратительный, серый след. Точно такой же, какой он всего несколько абзацев назад заставил оставить чужака в своём черновике.

— Нет, — вновь потерял над собой контроль Отто, отшатываясь вместе со стулом. — Нет, нет, нет. Откуда он?!

След был реальным.

Паника ударила в его мозг с силой кувалды. След нужно было срочно стереть. Немедленно. В кладовке на первом этаже были чистящие средства и щётки.

Отто сорвался с места.

— Раз, два…, — зашептал он, делая нервные, выверенные шаги к двери кабинета. — Три, четыре, пять, шесть…

Он выбежал в коридор, маниакально следя за тем, чтобы ступать точно в центр паркетных досок.

— Семь, восемь.

Подойдя к лестнице, Отто замер на долю секунды, выравнивая дыхание, и поставил ногу на первую ступень. Предстоял счёт ступеней.

— Один, два…, — он начал спуск, вцепившись побелевшими пальцами в перила и приступив к отсчёту шагов. — Три, четыре. Пять, шесть…

Ритмичный счёт немного успокаивал мечущийся разум, но грязный след продолжал гореть перед мысленным взором.

— Девятнадцать, двадцать. Двадцать один... двадцать два.

Он коснулся пола первого этажа. Идеально. Ровно двадцать две ступени.

Отто развернулся и, возобновив счёт шагов, направился к кладовке. Распахнув дверцу, он схватил тряпки, бутылку с хлоркой и жёсткую щётку. Сжав их в руках, он бросился обратно наверх.

— Один, два…, — он тяжело ступал на каждую доску, задыхаясь от спешки, но маниакально соблюдая последовательность. — Три, четы...

Вдруг Отто споткнулся, судорожно вцепившись свободной рукой в перила, чтобы не рухнуть назад. Бутылка с химией булькнула.

Сердце оборвалось. Ритуал испорчен.

Продолжать было категорически нельзя. Сдавленно зарычав от бессильной ярости на самого себя, Отто развернулся и послушно спустился обратно на первый этаж.

Он встал перед нижней ступенью. Грязный след там, наверху, жёг его сознание, время уходило, но он заставил себя замереть на несколько драгоценных секунд, чтобы выровнять сбившееся дыхание и вернуть пульсу правильный такт.

— Один, два…, — начал он заново, жёстко, всей стопой впечатывая шаг в каждую ступень. — Три, четыре. Пять, шесть...

Наконец он поднялся на второй этаж.

— Двадцать один, двадцать два!

Ворвавшись в кабинет, он рухнул на колени прямо перед мерзким следом. Отто дрожащими руками свернул крышку и щедро плеснул едкой жидкостью на паркет.

Резкий химический запах ударил в нос, но Отто словно не замечал этого.

— Раз, два, — бормотал он, яростно втирая щётку в дерево. Движения были рублеными, строго по два рывка. — Раз, два! Раз, два!

Он тёр пятно, будто это какая-то мировая проблема, требующая немедленного решения. Химия пенилась, выводя след.

— Чисто... должно быть идеально чисто... — хрипел он, не останавливаясь ни на секунду.

Лишь когда от следа не осталось ничего, к нему вернулось подобие контроля. Тяжело дыша, Отто насухо вытер паркет. Химию и щётку он педантично убрал на место. Грязную тряпку бросил в отдельный пакет, затянул его на два узла и опустил в мусорное ведро.

Затем Отто направился к раковине. Включив обжигающе горячую воду, он взял кусок антибактериального мыла и начал намыливать кисти.

— Раз, два, три, четыре, — зашептал он, с остервенением растирая кожу. Он методично и упорно промывал каждый палец, счищая невидимые остатки грязи и химии, пока кожа рук не приобрела болезненный красный оттенок. Ополоснув руки ровно четыре раза, Отто насухо вытер их чистым полотенцем.

Чистота была восстановлена.

Единственным спасением от этого мира было возвращение к тексту. В мире Нила он был всемогущим. Там он контролировал всё.

