- -
- 100%
- +
1
Тридцать тысяч мне нужны были не «когда-нибудь», а до пятницы, потому что в пятницу коллекторы перестают говорить и начинают приходить.
Брат молчал уже четвёртый день. На его кухне стояла кружка с засохшим кофе и лежала квитанция, которую я сначала приняла за коммуналку. Потом прочла строчку «долг крови, дом на Грязной, 13» и поняла, что либо это шутка очень больного человека, либо мне пора перестать быть старшей сестрой «на расстоянии».
Дом на Грязной существовал. Я это знала, потому что в детстве нас водили туда за руку и говорили: не смотри в окна на втором этаже.
Я посмотрела.
Во втором этаже горела одна лампа. Дверь открылась раньше, чем я постучала.
— Алина Соколова, — сказал он. Не спросил. — Ты пришла платить чужой счёт. Это мило и глупо.
Он был выше меня на голову, тёмные волосы собраны так, будто ему всё равно, как он выглядит, пока не смотрят. Смотрели. Глаза — не чёрные, а того цвета, какой бывает у чая, если заварить его слишком крепко и забыть. На шее — тонкий шрам, похожий на нитку.
— Где Илья? — спросила я.
— Жив. Пока ты здесь.
В прихожей пахло сырым деревом и полынью. На столе лежал договор. Бумага была новой, чернила — нет. В графе «предмет» стояло: *тринадцать ночей. Память по выбору Хранителя. Тело не изымается. Имя остаётся.*
— Что значит «память по выбору»?
— Каждую ночь я забираю один кусок. Утром ты не вспомнишь, зачем боялась. Это облегчает сделку.
— А если я откажусь?
Он слегка наклонил голову.
— Тогда в пятницу за братом придут не коллекторы.
Я подписала. Рука не дрожала. Дрожал воздух вокруг подписи — как от жара.
Он коснулся пальцами моего горла, там, где бьётся жилка. Жгло коротко, остро, как от ледяной воды. Когда я посмотрела в зеркало над вешалкой, на коже темнел тонкий знак: круг, внутри — птица с оборванным крылом.
— Печать, — сказал он. — Чтобы ты не сбежала раньше срока. И чтобы другие не взяли то, что уже моё.
— Я не ваша.
— Пока что ты — моя ночь. Этого достаточно. Меня зовут Кириан. Можешь не запоминать. Я запомню за двоих.
2
Комната была на втором этаже. Та самая, в которую нельзя было смотреть.
Кровать одна. Окно в сад, где яблони росли криво, будто им запретили быть красивыми. На тумбочке — графин и записка его почерком: «Вода не считается едой. Еду я принесу. Не открывай шкаф».
Я открыла шкаф.
Внутри висели пальто разных лет и одно детское красное — моё. Я узнала пуговицу, которую когда-то оторвала зубами. Пальто пахло нафталином и двором девяностых.
Кириан стоял в дверях, держа поднос. На подносе — суп и хлеб, как в больнице, только хлеб был тёплый.
— Я же просил.
— Вы просили человека, который продаёт память. Логика хромает.
Он поставил поднос. Не подошёл близко. Смотрел на пальто так, будто оно его ударило.
— Это не твоё, — сказал он тихо.
— Это моё. Я помню пуговицу.
— Пока помнишь.
Ночью он пришёл без стука. Сел на край кровати. Руки сложил, чтобы я видела: он не будет хватать.
— Первая память, — сказал он. — Выбери сама. Или выберу я. Обычно выбираю я.
— Заберите день, когда я первый раз солгала маме.
Он усмехнулся уголком рта.
— Слишком мелко. Мне нужно то, на чём держится твоя злость. Иначе печать не сядет.
— Тогда заберите день, когда отец ушёл.
Кириан закрыл глаза, будто слушал радио в другой комнате. Потом кивнул.
— Ляг. Смотри на меня. Если отведёшь взгляд — вырву криво, останется дыра.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.