- -
- 100%
- +
Элина
— Вот подонок! — В голосе Даши, доносившемся из динамика моего телефона, звучит возмущение. Я убавляю громкость и косо гляжу на водителя — не хватало еще, чтобы он слушал наши откровения.
Не то чтобы я спорила с ее вердиктом — просто не была готова выставлять свои ошибки на всеобщее обозрение. Даже если это «всеобщее обозрение» ограничивается тесным пространством салона такси.
По крайней мере, я так себе это объясняю. Я не бегу от реальности, я защищаю личное пространство. Я ведь не такая трусиха, правда?..
Толкнув чемодан, отворачиваюсь к окну.
— Ага, — отвечаю, сжимая ремешок сумки до онемения пальцев.
Я же специально отправила ей сообщение, чтобы не разговаривать.
Но, конечно, Даша все равно позвонила.
— Элина, скажи хоть что-то кроме «привет» и «ага», иначе я приеду.
— Не надо, — поспешно выпрямляюсь, точно от угрозы действия. — Я не дома. Еду в центр.
— В отель?
Молча качаю головой, замечая, как в молнии чемодана застрял ярко-розовый бюстгальтер. Морщусь — без потерь не обойдется.
— У меня остался ключ от папиного пентхауса. Помнишь конференцию, куда он каждый год уезжает? Ту самую, что чуть не совпала с моей свадьбой?
Свадьбой. Сердце дергается, будто от толчка. Я прижимаю ладонь к груди — тщетно. Нет, я не расплачусь. Ни за что.
— А, да. Вспомнила, — голос Даши смягчается. — Так… Мне приехать?
Я действительно задумываюсь. Мы могли бы завалиться на диван, открыть бутылку вина и болтать до утра. Звучит заманчиво, если бы не ее работа утром… и не три часа дороги до меня.
— Не стоит, — выдыхаю. — Хочу просто тихо провести вечер. Фильм, еда, может, зайду в спортзал.
— Ты ведь не за рулем? Если ты расстроена, тебе нельзя садиться за руль.
— Все под контролем. Поехала на такси. Завтра по пути на работу заберу машину.
— Я, знаешь ли, не против слегка покалечить кое-кого. Свяжу его, подвешу за ноги — и пусть Кирилл Баринов станет твоей персональной грушей для битья.
Я вздрагиваю, услышав его имя, и отвожу взгляд к окнам, где между домами просвечивает закатное сияние петербургского неба.
— Нет… просто хочу... — И замираю. Хочу что? Сбежать от правды? Спрятаться?
Сжимаю переносицу, чтобы остановить жгучие слезы — и стереть из памяти картинку, как Кирилл в лифте прижимает к себе Катю. Его рука под ее рубашкой. Ее губы. Их дыхание. И сияющие двери, мягко смыкающиеся передо мной.
— Элина? — Дашин голос возвращает меня к реальности. Такси останавливается. Я смотрю на фасад из светлого камня и стекла, быстро расплачиваюсь — добавляю двадцать процентов чаевых — и выхожу, таща за собой сумку.
— Только скажи, что нужно, — голос подруги теперь тихий, заботливый. Даша по натуре довольно вспыльчивая, однако в трудные моменты она всегда рядом.
— Я… не знаю, что мне нужно, — честно признаюсь. Я и правда не знаю. Никто не знает заранее, что его обманут.
Никто не готов увидеть жениха и подругу невесты в момент, когда они вот-вот совершат непоправимое.
Я ведь даже не пошла наверх. Не ворвалась в нашу с Кириллом квартиру, не закричала, не выцарапала Кате глаза и не дала ему пощечину. Я просто сидела в лобби — уютном, дорогом, с потухшим на лето камином — и ждала.
Он не появлялся дома еще несколько часов и, конечно, воспользовался этой передышкой до последней секунды.
Я сидела в машине три часа. Этого достаточно, чтобы он успел показать ей каждую комнату в нашей квартире. Или, может быть, она уже бывала там раньше? Они выглядели в том лифте так уверенно, так естественно, так… жадно. Нет. Если буду гонять эти мысли по кругу, сойду с ума.
— Мне нужно подняться, принять ванну и.… подумать, — наконец произношу. — Люблю тебя, Даша. Я пошла.
— И я тебя, Элька, — отвечает она. Это ее упрямая привычка называть меня по-своему. — Пиши, звони, хоть голубя пришли, если надо. Я на связи, что бы ни случилось.