Он опустился на стул, взял перьевую ручку, обмакнул перо в чернильницу, склонился над страницами и, чувствуя, как его пульс замедляется, обретая ровный, чётный ритм, продолжил выводить слова:

«…Но вдруг вновь раздался стук в дверь.

Этот наглец решил испортить мне весь день своими визитами, — подумал Нил — если он продолжит задавать свои глупые вопросы, то я буду вынужден…

Нил вновь провернул замок и распахнул входную дверь.

На крыльце никого не было. Улица была пуста и спокойна. А прямо на пороге лежал длинный деревянный ящик.

Скульптор опустил холодный взгляд на посылку. На шероховатом дереве не было ни почтовых штампов, ни обратного адреса, ни имени отправителя — только его собственный адрес.

Нил искренне не любил сюрпризов, предпочитая предсказуемость.

Затянув ящик за порог в прихожую, он раскрыл боковые замки ящика, приподняв деревянную створку. Внутри находился кокон из крафтовой бумаги, а сверху лежала записка: «Вашим куклам не хватало идеального стержня. Подарок от анонимного поклонника. Превзойдите себя, мистер Мод».

Нил аккуратно отложил узкий клочок плотной бумаги. Его взгляд немедленно вернулся к содержимому ящика. Под слоями шуршащей крафтовой бумаги скрывался каркас для ростовой скульптуры. Это была не обычная основа из ПВХ, которую он привычно использовал в качестве базовых опор. То, что лежало перед ним, было подобно скелету, высеченному из дерева, но структура которого не была похожа на известные ему породы. Материал имел насыщенный, почти чёрный цвет и казался невероятно твёрдым.

Неизвестный даритель выточил каждую деталь с ювелирной точностью. Суставы были скреплены скрытыми штифтами, которые двигались совершенно бесшумно. Нил осторожно приподнял «руку» деревянного скелета — она согнулась в локте с поразительной плавностью.

Оставив ящик и упаковочную бумагу в прихожей, которые он решился убрать позже, Нил аккуратно поднял каркас и понёс его к двери, ведущей в подвал. На удивление, скелет оказался куда легче, чем выглядел на первый взгляд. Глубокий, угольно-чёрный цвет и обманчивая монолитность материала предполагали вес хорошего морёного дуба, но в руках Нила конструкция ощущалась парадоксально лёгкой.

Весь последний год он работал над улучшенной формулой для своих фигур и теперь у него была превосходная основа для заливки.

Спустившись в лабораторию, он бережно уложил подарок на рабочую поверхность.

В последние месяцы он чувствовал некую творческую стагнацию. Его манекены — изящные, бесстрастные — были безупречны как изделия, но они оставались лишь безликими проекциями. Нил часами простаивал в гостиной, наблюдая за своими творениями, и осознавал: чего-то не хватает. Этим фигурам словно не хватало той неуловимой глубины, которая отличает живое существо от простого неодушевлённого предмета.

Совершенному стержню требовалась поистине грандиозная оболочка. Слова из записки пульсировали в его сознании ровным, гипнотическим ритмом: «Превзойдите себя».

Тогда появилась пугающая по своей простоте мысль. Если он стремится к абсолютному совершенству, то лучшим фундаментом, самым филигранным образцом анатомии является его собственное тело. Но не в его нынешнем, тленном состоянии, подверженном биологическому распаду, а в той очищенной, идеализированной версии, которую он хранил в своём воображении.

Маэстро решил увековечить самого себя — не как человека, а как эстетический идеал.

Это не было проявлением тщеславия. Он презирал собственное «я» так же сильно, как и любое другое человеческое существо. Нил смотрел на задачу, как на хирургическую операцию: нужно взять живое, несовершенное полотно и иссечь из него всё «лишнее». Морщины, следы усталости, микроскопические асимметрии — всё это было для него не просто особенностями внешности, а визуальным мусором, «скверной времени», которую он обязан был отфильтровать.