Корона из костей и пепла. Книга 2. Беатрис
- -
- 100%
- +
Как только они скрылись по разным сторонам коридоров за разными поворотами, я накинула на себя капюшон так, чтобы не было видно лица — ни к чему, чтобы про Императрицу распускали слухи — и двинулась прямиком к потайному ходу, который вёл в катакомбы.
Капюшон из тонкой, но плотной шерсти скрыл не только лицо, но и часть обзора. Мир сузился до полоски мрамора перед моими ногами. Я шла быстрее, шаги теперь отдавались эхом в узком, сыром проходе.
Здесь не было позолоты. Здесь был голый камень, потёки влаги на стенах, запах плесени и земли. Реальность. Та самая, которую так тщательно прячут под коврами наверху.
Катакомбы были кишками дворца. По ним текли отходы, секреты, трупы.
* * *
У входа к Торнхиллу стояли двое его людей. Не рыцари в сияющих латах, а что-то приземистое, в тёмных кожаных одеждах, с глазами, как у сторожевых псов. Они оценивающе скользнули по мне взглядом — они видели во мне не Императрицу, а покупателя.
Очередного клиента.
В их взгляде не было подобострастия, только холодный расчёт. На мгновение мне это даже понравилось. Честная грязь лучше лживого глянца.
Я не сказала ни слова. Просто кивнула в сторону двери. Они обменялись быстрыми взглядами. Очевидно, меня ждали. Наверняка, Торнхилл предупредил их о визите «важной особы». Но даже он, наверное, не сказал им, кто я.
Для них я была просто богатой стервой, пришедшей купить экзотического питомца. Это устраивало всех.
Один из них молча отворил массивную дверь, обитую тёмным деревом.
— Вас ожидают внутри, милости просим.
Я кивнула, не удостоив их взглядом, и перешагнула порог. За моей спиной дверь закрылась с мягким, но чётким щелчком.
Воздух внутри был ещё гуще. Пахло ладаном, пылью, потом и… зверем. Не просто животным, а чем-то большим, диким, запертым. Я почувствовала этот запах на языке, едкий и возбуждающий.
Так пахла сила. Грубая, необузданная.
Торнхилл уже ждал меня. Деланно улыбнувшись, он произнёс:
— Моё почтение, Ваше Высочество. Как добрались?
Я метнула в него холодный яростный взгляд, скинув капюшон:
— Сносно. Ближе к делу, мой расчётливый друг, моё время очень дорого стоит.
Торнхилл чуть не подпрыгнул от чего-то, что было похоже на азарт:
— Смею заверить, госпожа, что у меня есть то, что Вам точно придётся по нраву. Касиэль. Очень сильный зверолюд — пантера, сильнее и крупнее обычных, знает, что такое арена, но есть одна деталь… Он немного не готов, мне ещё нужно с ним поработать, моя госпожа…
На мгновение меня захлестнула ярость. Как он, этот жалкий торговец нечистотами, может предлагать мне что-то, что не готово?! Но нет, казнить его пока нельзя, он ещё нужен.
Думай, Беатрис…
Я вздохнула и ответила:
— Пантера — это хорошо. Извольте объяснить, граф Торнхилл, в чём будет заключаться эта работа? И сколько нужно времени, чтобы эта пантера стала моей? Помните, что цена — не важна.
Он замялся на секунду и слащаво произнёс:
— Моя госпожа, не стоит Вам знать, что это за работа… Вы ведь пришли за товаром…
Достал, выкидыш крысолиса. Я не дала ему договорить:
— Вы смеете предлагать мне то, чего у Вас самого ещё нет. Ни зверолюда, ни кого-либо ещё. Видно, мне стоит поискать другого, более ответственного торговца, у которого есть товар и он сам хочет получить оплату…
Торнхилл замахал руками:
— Нет, он есть. Но мне нужно немного времени, чтобы он стал более… послушным. Вы же не хотите, чтобы он разорвал Вас в клочья, потому что у него плохое настроение?
О, а вот это интересно. С этим можно работать. Сильный и безрассудный зверолюд-пантера, который и правда может разорвать меня в клочья. Что ж, у меня есть дела поважнее, чем воспитывать эту зверушку. Так и быть, пусть делает всю грязную работу за меня:
— Так вот как… Хорошо. Тогда у Вас есть три недели. Если не успеете его подготовить — к вечеру последнего дня к Вам придут не гонцы с авансовым платежом, а… Ну, скажем, мои посланники, которые не терпят проволочек даже на минуту. И у них… Свои методы, граф. Смею надеяться, дражайший мой торговец, что Вы уловили суть. У Вас три недели. Начала четвёртой лично для вас может не наступить, если не справитесь, граф.