— Спасибо, — тихо говорю, и это правда, хотя в голосе моем ни капли живости. Просто опустошенность.
Двойные стеклянные двери отцовского дома подавляют. Я знаю, что его там нет, но все равно боюсь самого факта: рассказать, что моя жизнь треснула пополам.
Точнее, ее разрушили изнутри Кирилл и Катя.
Господи, как я вообще оказалась в этом мелодраматичном кошмаре?
«Жениха застали с подругой невесты. Женщина клянется больше не верить в любовь, переезжает в большой город и…»
Да на фиг эту мелодраму.
Достаю телефон, нахожу номер Лиды — организатора моей свадьбы — и, распахнув дверь плечом, иду к лифту. Чемодан гремит по кафелю, предательски спотыкаясь на швах. Катя к тому моменту уже ушла — я дождалась, пока точно уйдет. Дождалась конца рабочего дня, чтобы подняться к себе на том самом лифте, от которого теперь сводит желудок.
Не помню даже, что складывала. Просто швыряла одежду, пока Кирилл сзади лепетал что-то бессмысленное.
«Почему ты злишься? Зачем собираешь вещи? Куда ты вообще собралась?»
— Привет, Лида, это Элина Холодова… Да, благодарю, все выглядело идеально в последнем письме, — говорю, чувствуя, как внутри расползается тревога, пока двери лифта мягко смыкаются. Смотрю вниз, на свои черные босоножки на ремешках, — не хочу видеть отражение: бледное, усталое, чужое. — Но, к сожалению, нам придется все отложить. — Отложить? Нет, не так. — Вернее, все… отменить.
До свадьбы оставался месяц. Место — без возврата, депозит — без шанса, платье — навсегда неношеное.
Когда кладу трубку, во мне вспыхивает дикая, детская мысль: позвонить обратно и попросить вместо торта для двоих испечь один — с фигуркой, показывающей два поднятых средних пальца. И отправить его Кириллу. Он же за него заплатил.
Эта дерзкая фантазия неожиданно облегчает дыхание. С ней я дохожу почти до самой двери пентхауса.
Не стучусь — просто вставляю ключ и поворачиваю.
За дверью раздается мягкий мелодичный сигнал, и я втаскиваю чемодан в гостиную, залитую теплым золотом заката. Десятый этаж, вид на Неву, чуть вдалеке огни города, набирающие силу с наступающими сумерками.
Справа — кухня в стиле «лофт», над раковиной горит единственная лампа. Слева — просторная гостиная, но… что-то в ней не так.
Я прищуриваюсь и делаю пару шагов вперед. На спинке дивана висит рубашка, на столике — планшет.
Неужели папа решил обойтись без домработницы? Это на него не похоже. Константин Николаевич — человек педантичный, чистоплотный до фанатизма. Даже когда сам все убирал, он все равно приглашал Самиру раз в неделю для порядка.
Оставить рубашку на виду — это точно не про него.
Отпускаю чемодан, подхожу, беру с дивана черную, гладкую, шелковистую ткань. И в тот же миг меня накрывает чужой аромат — яркий, теплый, с пряной горчинкой. Точно не отцовский одеколон.
Запах будит что-то внутри, ниже живота, и я на секунду прижимаю рубашку к лицу, вдыхая глубже.
— Элина? — бархатный мужской голос прорезает воздух.
Я оборачиваюсь, сердце подпрыгивает к горлу, рубашка выпадает из рук.
У дивана стоит Арсений Елисеев — расстегнутые брюки, солнечные отблески играют в его янтарно-карих глазах. Я пытаюсь не смотреть, но взгляд сам скользит по рельефному животу, выше — по груди, плечам… и, наконец, останавливается на губах. На тех самых губах, о которых я мечтала подростком, когда глупо влюбилась в друга отца.
Теперь его губы чуть дрогнули, будто в легкой задумчивой улыбке, и я замечаю тонкую складку между бровей — ту самую, от которой когда-то теряла голову. Темные волосы на висках теперь чуть посеребрились, но не утратили густоту. На скулах пробегает нервное движение, потом он выдыхает, и мышцы лица вновь расслабляются.
— Все-таки ты… — Голос у него низкий, обволакивающий, будто скользящий по коже. Знакомое ощущение окутывает меня, проникает вглубь, замирает где-то внизу живота и тянет.
