Свет сквозь щели

– Да, сынок, – говорит он. – Именно так.

А она смеётся громко. И тоже первый раз за день.

– Ну всё, – говорит она, давясь от смеха. – Теперь у нас в доме новое правило. Никаких матерных слов. Только белые пушистые зверьки.

Он смотрит на Сашу. Улыбается.

– Спасибо, Саша, что не сказал: «Овца».

– Овца!!! – громко и радостно кричит Саша.

Они оба заливаются смехом. Они оба устали, оба на грани. Но они здесь. И Саша здесь. И белые пушистые зверьки тоже.

– Сейчас момент истины. Попытаюсь сборку обновить с восстановленным файлом.

Пересобирает. Не проходит. Три ошибки.

– Бля…

И снова замолкает. Снова бьёт себя по губам.

Она смотрит на него, хитро улыбаясь.

– Что, Никит? Белый пушистый зверёк?

Он смеётся. Глаза мокрые от смеха.

– Ага. Жень, идите поиграйте ещё. А то я так не смогу. Мне как-то надо всё это восстановить. С помощью какой-нибудь матери.

– Какой матери? Чьей?

– Жень, ты что, не поняла?

Она замолкает на секунду. Потом догадывается. Потом снова заливается смехом.

– Ты, – она вытирает глаза от смеха. – Ты… невозможен.

Он смотрит на неё. Потом взгляд останавливается на тетради на столе. Несколько секунд молчит.

– Нет, шутки шутками, но я бы… наверное, хотел, чтобы мата стало меньше. Понимаю, что сразу так не избавлюсь. Но хотя бы постепенно. Без крайней необходимости. Через тех же белых пушистых зверьков. Поможешь?

Она удивляется. Но не спрашивает, что и почему. Просто кивает.

– Саша, бери игрушки, пошли в комнату. Будем дальше заниматься.

Она берёт со стола тетрадь.

– Я возьму? – спрашивает она. – Думаю, тебе сейчас всё равно не понадобится.

– Да, да, бери, – кивает он.

Саша собирает в охапку своих животных, и они уходят в комнату. Он продолжает восстанавливать.

Они заходят в комнату Саши. Он бежит к своему столу, словно уже готов продолжать заниматься «Да» и «Нет» дальше. Но она спрашивает:

– Саш, порисовать хочешь?

– Хочешь.

«Как бы я была рада, если бы он сказал просто слово “Да”. Но или хотя бы “Хочу” в нужном лице. Но… что имеем».

Она даёт мальчику раскраску и карандаши. Обычно они раскрашивают вместе, потому что всё приходится проговаривать. Но сейчас она всё делегирует Саше на его усмотрение. Даже если он раскрасит солнце в чёрный цвет, потому что это его любимый. Почему так? Знает только Саша.

Она присаживается на кровать. Открывает тетрадь на той самой странице. Письмо. Снова режут глаза эти строки.

«Я перенесла на тебя опыт с первым мужчиной. И хоть я понимала, что ты не он, я всё равно не смогла справиться. Хоть ты и не тот, кто сделал мою первую близость испытанием, кто переложил свой страх на меня, будто я уже тогда должна была быть сильнее и всё вытерпеть одна. Ты не сделал первую близость болью, которую я должна была терпеть одна и молча».

Она поднимает к потолку глаза, в которых уже успело защипать.

«Зачем я это читаю?

Я с десятого класса несу это в себе. С того самого дня, когда я решилась... Когда родители Вити на дачу уехали. Была такая любовь, как тогда казалось. Нет, я понимала, чем всё кончится. Ещё когда в гости к нему шла. Он за две недели до того уже говорил мне, пока мы в парке целовались, как он хочет меня всю. Как он каждую ночь прижимает к себе одеяло и представляет, что это я.

Как я тогда боялась. Я знала, что будет больно, но представить не могла насколько.

И установки эти… От родственниц. Той же двоюродной бабушки, сделавшей чертову тучу абортов, потому что в их время это был чуть ли не единственный способ контрацепции. Установки, что секс – это что-то непотребное. Что надо это только мужчинам. Что они вообще любить не умеют. Им только это надо.

А я-то Витю любила. Или мне так казалось тогда. Значит, должна была доставить ему удовольствие.

Но какой ценой это вышло. Как же мне было страшно. Я так стеснялась, пока он снимал с меня одежду. Сам он разделся потом.

Чувствовала вину перед мамой. Будто преступление совершаю какое-то.