Я ушла, оставив его думать. Это иногда полезно. Пусть попробует. И направилась обратно, в свою тюрьму, которую вынуждена называть «домом».
Мысль о том, что сделка заключена, что в мире теперь есть существо, которое совсем скоро может стать орудием хаоса, согревала изнутри. Кулон на груди отозвался на эту мысль лёгким, тёплым пульсированием.
Неплохо, — словно сказал он. Но не увлекайся грубой силой.
Я мысленно фыркнула. Не учи учёного. Но внутри понимала — он прав. Касиэль был инструментом. Важным, но не конечным. Конечным инструментом была я сама. И Разломы, которые я должна была открыть.
* * *
Вернуться в свои покои после той комнаты с клеткой было всё равно что нырнуть из кипящей лавы в стоячую, болотную воду. Тишина здесь была иной — не деловой, а ледяной. Воздух, напоённый ароматами моих духов, казался теперь удушающим.
Я стояла посреди комнаты, дыша этой мёртвой роскошью, и чувствовала, как контраст душит. Там, внизу, — грубая, пахнущая жизнью (пусть и изуродованной) реальность - сделки, силы, риски. Здесь — выхолощенная, стерильная красота, за которой ничего нет.
Кроме ненависти.
Это чувство было единственным, что связывало эти два мира. Она была мостом между болотом и склепом.
Я отцепила кулон и швырнула его на туалетный столик. Камень звякнул о поверхность, сверкнув оттуда ядовитым золотым глазком.
Пусть полежит. Пусть остывает его демоническая болтовня.
Мне не хотелось слышать его одобрение или советы. Мне нужна была тишина. Своё решение. Свой страх, который я никогда не признаю даже перед собой. Страх, что трёх недель не хватит. Страх, что Торнхилл обманет. Страх, что я не успею.
Но страх был слабостью. А слабость нужно давить. Я давила его ненавистью. Ненависть была надёжнее.
Платье снималось с сопротивлением, будто не желая отпускать дневной гнёт. Каждый крючок, каждую шнуровку я расстёгивала сама, не желая звать фрейлин. Их пальцы, их дыхание были бы сейчас осквернением. Они не видели того, что видела я. Сама переоденусь к ужину.
Ткань, тяжёлая и дорогая, наконец сползла с плеч и упала. Я стояла в корсете и нижней юбке, чувствуя, как кожа дышит после долгого заточения. Свобода была относительной. Корсет всё ещё сжимал рёбра.
Но это было уже что-то. Маленькая победа над днём.
Наконец, бархат с шелестом упал к ногам, тяжёлая, фиолетово-чёрная лужа. Корсет последовал за ним. Ничего, поужинают без моего присутствия, а свой стейк я могу съесть и в своих покоях. Императрица — мне можно… Я вдохнула полной грудью, и воздух, ворвавшись в лёгкие, показался едким.
Слишком много воздуха для такого дня.
Я стояла почти нагая перед огромным зеркалом. Тело было белым, почти прозрачным на фоне тёмного паркета. Следы от шнуровки корсета красными полосами пересекали кожу на талии и спине. Кожа была горячей, чувствительной.
Боль напоминала, что я жива. Что я всё ещё могу чувствовать.
«Игла» лежала у моих ног, тихо, недвижно. Даже как-то жалко, как будто её выбросили, посчитав швейной принадлежностью. Я бережно подняла её и положила рядом с кулоном.
Сталь и камень. Два моих союзника. Один — холодный и верный. Другой — тёплый и предательски манящий.
Я смотрела на них, лежащих рядом на тёмном дереве. Два источника силы. Одна — простая, честная, смертоносная. Другая — сложная, двусмысленная, ведущая в пропасть.
Мне были нужны обе. Без «Иглы» я была бы беззащитна в мире людей. Без кулона — бессильна против самого мира. Мы подходили друг другу.
Я подошла к окну. На дворе сгущались сумерки, окрашивая сады в грязно-лиловые, синеватые тона. Где-то там, за этими стенами, ехал в новую клетку Касиэль.
Мой будущий инструмент хаоса.
Мне показалось, что мы с ним должны были стать союзниками. Он тоже, судя по всему, не очень любил людей.