Я делаю шаг к нему — и вдруг вспоминаю рубашку. Поднимаю ее с дивана, снова чувствуя этот запах, теперь уже ясно узнаваемый, и поспешно кладу ткань обратно.
— Прости… — выдыхаю и прочищаю горло. — Я не знала, что здесь кто-то есть. Просто... — и замолкаю, когда он подходит ближе. Он кажется чуть ниже, чем в юности, но мне все равно приходится запрокидывать голову, чтобы встретиться взглядом.
От него пахнет чистой кожей и свежестью после душа. Незнакомым парфюмом — мужчиной. Настоящим.
— Просто нужна была крыша на одну ночь. Папа ведь уехал, и я подумала… — Мои слова звучат беспомощно, а он, не спуская глаз, аккуратно берет рубашку с дивана.
Не понимаю, почему вдруг снова превращаюсь в ту самую девчонку, у которой сердце в пятках, стоит Арсению лишь появиться рядом. Хотя чего я ожидала? Семь лет — и вдруг увидеть человека, из-за которого когда-то выбрала факультет экономики, папиного лучшего друга.
Арсений опускает взгляд, тени ресниц скользят по скулам. Надевает рубашку, не торопясь, оставляя несколько пуговиц расстегнутыми.
— Ты, может, меня и не помнишь, я…
— Арсений, — перебиваю, чувствуя, как подступает улыбка. — Конечно, помню.
Как можно забыть такого мужчину?
Глава 2
Арсений
То, как она произносит мое имя, все еще заставляет меня улыбнуться. Всегда заставляло. Когда-то она была милой девчонкой — единственной дочерью, которая таскалась за отцом на все наши бесконечные деловые встречи, конференции и даже скучные разговоры о политике. Внимательная, восторженная, с глазами, полными искреннего интереса… Она заражала этим интересом всех вокруг.
Теперь она уже не «милая девочка». Не ребенок. Сколько ей? Двадцать девять? Мысль об этом слегка тревожит — мне самому уже почти пятьдесят, и вдруг ощущаю этот возраст тяжестью в плечах. В ней трудно узнать ту девочку, которой она была раньше: черты стали взрослее, движения увереннее. Только глаза остались прежними — теплые, светло-ореховые, вечно любопытные. Когда она смотрит на меня, уголки губ сами ползут вверх.
— Верно, — отвечаю негромко. Не ожидал, что она меня вспомнит. Хотя когда-то Элина буквально засыпала меня вопросами — про бизнес, рынок, управление. Половина, конечно, была выдумана, чтобы просто остаться рядом подольше. Подростковые увлечения приходят и уходят, думал я тогда. А теперь вот — годы прошли, работа затянула меня, университет — ее, и вдруг она снова стоит передо мной.
— Не хотел тебя напугать.
— Ты и не напугал, — она проводит ладонью по волосам — каштановым, с золотистым отливом от заходящего солнца. — Просто немного растерялась… — Взгляд ее скользит по моей груди, и я машинально начинаю застегивать рубашку. Пытаюсь выглядеть спокойно, хотя это почти невозможно, когда эта женщина смотрит на меня так.
Она стала стройной, подтянутой, в ней есть энергия движения — наверное, бегает по утрам. Или любит спорт, — мысленно усмехаюсь себе за эту ненужную деталь. На ней черная юбка и легкая бирюзовая блузка, чуть смятая после рабочего дня.
— Приношу извинения за этот небольшой испуг, — произношу ровно, а когда встречаюсь с ее взглядом, едва удерживаюсь, чтобы не прочистить горло.
— А ты… что здесь делаешь? — спрашивает она, и улыбка с моего лица сходит, будто ее и не было. Не ее вина, просто не хочу сейчас что-то изображать или давать ненужные объяснения.
— Вернулся сегодня в город, — отвечаю. — У меня есть дом, но... захотелось побыть где-то поменьше. Хоть немного. — Достаю из холодильника бутылку воды, открываю крышку. Элина садится на край кухонного стола, ноги покачиваются в воздухе, колени вместе, руки на коленях.
— Разве не удобнее жить в своем доме? — мягко смеется. Но в голосе звучит усталость — почти боль. Будто мысль о том, чтобы не быть дома, ей непонятна.
— Моя жена погибла, — говорю спокойно.
Ее улыбка мгновенно исчезает.
— Это была авария… Пару месяцев назад. Никто не виноват, просто...
