Кроты

ПРОМЗОНА

Там, где раньше властвовал только тундровый ветер, завывая в ржавых трубах и в трещинах бетонных стен, обосновались люди. Старый пищевой завод переродился в иллюзию дома для тех, кому больше некуда было идти.

Пыльный склад завода освещали несколько керосиновых ламп; их света едва хватало, чтобы различить очертания предметов. Трое мужчин пребывали там в тишине, если не считать редкие шорохи мышей и свист сквозняка из приоткрытых ворот. Один из присутствующих — военный дезертир лет тридцати с осунувшимся лицом. Он давно зарос густой щетиной и словно бравировал своим прошлым: все еще носил застиранный армейский камуфляж. Сегодня день учета. Проверка остатков, сверка записей, контроль сроков — вся ответственность по запасам ложилась на него. Кирилл шел вдоль стеллажей, оценивая ассортимент и помечая что-то в блокноте. Заметив прогрызенную дыру в упаковке гречки, он чертыхнулся и потер уставшие глаза.

— М-да уж. Даже мышам скоро нечего будет грызть. Недолго нам всем осталось.

Савелий Михайлович — бывший радиоинженер и нынешний мастер на все руки — в это время возился на стремянке. Он перебирал на верхних полках инструменты и горелый электронный хлам. Савелий оглянулся, нервно поправил очки, перемотанные синей изолентой, и спросил:

— Ну что там? Насколько все плохо?

— А сам не видишь? — огрызнулся дезертир и тяжело вздохнул. — Все очень плохо, дядь Сав. Насчитал шестьдесят четыре тушенки, тридцать две банки рыбных консервов и около семидесяти килограммов макарон с крупами. Пару месяцев продержимся, если повезет.

— Да, негусто, — сдавленно донеслось из-под потолка вместе с дребезгом железок. — А ведь как начинали… Устроились нормально, жили по-человечески. Эх! Проклятая язва, будь она неладна. И что теперь? Опять новые дырки в ремне делать?

— Хоть ты не начинай. Мне уже по горло хватает ваших жалоб. Как будто это я всех отравил или экономлю просто из вредности.

— Кирилл, не сочти, что я попрекаю тебя, но уже давно нужно было что-то придумать. Нельзя ждать до последнего сухаря.

— Да я уже раз сто думал! Честно, я не знаю, что делать.

— Совсем ничего нет на уме? Может, стоит ходоков отправить подальше?

— Стоит. Но это мало чего изменит. На самом деле, я вроде бы нашел вариант, но сомневаюсь, выгорит ли он. Слишком уж это… Ладно. Сегодня собрание проведем, там и выскажу все. Вместе решим. Я не хочу брать это только на себя.

— Ты хотя бы намекни. Опять предлагаешь на север пробиваться?

— План намного масштабнее. Если народ не поддержит, увы, я капитулирую. Сил моих больше нет.

— Выходит, что-то серьезное намечается, — заметил техник. — Ты это… не горячись. Ты за всех переживаешь, и это правильно, но себя тоже беречь надо.

— Спасибо за заботу, — бросил Кирилл с кривой усмешкой.

— Да я ж по-доброму.

Все началось с того, что их небольшая группа обнаружила в окрестностях родного города настоящую сокровищницу. Комбинат, где в прошлом грохотали цеха, а по конвейерам шли тонны мяса и рыбы, затих незадолго до катастрофы. Задушенный интригами чиновников и замороженный бюрократией, он оставил после себя богатое наследство в жестяных оболочках, которое никто не успел списать и утилизировать. Это было не просто везение, а шанс закрепиться, ставший одновременно и приманкой: к общине тянулись случайные путники в поисках крова и защиты. С каждым новым лицом комбинат все меньше выглядел мертвым. Выжившие выковали уют из подручного хлама и наполнили завод новым смыслом.

Консервы были главной опорой, но община держалась полтора года и за счет охоты. Тундра с ее лишь кажущейся пустотой кормила щедро. Зверей в ней водилось немало, и вместе с изобилующим складом это создавало видимость стабильности. Пока в июне не ударила аномальная для тех широт жара. Она растопила мерзлую почву, и вместе с талой водой наружу вышло то, что десятилетиями спало в глубине. Спустя пару недель охотники начали находить падаль с черными метками сибирской язвы.