Уголок губ дрогнул в подобии улыбки. Не радости.
Предвкушения.
Сделка была заключена. Цена — астрономическая, но не деньгами. Ценой был ещё один шаг вглубь той трясины, из которой уже не выбраться. Ценой было знание, что теперь у меня есть не просто «зверь».
У меня есть сообщник.
Сообщник. Да, пусть будет так. Не орудие, а сообщник. Так легче. Так… честнее. Мы оба были жертвами этой системы. И мы оба собирались её уничтожить. Разными путями, с разными целями, но уничтожить.
В этом был странный, извращённый родственный дух братства.
Я потушила все свечи, кроме одной. Легла в холодную постель. Прижалась лбом к прохладной шёлковой подушке.
Пламя единственной свечи отбрасывало на стены и потолок гигантские, пляшущие тени. Я закрыла глаза, прислушиваясь к треску свечи.
Это была лучшая колыбельная.
За стеной послышалось сдержанное покашливание — Кассиан возвращался к себе. Мило похрапывать. Мечтать, наверное, о том, чего он пока не мог сделать в плане Империи, о том, как его Императрица нежна и покорна.
Его шаги за стеной были тяжёлыми, уверенными. Шаги хозяина. Шаги того, кто думает, что контролирует мир.
Пришлось встать — негоже встречать Императора в постели, отвернувшись в стенку носом. Даже если ты — Императрица.
Конечно же, он заглянул в мои покои. Увидев, что я стою, почти нагая, он тихо и с уважением произнёс:
— Моя Императрица, Вы порадуете меня сегодня своим вниманием? Или Вам нездоровится? Позвать лекаря или жрецов, моя дорогая?
Ох, ни тех, ни других мне не надо.
— Мой благородный Император, мне нездоровится… но не стоит обременять этим пустяком лекарей или жрецов. Я немного устала, только и всего. Прости меня, мой нежный зверь, но я лучше сегодня побуду у себя, если мне позволено, конечно…
Он смотрел на меня и на моё платье у ног, раскинувшееся фиолетово-чёрными волнами, и я видела, слышала и чувствовала, как он желает моего тела.
«Пусть видит то, чего не получит сегодня. Пусть помнит, что даже нагое тело Императрицы — неприкосновенно, если на то её воля» — какая хорошая мысль…
Император Кассиан тяжело вздохнул и, пожелав мне ясных снов, ушёл в свои покои, тихо затворив за собой дверь.
Глава 2
Я проснулась от мысли о том, что сегодня ночью Его присутствие ощущалось несколько иначе — более длительное, нежели всегда. Из темноты не хотелось вырываться — в темноте свет не резал глаза, и это было даже приятно.
Но… Предстоит большая работа, которую надо выполнить. И, смею верить, когда всё закончится, моих глаз более не коснётся свет этого проклятого солнца…
Я услышала его голос. Сегодня он особенно громкий. «Слеза Демона». Куда же я без твоей тёплой указки…
Я лежала неподвижно ещё несколько мгновений. За тяжёлые бархатные шторы просачивался первый утренний свет, рисуя на стенах причудливые узоры. В этом полумраке покои казались не обиталищем императрицы, а подобием усыпальницы.
Правильно. Надо привыкать быть как можно ближе… К концу.
Откинув покрывало, я села в постели. Холод утра обжёг обнажённые плечи острыми иголками, но я не поёжилась.
Три недели до полнолуния. Чуть меньше месяца до того, как Торнхилл сломает пантеру… Или сам станет «добычей». Только уже моей.
Эта мысль повторялась в голове как мантра. Скоро. Очень скоро всё начнётся.
Я коснулась паркета босыми ногами. Прикосновение отозвалось острой болью, пробегающей от пяток до самых кончиков пальцев, но мне это нравилось. Боль пробуждала, напоминала о клятве мести, которую я дала после того, как мою семью уничтожили, как болотных ползунов.
Каждый шаг по холодному полу был напоминанием о том, что я жива, и значит — я справлюсь.
Кулон лежал на туалетном столике там, где я его оставила ещё вечером, но даже через всю комнату я чувствовала его манящий зов. Словно живое сердце, пульсирующее в ритме древних заклинаний.
Я взяла кулон в ладони, и демоническое тепло тут же разлилось по коже — сначала нежно, почти ласково, затем всё настойчивее. Оно поползло вверх по руке, словно живая змея, достигло плеча, скользнуло к груди и сжало сердце в тёплом, почти нежном кольце.