— Боже… Арсений… Прости, — шепчет она, прикрывая рот ладонью, другую прижимает к груди. — Мне папа что-то говорил… Но я не знала, что совсем недавно…
Слезы появляются в ее глазах почти сразу. Голос дрожит, и мои пальцы сами тянутся к ней — стереть слезу, коснуться щеки, но я лишь сильнее вцепляюсь в край столешницы, чтобы не сделать глупость.
Я никогда не умею говорить о смерти. Слова вроде «не переживай» звучат цинично. Я не пережил, просто научился дышать дальше. Дом превратился в музей воспоминаний — запах духов, фотографии с тех времен, когда жизнь казалась бесконечной.
— К счастью, у меня сильная команда, — продолжаю ровно, возвращая разговор к чему-то более рациональному. — Компания держится, даже без моего постоянного участия. Но появились дела, которые требуют моего личного присутствия, вот я и вернулся.
Элина постепенно берет себя в руки. Ее взгляд непроизвольно падает на бутылку в моей руке, и я протягиваю ей вторую. Наши пальцы соприкасаются — и вздрагивают словно от короткого разряда. Я отступаю, опираюсь о кухонную стойку.
— Спасибо, — шепчет она и делает глоток. Я невольно следую за движением ее горла, за тем, как губы прижимаются к бутылке, и спохватываюсь, резко моргнув.
— Мои мальчишки скоро вернутся от бабушки с дедом, — продолжаю. — А один в том доме я.… не могу. Слишком тяжело. Я рассказал Константину, что хочу побыть здесь, он предложил остаться в его квартире, пока ребята не приедут.
— А потом появилась я, — тихо говорит Элина и делает еще глоток. Я смотрю, как она облизывает губы — едва, машинально, — и отвожу взгляд, чувствуя, как внутри что-то дрожит.
Что вообще со мной происходит?..
— Я уйду, — говорю наконец. — Найду другое место, а ты можешь…
— Нет, — перебивает она мгновенно. — Глупости. Уже вечер, солнце почти село. Да и ты, похоже, устроился здесь вполне по-домашнему. Оставайся.
Я почему-то ожидал, что затем она скажет, что сама уйдет. Но нет — просто смотрит.
— Почему ты здесь? — спрашиваю. Мой голос звучит глухо; я осознаю, что вечерняя темнота почти поглотила комнату. Цвета растворились, и теперь над раковиной горит единственная лампа, выхватывающая силуэт Элины.
Свет делает ткань ее блузки почти прозрачной. Сквозь нее проступает линия кружевного белья, мягкий контур груди. Я отворачиваюсь, медленно втягивая воздух, когда она глубоко дышит — словно тоже ищет равновесие.
— Я совершила глупость, — говорит она наконец. — Рано вернулась с работы. И застала своего жениха и подругу — ну, ту, что должна была быть свидетельницей, — за очень серьезным разговором.
— Разговором? — уточняю, чувствуя, как что-то опускается в животе тяжелым грузом.
— С языками, — она горько усмехается.
— Ну и дела… — слова срываются прежде, чем я успеваю остановить себя. Возмущение поднимается слишком резко, и я уже делаю шаг вперед, оставляя бутылку с водой позади. — Это правда?
Элина чуть отшатывается, будто не ожидала, что я вообще отреагирую, и кивком подтверждает:
— Да. Я… — выдыхает устало. Я вижу, как дыхание сбивается, и тянусь ближе, но не решаюсь дотронуться. — Просто не знаю, как с этим справиться.
— Почему ты сказала, что совершила глупость, вернувшись домой рано? — тихо спрашиваю. — Почему обвиняешь себя?
Она поднимает на меня глаза — и они мгновенно наполняются слезами. Пытается моргнуть, прогнать, но капли уже прокладывают дорожки по щекам.
— Арсений… — произносит мое имя как просьбу. Ее голос ломкий, словно вот-вот сорвется. — Что я сделала не так?..
Я поднимаю руку и осторожно касаюсь ее лица — ладонью к щеке, большим пальцем ловлю слезу.
— Сам себе задаю этот вопрос каждый день, — шепчу. Не собирался, но произношу вслух.
Она кладет ладонь мне на грудь, прямо на сердце. Я чувствую — стук ускорился. И смотрю, как в ее взгляде тонет боль, уступая место чему-то другому. Ожиданию.