С каждым днем тревога росла. Зараженную дичь отстреливали, туши жгли, соблюдали жесткие санитарные меры. Вот только стараний оказалось недостаточно, и вспышка инфекции все равно прорвалась в лагерь. Сначала пали прирученные олени, а за ними начали уходить и люди.

Запасы к этому времени почти истощились, охоты боялись, а заполярная земля оставалась бесплодной — попытки земледелия всегда оборачивались провалом. Тень голода медленно, но уверенно накрывала промзону, а былое изобилие сменилось ожиданием конца.

Савелий Михайлович продолжил бурчать:

— И лекарства, небось, закончились из-за этой дряни.

— Не трави душу, попросил же. Марта сейчас в лаборатории. Жду, когда вернется с отчетом.

Кирилл спрятал записную книжку в нагрудный карман камуфляжа, перевел затравленный взгляд на открытую коробку у этажерки и снова тяжко вздохнул.

— Свечей, оказывается, тоже немного осталось.

Из темного угла донеслись глухая возня и кряхтение. Охранник Степанович, кутаясь в шерстяное одеяло, отложил пожелтевшую газету, почесал седую бороду и прохрипел:

— Керосин и масло пока есть. А вот запас дров надо бы еще пополнить, пока дожди не зарядили.

— Учту, — ответил Кирилл и вздрогнул из-за лязгнувшего об пол разводного ключа. — Да что ты все ковыряешься там?!

— Я извиняюсь, а где у нас хранятся батарейки?

Кирилл смерил строгим взглядом оробелого техника.

— Дядя Сава, при всем уважении, для таких вещей нужно разрешение спрашивать. Не самовольничай. Зачем они тебе?

— Ну-у… У меня тоже есть одна затейка, но сначала надо кое-что проверить. Пока до ума не доведу, не хочу раскрывать все карты.

— Допустим. Только больше двух не позволю взять.

— А мне как раз две нужны. На девять вольт.

— Аппетиты у тебя, однако!

— Правда, позарез нужны.

— Ладно уж. Ты человек грамотный, раз взялся, значит, дело не пустяковое. Надеюсь, оно того стоит. Посмотри в коробке с фонариками. Она где-то в третьей секции.

Не успел Савелий поблагодарить, как со скрипом отворилась тяжелая дверь. В проеме показалась девушка с копной длинных рыжих кудрей. Яркая и все еще жизнерадостная, она контрастировала на фоне унылой палитры склада. Казалось, катастрофа и война, положившие конец прежним укладам, — миф, и суровая реальность на пропахшем плесенью заводе не коснулась ее. Марта голодным взглядом окинула пустующие полки высоких стеллажей, что когда-то доверху были забиты продуктами, и упрямо натянула приветливую улыбку.

— Легка на помине, — подметил дезертир. — Что с лекарствами?

— Препаратов от простуды на зиму не хватит. Все антибиотики и жаропонижающие на больных потратили, и мази тоже. Витамины уже давно закончились. Осталась одна упаковка обезболивающего, десяток бинтов…

— Хороших новостей, я так понял, в этом гадюшнике уже не стоит ждать.

— Есть сиропы от кашля, — продолжила она. — Инсулина, корвалола и трав, которые я насобирала, тоже пока хватает, но это все равно никуда не годится, скудный наборчик. И еще есть три литра спирта. Для дезинфекции мы его не использовали, а вот хлорку — подчистую.

— Вот те нате! — Степанович высунулся из-под одеяла, мигом растеряв все равнодушие. — Что же ты, дочка, про спирт-то раньше молчала?

— Ну вот, — Кирилл закатил глаза, — кто о чем, а вшивый о бане. Степаныч, завязывай, давай. Получается, еще и с этого фланга проблема вырисовывается, — добавил он, обращаясь к девушке. — Тьфу ты! Как же меня это все… Ладно, разберемся. Марта, передай всем, чтоб к одиннадцати были в цеху. Собрание будет.

Коротко бросив: «Как скажешь», она тут же удалилась. Огненный всполох погас за дверью, и вместе с ним исчезло мимолетное ощущение живого тепла. Помещение вновь погрузилось в привычные меланхоличность и сырость.

— Кстати говоря, тут есть статья про Бурю эту. Вы знали, что ровно сегодня вторая годовщина? Знаменательная дата! А, может, все-таки того, — старик щелкнул пальцем по горлу, — махнем по маленькой? Хоть чуть повеселее станем, а то у вас физиономии такие угрюмые, ей-богу, смотреть тошно.