На мгновение мне показалось, что я слышу второе сердцебиение — не своё, а Его. Более медленное, древнее, пропитанное мощью тысячелетий.
— Ещё на шаг ближе к цели, моя путеводная нить. Пора.
Голос не звучал извне — он был прямо в сознании, бархатный, низкий, пропитанный силой, перед которой хотелось преклониться, и ненавистью, от которой хотелось сбежать. В нём слышалась насмешка того, кто наблюдает за суетой смертных с высоты бесконечности.
«Три недели», — мысленно ответила я, застёгивая цепочку на шее. Камень лёг на грудь, и его пульс слился с моим, создавая единый ритм. Я чувствовала, как эта энергия наполняет меня, моё тело, но продолжает пожирать душу.
Если от неё вообще что-то осталось.
— Всё идёт по плану, — голос стал острее, ощутимее.
— Торнхилл сломает пантеру. Зверь станет твоим орудием. Но помни, Беатрис — грубая сила лишь молот, раскалывающий оболочку. Истинная работа начнётся, когда Тьма воцарится, и ей нужно будет управлять.
«Благодарю за напоминание, Архивариус. Ты всегда так внимателен ко мне», — подумала я в ответ, создавая ещё одну завесу, через которую Он пока ещё ни разу не пробирался. У меня попросту почти не осталось сил. Но никому нельзя об этом знать.
Тихий смех прокатился по сознанию — липкий и тёплый, как мёд, смешанный с ядом. В нём чувствовалось не только веселье, но и предвкушение хаоса, который мы вскоре принесём в этот упорядоченный мир.
— О, ты так восхитительно самостоятельна, Императрица. Но я бы хотел напомнить о разнообразии. Мне кажется, ты давно не общалась со своей… семьёй, не так ли, моя колкая льдинка?
Я сжала кулон в ладони так сильно, что острые грани впились в кожу, но крови не было. Камень не ранил — он метил.
«Ты, как всегда, прав. Разнообразие точно будет, мой Повелитель».
— Слова твои — музыка для меня. Я скоро вернусь, Беатрис. Приятно иметь с тобой дело.
Голос умолк, оставив после себя лишь слабый аромат серы и пепла. Я разжала ладонь — на коже остались красные отметины от граней кулона, но они уже бледнели.
Подойдя к зеркалу, я внимательно изучила своё отражение. Идеальная Императрица смотрела на меня с поверхности полированного серебра — лицо спокойное, благородное, полное достоинства.
Но я видела то, что скрывалось за этой маской: холодную ярость, терпеливо ожидающую своего часа, и жажду разрушения, которая с каждым днём становилась всё сильнее.
* * *
Малая столовая встретила меня привычной картиной императорского единства — той самой игрой, которую мы разыгрывали каждое утро с безупречной, отработанной до автоматизма точностью. Массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, серебряная посуда, отражающая утренний свет, свежие фрукты и выпечка — всё это создавало иллюзию семьи и процветания государства.
Но я видела правду, скрытую за этим фасадом: каждый сидящий здесь человек был жалким рабом своих страхов, амбиций и обязанностей. Каждый играл роль, назначенную ему судьбой или обстоятельствами.
И каждый ненавидел эту роль по-своему.
Император Кассиан III, убийца моего отца, сидел во главе стола, и даже сейчас, за завтраком, его осанка оставалась безупречно прямой — спина как стрела, плечи развёрнуты, подбородок слегка приподнят. В свои сорок семь лет он всё ещё выглядел грозным воином: высокий, с мощным каркасом мышц, сохранившимся со времён активной военной службы.
Каждый его жест говорил о привычке командовать, о том, что он никогда не сомневается в своём праве решать чужие судьбы.
Тёмные волосы, густо тронутые благородным серебром у висков, были аккуратно зачёсаны назад. Но в этой седине я видела не мудрость возраста, а бочки крови, пролитой ради власти. Его лицо с резкими, чёткими чертами было изборождено морщинами, но это были не морщины смеха — это были борозды постоянного напряжения, след десятилетий правления железной рукой.
Острый взгляд серых глаз скользил по донесениям с той же беспощадностью, с которой он когда-то рассекал врагов мечом на поле боя. В этих глазах не было ни капли тепла — только холодный расчёт и готовность уничтожить любого, кто встанет на пути к цели.
«Как же ты постарел... Но это тебе даже идёт, мой Император. Ничего, скоро вся твоя голова станет белой… Или — красной. От крови».