Я не видел этот взгляд уже давно. И почти забыл, как он пробивает мою броню. Не хочу этого чувства. Не хочу, чтобы она смотрела на меня так, как она когда-то смотрела на него. И не хочу вспоминать предательство, одиночество, усталость.
— Элина… — произношу ее имя тихо, почти как предупреждение. Пытаюсь отступить, вернуть границы, но вдруг понимаю: я устал от этого вечного самоконтроля. Устал быть сильным, рассудительным, одиноким. Разве нельзя просто позволить себе жить, хоть на миг? Пусть даже ошибиться.
Я вижу колебание в ее глазах — и то, как оно исчезает в следующее мгновение. Будто она сделала выбор. Сожгла мосты.
— Я мечтала поцеловать тебя, — шепчет она.
Моя ладонь соскальзывает с ее щеки на шею, где под пальцами ощущается тихая, быстрая пульсация.
— Мечтала? — произношу, чувствуя, как под ребрами сжимает. Я это знал. Но услышать — другое дело.
— Да… — она бросает взгляд на мои губы, и я невольно размыкаю их, вбирая короткий, неровный вдох. Большой палец медленно скользит вниз, по линии ее горла.
Это ошибка. Без сомнений.
— И что я должен ответить на такое? — бормочу.
Она чуть улыбается, едва поднимает подбородок.
— Ничего, — тихо говорит. — Я просто хочу проверить, правда ли все так, как я представляла.
Боже мой…
Моя ладонь будто живет своей жизнью — я чувствую ее кожу, тепло под пальцами, линию шеи. Большим пальцем поддеваю подбородок девушки, заставляя чуть-чуть поднять лицо. Где-то в глубине сознания мигают сигналы: остановись, не нужно, но все это рушится, когда ее рука ложится мне на затылок.
Я наклоняюсь и касаюсь ее губ. Осторожно, почти вопросительно. Она выдыхает — тихо, как будто пробует звук.
— Не так, — шепчет.
Я улыбаюсь краем губ.
— А как же?
— Так, будто хочешь узнать, какая я на вкус.
Мысли проваливаются. Я теряю остатки разума и прижимаюсь к ней снова. Теперь по-настоящему.
Ее грудь мягко упирается в меня, губы раскрываются навстречу. Мы оба словно захвачены этим движением, которое тянется и углубляется — дыхание, язык, легкое соприкосновение, уже не поцелуй, а признание, в котором нет слов.
Ее нога скользит вверх вдоль моего бедра, и я обхватываю ее за талию. Кожа под тонкой тканью теплая, живая; юбка сдвигается выше. Пальцы находят ее бок, шелковистое кружево под кончиками пальцев. На миг во мне вспыхивает осознание: это дочь моего друга, — и, возможно, я все разрушу.
Но Элина прижимается крепче, и этого достаточно, чтобы я перестал думать.
Мы теряем осторожность. Ее пальцы скользят по пуговицам моей рубашки, и дыхание становится короткими всплесками. Моя ладонь блуждает по ее спине, чувствует, как поднимается грудная клетка, как напрягаются мышцы. Ее тело откликается, как будто знает меня давно.
Она дышит мне в губы:
— Только один раз… просто почувствовать тебя.
Слова проходят сквозь меня, и я хватаю Элину за запястье, стараясь остановить, а потом… позволяю, не в силах сделать иначе. Чем ближе она становится, тем сильнее желание сжимает мне горло. Все остальное — мгновения. Ее волосы в моих пальцах, ее кожа под ладонями, наше дыхание, сливающееся в одно.
Она обвивает меня ногами, и я притягиваю ее, чувствуя, как тело ищет продолжение движения. Страсть превращается в голод, почти боль, и я позволяю этому случиться, не в силах держать дистанцию.
Мир исчезает — остается только прикосновение, вкус, тепло кожи, звуки дыхания, в которых растворяется все остальное.
— Элина… — мой голос хриплый, тяжелый от напряжения, когда я делаю шаг вперед. Наши тела почти соприкасаются, но я останавливаюсь на грани, едва касаясь ее бедра.
Она шепчет у самого уха, дыхание горячее, сбивчивое:
— Все в порядке… Я предохраняюсь.
Ее губы цепляют мою челюсть, и я чувствую, как она дрожит. Это дрожь ожидания, не страха.
Я смотрю ей в лицо.
— Скажи это еще раз.
— Пожалуйста, Арсений… — и в ее голосе все — просьба, признание, вызов.