Последние недели давили на нервы. Ситуация казалась фатальной, люди смотрели с надеждой, все разговоры возвращались к одному и тому же, мысли ходили по кругу, не давая ни сна, ни покоя, каждое утро встречало одинаковой тяжестью, а терпение Кирилла трещало по швам.

— Никаких «махнем»! — рявкнул он. — Мы еле концы с концами сводим, а тебе лишь бы нахрюкаться! Ты что, решил, у нас тут санаторий с бездонным буфетом? Может быть, тебе еще карту вин подать к ужину? И было бы по какому поводу нажираться! Повеселиться он захотел…

— Понял, сержант, не кипятись, — виновато пробормотал Степанович и спрятался за потрепанной газетой, которую в скуке перечитывал уже в сотый раз.

— Старший сержант! — поправил мужчина.

Раньше время было лишь отметками на календаре, тающими в череде дел и праздников, но однажды привычные порядок и гармония оборвались. Внезапная вспышка на Солнце, в масштабах многократно превосходившая своих предшественниц, породила экстремальную геомагнитную Бурю. И неистовое возмущение магнитосферы Земли парализовало привычный ход вещей.

Колоссальный выброс плазмы не остался незамеченным синоптиками, и катастрофу долго ждать не пришлось. Она грянула через трое суток. Солнечный вихрь был полон бездушия, он мчался только с одной целью — накрыть планету и выжечь все на своем пути. Он не предоставил возможности подготовиться к глобальным перебоям с электричеством, а затем и к его исчезновению. К тому же большинство людей отнеслось к предупреждениям ученых со скепсисом, предположив, что серьезных последствий ожидать не стоит. А последствия, настигнув человечество, своей грандиозностью застали врасплох даже самых обеспокоенных. Событие Кэррингтона 1859 года, считавшееся апогеем солнечной активности в истории, меркло перед подлинной разрушительной мощью.

Первыми жертвами стали астронавты. Они оказались в ловушке: связь с земными службами исчезла, посадочные капсулы превратились в бесполезные куски железа, а вокруг густилась чернотой бесконечная пропасть. Обшивка орбитальных станций, рассчитанная на штатные нагрузки, была бессильна перед смертоносным потоком ионизирующих частиц. Укрывшись в самом защищенном модуле, люди медленно умирали от лучевой болезни, наблюдая через иллюминаторы, как гасли целые континенты. Земля гибла у них на глазах.

На орбите в одночасье ослепли спутники — индукционные токи выжгли в них электронику. Вслед за спутниками, рухнули все навигационные системы. Компасы сходили с ума из-за нестабильного магнитного поля планеты, а моря и океаны стали лабиринтами. Штормы, обрушившиеся вслед за возмущениями в атмосфере, носились по водной глади с чудовищной силой и разметали корабли. Некоторые из них чудом выбрасывались на мель, а другие натыкались на рифы или сбивались с маршрутов, бесследно исчезая в синей бездне.

За один день случилось несколько тысяч авиакатастроф. Бортовые системы отказывали, на приборных панелях плясали индикаторы, автопилоты отключались. Экипажи бились с мертвыми машинами, и ничто уже не поддавалось рукам человека. Самолеты теряли высоту, уходили с курса, сталкивались или просто падали, не сумев подать сигнал бедствия. С неба срывались огни, оставляя шлейфы дыма на горизонте, и каждый новый такой след означал сотни угасших душ, которых никто не спасет и не оплачет.

На суше было не лучше. Электричество стало непредсказуемым зверем, сорвавшимся с поводка. Взрывы на нефтеперерабатывающих заводах освещали ночное небо адским сиянием, в то время как химические гиганты извергали в атмосферу ядовитые облака. Целые регионы накрывала пепельно-токсичная мгла, от которой в первую очередь задыхались населенные пункты вокруг промышленных зон. Одна за другой выходили из строя системы охлаждения атомных станций, многократно повторились трагедии Чернобыля и Фукусимы. Радиоактивные ветра несли смерть, отравляя территории, где больше никто не рискнул бы жить. Люди метались в поисках спасения, однако бежать было некуда. Поезда встали, автомобили заглохли, а многие города сгорели, оставив после себя лишь обугленный след в истории. Прежние государства потеряли власть, границы их со временем превратились в быль, и теперь территории слились в одну непрерывную зону разрушения.

Экстремальная магнитная Буря буйствовала неделю и за столь короткий срок успела изменить все: порядок, людей, единство, стабильность. Жизнь. И в жестких условиях нового мира, обедневшем на безмятежность и блага цивилизации, два года затянулись сединой на волосах тех, кто ранее не знал горя, углубились морщинами на юных лицах и ожесточили взгляды, некогда полные радушия.

В глазах военного смешались усталость, горечь и немое осуждение. Он видел в охраннике человека, воспринимающего происходящее как неудачную шутку, нелепый спектакль, а не как медленное и неотвратимое разложение их мира. Кирилл никак не мог понять, отчего в нем появилась эта неуместная беспечность. Или же то было свойством всех стариков, которым уже нечего терять? Как бы он ни возмущался, отчасти завидовал умению принимать весь этот хаос всего лишь как очередной виток истории.

Снова зашумел Савелий, звякнула упавшая жестянка. Кирилл с перепуга вздрогнул, молча пнул ее и, прихрамывая, направился прочь. Дел у него, как всегда, было невпроворот.

***

Внушительных размеров промышленный комплекс расположился близ безжизненной реки. Узкая и неглубокая, в здешнем климате она большую часть года оставалась скованной льдом, а сейчас только начинала прихватываться тонкой коркой у берегов. Территорию окружал высокий бетонный забор с колючей проволокой, смыкающийся у ржавых ворот пропускного пункта.

Марта шла к дозорным на КПП. Сентябрь в Заполярье никогда не баловал милосердием: промозглый осенний ветер бил в лицо, принуждая поплотнее запахнуть куртку и спрятать подбородок в воротник.

На посту у ворот чернела площадка с бочкой, в которой по вечерам разводили огонь. В небольшом помещении несколько мужчин грели зябнущие пальцы о металлические кружки с кипятком. В углу примостились и трое ходоков — так в промзоне называли связующее звено между безопасным лагерем и внешним хаосом.

На их плечи ложилась самая тяжелая работа. В теплое время года они прочесывали заброшенные деревни в поисках уцелевших припасов и заготавливали дрова — ценнейший ресурс, без которого невозможно было пережить долгие месяцы заморозков. Поскольку деревьев в округе не росло, они уходили за километры к редким полосам лесотундры через топи, буреломы и бескрайние просторы пустошей, валили сухостой и тащились назад с пудовыми вязками. А когда даже самые большие запасы истощались под конец зимы, им приходилось пробиваться через глубокие сугробы и слепящие метели. Из таких ходок они всегда возвращались измотанными, с потерями, и с каждым разом рисковать собой им становилось все тяжелее.

Сегодня вылазок не намечалось, и ходоки помогали охране с дежурством — а точнее, трепались с ними от скуки. Глубокие тени под глазами выдавали их усталость.

— Кирилл к одиннадцати собирает народ, — предупредила Марта, заглянув в открытую дверь будки.

Дозорный Толик кивнул в ответ, пыхнув самокруткой, и продолжил усердно доказывать что-то остальным мужчинам.

Дальше Марта направилась к пищеблоку. Заводская столовая в нынешнее время использовалась так же, как положено ей использоваться вне зависимости от ситуации. На кухне кипела работа. Кухарки, сутулые и красные от пара, выжимали максимум из скудных запасов: мешали консервы с крупами, разваривали в куцую похлебку сублимированные овощи, отсчитывая все по граммам. На подхвате у них суетились бывшие охотники, переквалифицировавшиеся в собирателей. Они перебирали ягель, грибы и ягоды, которые добыли в последнем походе, чтобы затем высушить у печи и хоть немного пополнить кладовую. Иногда в походах им все-таки выпадала удача подстрелить несколько куропаток — пожалуй, единственную дичь, которую еще рисковали употреблять в пищу.

Поварам сейчас уже было не до демонстрации своих талантов. А ведь раньше, когда о кулинарном искусстве еще можно было думать, повара соревновались друг с другом, стараясь утешить жителей промзоны после Бури. Наиболее ярко их старания проявлялись по праздникам. В такие дни пищеблок преображался: стены украшали мишурой, люди доставали нарядную одежду, столы ломились от еды, за ними произносились тосты и разливался смех, а песни не смолкали до рассвета. Тогда казалось, беды остались где-то там, за воротами, а в столовой пылала привычная, теплая жизнь.

Сейчас о пиршествах уже никто не заикался. Если раньше застолья сплачивали людей, то теперь лишняя ложка каши вызывала зависть и ругань. Особенно настороженно относились к поварам. Любое их движение трактовали с подозрением, а кухарка Ольга с ее выдающимися формами стала главной мишенью для сплетен. Стоило ей поправить передник, как за спиной уже шептались о воровстве.

И озлобленность была понятна: ели всего раз в сутки. Обеды стали молчаливыми ритуалами, где постукивания ложек по тарелкам казались оглушительными. В эти серые минуты аромат горячей каши или травяного отвара был единственным, что имело значение. Люди жадно втягивали ноздрями пар над мисками, прежде чем сделать первый глоток. Упавшую на стол крошку тут же слизывали — ни одна частичка пищи не должна была пропасть даром, а лишний кусочек сахара или припрятанную горбушку хлеба съедали в темноте, под одеялом, боясь поймать на себе чей-то тяжелый, голодный взгляд.

— В одиннадцать всем быть в цеху. Собрание.

Ольга, не отрываясь от шинковки, буркнула:

— Ой, не к добру это… Не дай боже, снова экономию будем обсуждать. Чую, народ скоро не выдержит, бунт поднимется.

— Может, наоборот, Кирилл хорошими новостями порадует? Зачем сразу о плохом думать?

— Тебе-то хорошо рассуждать, ты у нас при лазарете! А нам с поварешкой на передовой стоять, когда люди с ума сойдут! Мы первые поляжем вместе с этим Кириллом! Иди куда шла, не умничай тут.

Марта проглотила подступившую обиду и, ничего не ответив, направилась к выходу.

Двухэтажный дом, ранее служивший общежитием для иногородних рабочих, подавал признаки жизни приглушенными голосами, скрипел половицами, дышал ароматом согревающего чая. В нем ютились немногие. Здесь поселились те, кому по каким-то причинам не нашлось пространства в муравейнике цеха, и те, чей статус предполагал отдельное, более спокойное проживание.

Из-за отсутствия возможности развести костер в общежитии было намного холоднее, чем в цеху. Щели в окнах были забиты тряпками, но стужа все равно по-хозяйски гуляла по коридорам. Марта сначала прошлась с объявлением по первому этажу, затем, поднявшись по деревянной лестнице на второй, принялась по очереди стучаться во все двери. Здесь люди не привыкли попусту сотрясать воздух, потому приняли распоряжение без лишних вопросов и ворчания.

Завершив обход общежития, Марта направилась к главному цеху. Громоздкое здание возвышалось в самом центре комплекса и служило главным пристанищем для большинства жителей.

Осенние дожди, промозглые ветра и суровые зимы разрушали бетон, и сейчас бригада рабочих заделывала трещины и бреши в стенах. Наверху еще несколько человек латали худую крышу, стуча молотками по железным листам и доскам. Им приходилось спешить: никто не знал, когда ударит первый серьезный буран, способный превратить дырявый цех в ледяную ловушку.

Марта окликнула ремонтников и, стараясь перекрыть грохот, громко передала им слова руководителя. Один из рабочих едва успел перехватить улетающую фанеру и крикнул ей:

— Ох, м-мать! Черт бы тебя побрал, Марта, чуть по башке тебе не прилетело! Нечего лазить здесь!

— Извините, пожалуйста!

Марта даже не нахмурилась. Злиться на уставших, голодных людей у нее не было причин.

Толкнув тяжелую дверь, она вошла в гулкое нутро цеха. Жители превратили его в мозаику из матрасов и диванов, возведя перегородки из досок и занавесок, за которыми пряталось подобие личного пространства. В каждом закутке осели следы былого: детские рисунки, вырезки из журналов, старые фотографии, ковры и случайно найденные безделушки. Они придавали уют серому бетонному кубу и обозначали границы, которые здесь уважали не меньше, чем настоящие стены.

Тесные проходы между секциями заменяли улицы; Марта шла по ним, заглядывая в «квартирки» и проходя мимо рабочих, забежавших на короткий перекур — греть занемевшие пальцы у горящих бочек и буржуек, которые растапливали всем, что горело. Население заметно сократилось, и некоторые закутки остались без хозяев. Вещи там лежали нетронутыми… Видно, никто не смел посягнуть на чужое прошлое.