Принцесса Роза, двадцатидвухлетняя дочь императора, сидела по правую руку от отца, и в каждом её движении чувствовалась осторожная наблюдательность. При своём не очень высоком росте и слегка полноватой фигуре она могла бы показаться обычной придворной дамой, увлекающейся сладостями и романами.
Но стоило взглянуть в её карие глаза, прищуренные в гримасе внимательности, как становилось ясно — перед тобой острый, расчётливый ум, способный разгадать самые сложные интриги.
Её густые тёмно-русые волосы были заплетены в тяжёлые косы толщиной с мужскую руку — не изысканная придворная причёска, призванная подчеркнуть женственность, а символ природной силы. Роза не тратила время на пустые украшения.
Хоть в чём-то мы с ней похожи.
Сейчас она неторопливо намазывала булочку маслом, но я видела, как её взгляд постоянно возвращается к каждому из сидящих за столом. Она смотрела на всех так, как непозволительно было смотреть принцессе, выстраивая невидимые карты влияния и зависимостей.
Что ж, думаю, ей стоит напомнить об этикете.
«Слишком умная девочка. Она подозревает, что что-то не так... но пока не знает что именно. Это её слабость — подозрение без доказательств. Таких глупостей никто не воспринимает всерьёз. Да и её природа против неё — кроме папеньки никто не заплатит за её слова и медной кроны. А вот за тело — могут и золотыми расплатиться…»
Девятнадцатилетний принц Дэмиан сидел в углу стола, практически растворившись в тени. Его хрупкое телосложение делало его похожим скорее на библиотекаря, чем на принца великой империи. Сутулость — результат бесчисленных часов, проведённых за манускриптами и алхимическими трактатами.
Отстранённое выражение лица и рассеянный взгляд ореховых глаз говорили о том, что его мысли в данный момент витают где-то в мире магических формул и научных гипотез. Его русые волосы небрежно падали на лоб — постоянный предмет недовольства отца, который требовал от сыновей строгого соблюдения «правил игры».
Пальцы Дэмиана машинально чертили что-то на салфетке — то ли руны, то ли формулы, только ему ведомые закорючки. Он был полностью поглощён книгой, которую читал даже за завтраком, изредка что-то бормоча себе под нос — воистину, умом тронулся, бедняжка…
«Безобидный мечтатель. Живёт в мире иллюзий и теорий. Посмотрим, как ты запрыгаешь, когда тебя станут поджаривать ещё живым. Может быть, тогда и повзрослеешь».
Дэмиан не был опасен. Всё равно что мышь против целой своры кошек. Даже клочка серой шерстки не останется.
Девятилетняя принцесса Марианна сидела между братьями, маленькая и хрупкая, казавшаяся младше, чем она есть. Её худощавое тело было словно готово раствориться в воздухе от одного резкого слова. Каждое движение выдавало глубокую неуверенность — она постоянно оглядывалась, словно ожидая неприятностей или что придёт добрый эльф и уведёт её за руку прямо в волшебный лес.
Наивная глупышка, жизнь которой стала смертью той, в чьей утробе она была зачата.
Светло-карие глаза, взгляд «забитого волчонка» — она испуганно рассматривала всех, избегая прямого контакта. В них читалась постоянная тревога, желание стать невидимой, исчезнуть, чтобы не причинить никому неудобств.
Тонкие тёмно-русые волосы были аккуратно уложены — причёска бедной родственницы, а не принцессы империи. Она крошила хлеб на мелкие кусочки, не притрагиваясь к еде, прижимая к груди мягкую подушку — своё постоянное утешение и защиту.
Будто бы подушка могла помочь.
«Даже иногда жаль эту "мышку". Но её можно приласкать — и тогда она пойдёт за мной туда, куда я ей скажу. Даже в пасть Разлома».
И наконец — мой главный источник энергии на сегодня. Двадцатипятилетний Александр сидел прямо напротив меня, и его поджарое, упругое тело было напряжено, как туго натянутая струна идеально настроенной арфы. В каждом движении чувствовалась сдерживаемая энергия — энергия воина, привыкшего решать проблемы мечом.
Его аристократически правильные черты лица были бы привлекательными, если бы не едва сдерживаемая неприязнь, которая портила весь его благообразный вид. Густые белые волосы были слегка взъерошены — верный признак того, что он провёл утро на тренировочном поле, выплёскивая свою горячую энергию в поединках с «тенями».
Пронзительные серо-зелёные глаза встретились с моими с неприкрытой враждебностью. В них полыхал огонь — не просто раздражение, а глубокая, выжигающая ненависть. Он ненавидел меня за то, что я заняла место его матери. За то, что я была его ровесницей. За то, что отец слушался меня больше, чем его.
«Да... пожалуй, ты. Именно ты, мой юный и горячий принц Александр, станешь обещанным разнообразием».
— Рада всех лицезреть в добром здравии, мой Император, принцы и принцессы, — произнесла я, входя в столовую и изображая улыбку Идеальной Императрицы. Эта маска почти срослась с моей кожей, а интонации были верхом изящества и дворцового этикета, за которыми никто и ничего не мог увидеть или почувствовать.
Я опустилась на своё место рядом с Кассианом, изящно расправив складки платья. Утренний наряд из тёмно-синего шёлка подчёркивал мой статус, но не выглядел вызывающе — идеальный баланс между элегантностью и скромностью.
Отклики были предсказуемы, как заученная пьеса: формальные кивки Розы и Дэмиана, едва слышный шёпот Марианны («Здравствуйте, Ваше Величество...»), сдержанный кивок Кассиана.
И красноречивое молчание Александра.
Кулон дрогнул, словно почуяв приближающуюся бурю эмоций. Камень нагрелся, прижавшись к коже на груди.
«Поиграем, наследный принц… Посмотрим, как ты сыграешь ЭТУ партию, "сынок"».
Я неспешно взяла чашку с чаем, отпила маленький глоток, наслаждаясь напряжением, которое уже начинало сгущаться в воздухе. Оно было почти осязаемым — густое, как мёд, сладкое, как карамель.
— Александр, дитя моё, — голос мой был тих, но отчётлив. Я слегка наклонила голову, изображая материнскую заботу. — Вы чем-то опечалены или кто-то посмел нарушить Ваш сон? Я вижу усталость в Ваших светлых глазах. Меня это удручает.
Я прекрасно знала, что он терпеть не может, когда я обращаюсь к нему как мать — это мне и нужно сейчас. Давай, принц, повесели меня.
Александр медленно поднял взгляд от тарелки, и в серо-зелёных глазах полыхнуло что-то хищное и опасное. Его пальцы сжали вилку чуть сильнее необходимого.
— Тронут заботой, Ваше Величество. Я прекрасно провёл эту ночь, бодр и полон сил.
Слова были вежливыми, но тон — ледяным, каждый слог отточен, как лезвие кинжала. В его голосе слышалось едва сдерживаемое презрение.
Роза застыла с булочкой на полпути ко рту, её карие глаза быстро метнулись между мной и братом. Дэмиан поднял глаза от книги, почувствовав нарастающее напряжение. Марианна сжалась ещё сильнее, вжимаясь в подушку, словно пытаясь соединиться с ней.
«Ха, вот так даже. Расстроил ты меня, Александр».
— Глаза матери видят больше, чем то, что можно выразить словами, — продолжила я, наклонившись вперёд и изображая искреннюю заботу. — Взрывы на полигоне слышны даже в моих покоях. Такие громкие и так много.
Я сделала небольшую паузу, давая словам впитаться.
— Вы слишком устали, должно быть, от бесконечных тренировок, видно, что Вы измотаны, дитя моё. Вам стоило бы больше заниматься дипломатией, а не слушать звон клинков. Далеко не все вопросы решаются грубой силой, сын мой. Для Вашего отца этот навык не менее ценен, чем владение оружием.
Воздух в комнате сгустился. Даже слуги, подающие еду, замерли, чувствуя нарастающую опасность.
Александр медленно отложил вилку. Его движения стали напряжённо-контролируемыми — верный признак того, что внутри бушует ураган. Пальцы сжались в кулак, костяшки побелели.
— Дипломатия? — повторил он тихо, слишком тихо. — Вы считаете, что защитить Империю можно только лишь красиво обманывая и выстраивая башни из ненужных слов?
В его голосе появилась опасная нотка, и я почувствовала, как кулон буквально вибрирует. Демоническая энергия пульсировала в такт моему пульсу.
«Умничка, отлично, продолжай, мой вспыльчивый. Какой взгляд, какие глаза… даже возбуждает».
— Я считаю, — голос мой стал почти шёлковым, мягким, как прикосновение кашемира, — что будущий Император обязан уметь не только красиво размахивать клинком на поле боя, но ещё и виртуозно применять клинки слов, которые могут ранить не хуже меча, сын мой.