А что он? Испугался возможной крови на простыне. Типа его родители узнают. Сел на стул. И попросил меня сесть сверху. В какой-то культуре, где-то я слышала, девушки перед свадьбой так на деревянную статую садились. Я, если честно, не знаю, что хуже. Но для меня это был ад. Темнело в глазах от боли. Он шептал: “Не кричи.” А я и заорать не могла. Он делал вид, что так и надо. Крови, кстати, не было. И Витя ещё предъявил мне, что я не была девочкой. Пару раз ещё у нас было. Я от боли каждый раз корчилась. А потом Витя понял, что не любит меня. Вот так вот. Офигеть.

И потом… всегда было больно. Был ещё один парень, а потом уже Никита. И до сих пор больно.

Первое время с Никитой на страсти и влюблённости как-то получалось. Пыталась абстрагироваться. Но сейчас-то какая страсть? Постоянная усталость, постоянные мысли о Саше. И всё вот это.

Он обижается, что я в постели не такая. А я ему не рассказывала. И не знаю даже, как заговорить об этом. В связи с чем? Типа “Никит, хочешь расскажу, как у меня в первый раз было?” Бред.

Но наверное, как-то нужно».

Она откладывает тетрадь в сторону. Саша продолжает раскрашивать. В руке, естественно, чёрный карандаш. Она ещё несколько секунд сидит и смотрит перед собой.

«А может, и хорошо, что я читаю это. И даже шершни не зря оказались. Без них бы мы точно этого не нашли. Молодец она всё-таки, писала об этом. Жаль, мы её имени не знаем. И даже не знаем, жива ли она, жив ли её сын, что с ними сейчас. Но всё же, спасибо тебе, мама Лёвы. Спасибо, что написала».

Она подходит к Саше. Ну конечно: чёрное солнце, чёрные цветы, чёрный дом. Она забирает у него раскраску. И тут же ловит своё отражение в зеркале на стене.

«Господи, на кого я похожа… До тридцати была девочка-девочка, а теперь… Лицо отёкшее, вечные круги под глазами. Под моими когда-то красивыми голубыми глазами. Раньше люди даже думали, что я ношу цветные линзы. Но нет, это мои настоящие… Теперь они какие-то не такие, больше серые. Или просто в них нет жизни. Да и где взять эту жизнь? Хорошо хоть, морщин ещё нет, на лбу только залом какой-то. И талия… куда-то расплывается. Раньше сорок второй размер носила, а сейчас и сорок четвертый иногда мал бывает. Волосы в этот пучок дурацкий вечно собраны, хорошо хоть клочьями не лезут… А могли бы… С моим образом жизни, с недосыпом, со стрессом, всё время как на вулкане. Нормально поесть не всегда получается, перекусываю на ходу. А потом я что-то от врачей хочу, которые не могут понять, что у меня с уровнем железа. Да и сигаретами балуюсь… Что тут хорошего можно ждать?»

Она моргает, отгоняя мысли, и снова смотрит в раскраску, на страницу, где всё раскрашено чёрным. Потом переводит взгляд на сына, который продолжает сидеть за столом и слегка покачиваться.

– Саша, какого цвета солнце?

– Жёлтое.

– Ну а почему ты тогда чёрным раскрасил?

Молчание. Понятно, что он не ответит. Ну… пусть так будет.

– Ладно. Давай возьмём другую картинку и вместе раскрасим. Только выберем, что попроще.

Она открывает страницу, на которой два человечка держатся за руки. Один побольше – скорее всего, тётенька. Другой поменьше – мальчик.

– Вот, Саша, смотри. Пусть это будем мы. Это мама, а это Саша. Давай их раскрасим. Кого выберешь?

Саша показывает пальцем на большого человечка.

«Скорее всего, для него это просто контур. Он не сможет так абстрагироваться. Мама же здесь сидит, рядом с ним, как она может быть на бумаге, да ещё так странно выглядеть. Ну… и пусть. Буду всё равно считать, что он выбрал меня».

– Спасибо, Саш, – грустно улыбается она. – Раскрась маме платьице синим.

И Саша берёт синий карандаш. И они сидят вместе. Он раскрашивает, она подсказывает. Просто мама и сын. Просто двое рядом.

– Молодец, – шепчет она. – Какое красивое платье у мамы получается…

«В цвет когда-то красивых маминых глаз… Впрочем, такие же глаза и у Саши, так что можно сказать, что и в цвет его глаз. Глазами он в меня, волосами – в Никиту. Пепельный блондинчик, волосы вьются. Никита уже, конечно, не пепельный блондин, с возрастом стал скорее русым, но на детских фотографиях именно такой… Каким бы Саша был красивым подростком позже, как бы нравился девочкам. Но нет… У него никогда не будет девушки. Не будет той любви, что была у нас… Никогда.»

Примечания