Марта заметила, что навалившийся голод подчинил себе отлаженный ритм общины. Незаметно исчезло все лишнее: движения стали расчетливыми и медленными, разговоры — короткими. И главной задачей теперь было не обустройство быта, а банальное сохранение жизни в слабеющих телах. Завод все еще жил, но пульс становился все более тихим.

Марта тоскливо вздохнула и направилась в последнее крыло здания — на свое рабочее место. Будучи медсестрой, она с парой врачей переоборудовала микробиологическую лабораторию в полноценный лазарет. Как только она вошла внутрь, в нос сразу ударил тяжелый запах едкой хлорки, которой заливали пол, и густой аромат сушеных трав. В первом кабинете пробирки и колбы давно уступили место медицинским справочникам и препаратам, добытым ходоками в рискованных вылазках, а на подоконнике сушились пучки целебных трав. Дальше по коридору угадывалась операционная, а за ней — палата.

Во время эпидемии сибирской язвы Марта посменно с другими врачами дезинфицировала помещения, готовила отвары, колола антибиотики, обрабатывала гнойные нарывы и карбункулы, делала перевязки по несколько раз в день, в перерывах терпеливо слушала жалобы стариков на воображаемые хвори, пока к ночи не падала с ног. Эпидемия уже отпустила их, и безумные смены наконец-то закончились. Все старое постельное белье вместе с матрасами несколько дней назад отправилось вслед за телами инфицированных — в огонь. Глядя на опустевшие койки со свежими простынями, Марта все еще видела лица тех, кого не удалось спасти.

Она смахнула наваждение, передала коллегам весть и тяжело опустилась на стул у своего стола. Последняя точка в ее маршруте была поставлена.

***

К одиннадцати утра немногочисленное население промзоны томительно ожидало начало собрания в помещении цеха, переделанном под актовый зал. Их лица, когда-то довольные и упитанные от обилия дичи и консервов, смешались в серую массу, высохшую и измотанную долгим выживанием. При виде вошедшего Кирилла, который, к его несчастью, стал руководителем, все тут же бросились осыпать его вопросами, соединяющимися в нервный пчелиный гул. Кирилл дохромал до самодельной кафедры, басистым голосом гавкнул: «Тишина!», и, дождавшись, когда гомон стихнет до последней пчелы, начал:

— Итак, друзья, новости плохие. Ситуация с продовольствием с каждым днем ухудшается, и совсем скоро наши запасы подойдут к концу. Поэтому придется затянуть пояса еще туже. — Он прочистил горло, заглушая первый ропот. — С сегодняшнего дня раздача снова сокращается вдвое. Каждому будет выдаваться по полпорции раз в день.

— Половина порции?! — выкрикнули из толпы. — Это же издевательство!

— А дальше что, командир? На солнечную энергию перейдем, как растения?

— Детям тоже полпорции?

— Ты вообще собираешься проблему решать или только пайки урезать будешь?!

— Мы тут подохнем раньше, чем ты выход найдешь!

— Погодите! Не спешите устраивать истерику! Думаете, мне это в радость? Очередное урезание пайка — вынужденная мера, согласны вы или нет. Но я понимаю, что долго мы так не протянем. Нужно что-то менять, причем кардинально. — Кирилл замолчал, постукивая пальцем. — Я долго думал, что нам делать, и… кажется, нашел один вариант. Не знаю, как вы отнесетесь к этой идее, может, она и глупая, но, я думаю, что это единственное решение проблемы. Нам нельзя здесь оставаться. Пора бросать это место и искать новый дом.

Его слова повисли в воздухе вместе с тяжелым запахом лампадного масла. Люди переглядывались, и никто не спешил с ответом. В их взглядах застыло недоверие, испуг и то самое знание, от которого не отмахнуться.

После Бури на карте еще оставались пятна, где последствия сверхмощной электромагнитной индукции были чуть слабее и инфраструктура еще какое-то время держалась. Тысячи беженцев тянулись туда караванами, надеясь обрести хоть какой-то покой, но даже там спустя время возник бедлам. На территориях, считавшимися одними из самых стабильных, правительство не справлялось с непрекращающимися бунтами, что сначала вспыхивали локально, а затем плавно перетекли в открытую революцию. Страна, державшаяся на иллюзии контроля, разваливалась шаг за шагом, площадь за площадью. Политики пускались в бега или прятались в бункерах, а озверевшая толпа взяла судьбу государства в свои руки. Общество там раскололось на четыре основные группы.