Стоит ей произнести мое имя — и я поддаюсь. В одно мгновение, между нами, больше не остается расстояния. Элина захватывает меня, теплая, требовательная; мышцы ее бедер напрягаются в моих ладонях, когда я вхожу, медленно, глубоко, позволяя ей привыкнуть.
Ее руки обвиваются вокруг моей шеи — сильнее, чем я ожидал. Она тянет меня ближе, пока наши лбы не соприкасаются. Дышим в унисон — коротко, прерывисто.
Я начинаю двигаться почти осторожно, но она отвечает движением, сама задает ритм, и осторожность растворяется в пульсации, сквозь которую слышно только ее дыхание и удары сердца.
Ее тело подается навстречу, горячее, гибкое, будто само ищет тот самый ритм, где боль и наслаждение сливаются. Я беру ее за талию, притягиваю на край, и с каждым толчком слышу, как в воздухе меняется звук — глухой, плотный, обволакивающий.
— Арсений… — выдыхает она, и я чувствую, как она теряет контроль. Ее пальцы сжимают мои плечи, ногти оставляют следы.
Элина выгибается, и я едва успеваю поймать ее, когда волна проходит через все ее тело — короткий стон, нарушенный вдох. Я дотрагиваюсь губами до ее шеи — ощущаю, как ее пульс все еще бешено бьется под кожей.
Мир вокруг будто стирается; остаются только наши тела, сбивчивое дыхание и странное, тихое знание — утро все равно придет, но сейчас оно где-то очень далеко.
Глава 3
Элина
Шесть утра. Я вхожу на кухню, привлеченная запахом свежего кофе, и сразу чувствую тонкие ноты парфюма Арсения. Они будто струятся в воздухе, вызывая внизу живота приятные ощущения, пробуждая воспоминания о прошлом вечере. Арсений уже одет — темные брюки, серая рубашка, застегнутая до самого воротника. Элегантно. Сдержанно. Но странно — серый цвет глушит оттенок его глаз, тех самых, в которых когда-то пряталась мягкость.
Он поднимает на меня глаза. На секунду в его лице мелькает все сразу: притяжение, сожаление, холодное, строгое самообладание. Я почти вижу, как он выстраивает стену между нами — ровную, аккуратную, без единой трещины.
КОДОВОЕ СЛОВО: КАСАНИЕ
— Доброе утро, — произношу сдержанно, по-взрослому. Ни намека на вчерашнее.
— Утро, — отвечает он. Голос низкий, но не теплый. И моя рука чуть дрожит, когда я тянусь за кружкой. Кажется, он злится?
— Хорошо спал? — выдыхаю, лишь бы что-то сказать.
Слышу его шаги. Полированный каблук отзывается тихим щелчком по каменному полу. Арсений подходит ближе и, даже не касаясь, наполняет собой пространство за моей спиной.
— Элина, — произносит он, будто пробуя имя на вкус.
Я поворачиваюсь.
— Да?
Он колеблется, затем медленно кладет руку на дверцу шкафа, закрывая ее надо мной. Его голос звучит глухо:
— Один раз.
Я сглатываю, пытаясь заглушить внутренний хаос.
— Запомнится надолго, — отвечаю спокойно, чуть улыбаясь. Его губы едва дрожат в подобии усмешки, но это тепло быстро исчезает. Маска делового человека возвращается на лицо.
— Мне нужно ехать. Сегодня много встреч, — говорит он, отступая, не касаясь меня. Пустота, оставшаяся после его тепла, кажется особенно резкой. — Я снял жилье в другом месте. Так что у тебя будет полная свобода… — он запинается, словно не может произнести «отцовской квартиры». — В этой квартире.
— Отлично, — киваю, но это ложь. Не отлично. Вчерашняя близость оставила странное, острое чувство неудовлетворенности. Не телесной, а будто я прикоснулась к чему-то неуловимому.
И поскольку Арсений выбрал холодность, я отвечаю тем же.
— Давай просто забудем. Ни слова, ни намека, ничего. Считай, что это был сон.
Он молчит, потом кивает.
— Для всех, кому это может причинить боль, — соглашается он.
Он думает о моем отце. Конечно. И винить его не за что.
Я молча смотрю, как Арсений берет чемодан и папку, перекидывает ремень через плечо. Перед выходом он останавливается.
— Рад был увидеть тебя, Элина, — говорит он.
Я прикусываю язык, чтобы не выдать себя, и улыбаюсь: