В объятиях лотоса. Книга 3. Одной дорогой

Глава 2. Долгожданная встреча

Перед расставанием Кириану удалось осторожно выведать у Таргоса новости о Винделии. Оказалось, она теперь преподавала в Академии Вуленда, редко покидая столичные стены.

Стоя на закатной площади, Кириан ловил себя на странном чувстве. Раньше он бы не задумываясь штурмовал бы корпус Ордена Сильвера, несмотря на все запреты. Теперь же лишь пожал плечами, если судьбе угодно, она сама приведет их друг к другу.

Эта мысль заставила его нахмуриться.

Так странно. По дороге в Эндос он представлял их встречу, ее мягкий взгляд, теплые руки, а сейчас…

«Может, я просто устал», – он провел ладонью по лицу.

Последние лучи солнца играли на позолоте академических шпилей, когда он неторопливо зашагал к отцовскому дому, оставляя за спиной шум города и странное томление в груди.

С тех самых пор, как в пятнадцать лет он впервые увидел Винделию на церемонии посвящения, ее образ стал его путеводной звездой. Любовь к ней казалась такой же неотъемлемой частью его существа, как родинки на левом плече. Именно ради ее улыбки он совершал смелые поступки, выходил один против десятка бандитов, ночами корпел над свитками, которые ему не нравились.

Но прошло шесть лет. Теперь, странствуя по глухим тропам Валтории, он помогал людям уже без этой светлой цели. Почему? Ради чего? Вопрос висел в воздухе, как пыль после летней бури. Возможно, просто потому что мог. Потому что видел страдание и не мог пройти мимо.

Кириан застыл на пороге, как вкопанный. Его легкие сразу наполнились теплыми ароматами свежеиспеченного хлеба и воска. Взгляд мужчины скользнул по гостиной, где на полированном столе красовалась скромная ваза с полевыми васильками и ромашками, а на спинке кресла висел поношенный плащ.

Сердце бешено заколотилось в груди. Сверток с одеждой с глухим стуком упал на пол, когда он, не помня себя, ринулся вверх по лестнице. Деревянная дверь отцовской спальни с треском распахнулась, ударившись о стену.

И тогда он увидел.

Спину, знакомую до каждой складочки на рубахе. Могучие плечи, на которых он качался в детстве, воображая себя великим воином. Ту самую осанку, не сломленную годами и невзгодами.

Глаза мгновенно застлала морская вода, превращая очертания комнаты в размытое водянистое полотно.

Эвандер обернулся на грохот. Его серые глаза расширились от невероятного изумления.

– О, Боги… – вырвалось у него хриплым шепотом, прежде чем он широко раскрыл объятия, и Кириан бросился в них, как когда-то бросался в детстве.

Кириан впился в отца с такой силой, будто хотел навсегда впечатать в себя его очертания. Его лицо уткнулось в родное плечо.

– Тише, тише, – Эвандер хрипло рассмеялся, ладонью поглаживая мощную спину сына. – Ты же меня сейчас переломаешь, как сухие ветки.

Действительно, объятия Кириана сдавили отцовскую грудь так, что раздался легкий хруст, а дыхание Эвандера стало прерывистым. Но в его глазах светилась только радость.

– Я скучал, – выдохнул Кириан.

– Я тоже, – голос Эвандера дрогнул. – Уже начал думать, что ты… что ты не вернешься никогда.

Когда они наконец разомкнули объятия, Кириан впервые за долгие годы внимательно рассмотрел отца. Время будто пощадило Эвандера, перед ним стоял все тот же статный мужчина с гордой осанкой и ясным взглядом. Лишь волосы стали белее, а морщинки глубже.

– Ты получал мои письма?

Эвандер вздохнул, поправляя прядь седых волос:

– Каждое. А вот ты, видимо, мои так и не увидел.

Кириан опустил глаза, уголки губ дрогнули в смущенной улыбке. Он кивнул, мысленно представляя, как десятки отцовских посланий терялись в пыли дальних дорог.

– Не удивительно, – рассмеялся Эвандер, – ты ведь и минуты на месте не стоял. Вечный странник.

– Зато теперь могу сказать, что побывал в Ленгри, – с гордостью заметил Кириан.

Глаза отца загорелись неподдельным интересом:

– Вот как? А мне так и не довелось… – в его голосе зазвучала легкая ностальгия.

Хотя Эвандер никогда не ступал на землю Ленгри, он хрипловатым тихим голосом запел:

– За товарищей близких моих…выпью я чашу до дна…

Кириан замер. В отцовском исполнении она звучала печальнее, еще более скорбно, чем когда он пел ее сам.

– Нам и правда стоит выпить. Нужно отметить возвращение блудного сына. Да и… – он сделал паузу. – Многое наверстать за эти годы.

Они спустились в гостиную, и Эвандер расстелил на столе праздничную скатерть. Из погреба он вынес две бутылки с темно-бордовым содержимым, от которых сразу повеяло ароматом цветов, а также нарезал толстыми ломтями выдержанный сыр. Кириан тем временем разогрел на печи густое мясное рагу.

Эвандер поднял бокал, в котором играли рубиновые блики.

– За моего сына!

Кириан пригубил вино, и знакомый вкус мгновенно разлился по языку – сладковатый, с бархатистой кислинкой и долгим послевкусием диких трав. Морвинское. Вино, которое делали только здесь, в окрестностях Эндоса, из сине-лиловых цветов, что росли лишь на скалистых склонах у бурной реки. Один бокал, и новичок уже клевал носом, но Кириан, закаленный в придорожных тавернах, мог осилить две бутылки, прежде чем мир начинал слегка плыть перед глазами. Что касается Эвандера… Тот, кажется, вообще не знал, что такое опьянение.

– Рассказывай, – отец отломил кусок сыра и внимательно уставился на сына. – Где был? Что видел?

И Кириан начал свой рассказ. Он говорил о бескрайних пустошах Ленгри, где цветы распускались лишь в зимнее время; о ледяных пещерах на севере, где бродили монстры, покрытые белой шерстью; о призрачных огнях болот, что заманивали путников в трясину.

Эвандер слушал, облокотившись на стол, его пальцы неторопливо выстукивали ритм по краю бокала. Время от времени он задавал короткие вопросы, и каждый раз его седые брови слегка приподнимались, когда ответы сына его удивляли.

– А ты? – наконец спросил Кириан, отламывая кусок душистого хлеба и запивая вином.

– Что я? – Эвандер усмехнулся, проводя рукой по подбородку, где серебрилась короткая щетина. – Ушел из королевской стражи, хоть меня и умоляли остаться.

Кириан замер с бокалом на полпути ко рту:

– Ты? Покинул службу? Но ты же…

– Жил этим? – отец закончил за него, хмыкнув. – Да. Пока ты странствовал, я понял, что слишком много лет отдал не тем людям.

Он отпил вина.

– Теперь у меня своя кузня, – продолжил Эвандер, и голос его зазвучал теплее. – Делаю мечи не для казни, а для защиты. Доспехи не для парадов, а для настоящих битв.

Кириан не мог сдержать улыбки. Он вдруг представил отца у наковальни, в свете горна, с молотом в руках. Не солдатом. Творцом.

– Значит, ты наконец воплотил свою мечту, – прошептал он.

Эвандер лишь кивнул и наполнил бокалы снова.

– А не мог бы ты… выковать для меня меч?

Эвандер громко рассмеялся, хлопнув ладонью по столу так, что задребезжала посуда:

– Посмотри на себя! Такой здоровяк и скромничает, как мальчишка! Конечно, выкую. Не просто клинок, а оружие, достойное моего сына.

Кириан невольно почесал затылок, взъерошивая свои длинные волосы. Они, словно живая река, рассыпались по плечам и спине, переливаясь шоколадными оттенками при свете очага.

Эвандер прищурился, оценивающе осмотрев сына:

– Не хочешь постричься? Я еще помню, как обращаться с ножницами.

Он провел рукой по воздуху, показывая уровень:

– Когда ты уезжал, они были… здесь. А теперь ниже пояса.

Кириан задумался. Эти волосы уже стали частью его образа странника, своеобразной броней между ним и прошлым…

– Пожалуй, оставлю, – наконец сказал он.

Эвандер хмыкнул, но в его взгляде читалось одобрение.

– Как скажешь, сынок.

Кириан продолжал свои рассказы, размашисто жестикулируя руками, будто снова переживая те моменты.

Вспоминал вершину Драконьего Хребта, откуда открывался вид на половину королевства, и казалось, будто стоишь на краю мира.

Рассказывал о странных обычаях пограничных земель как в северных деревнях невест крадут по обоюдному согласию, а в степных поселениях до сих пор решают споры сражениями петухов.

Эвандер слушал, подперев щеку ладонью, и вдруг усмехнулся, обнажив ровные зубы:

– Хах, а бордели там тоже особенные?

Кириан запнулся на полуслове. Его пальцы невольно сжали край скатерти.

– Э-э… Вообще-то я… не посещаю такие заведения, – выдавил он, чувствуя, как по щекам разливается жар. К счастью, загар цвета меда скрыл его румянец от отца.

Эвандер поднял бровь, явно удивленный:

– Да ну? А в академии ты носился по публичным домам, как голодный волк. Каждую свободную пятницу…

– Отец! – Кириан перебил его, слишком резко отхлебнув вина. Сладковатый вкус отвлек от неловкости. – Это… было давно.

В его голосе прозвучала не юношеская стыдливость, а взрослая уверенность. Эвандер заметил это и, к удивлению сына, не стал подшутивать над ним дальше.

– Ты уже виделся с Винделией?

Кириан отрицательно покачал головой, его длинные волосы шевельнулись, как шелковая завеса:

– Нет. Но я встретил Таргоса.

Старый воин фыркнул, скрестив руки на груди:

– О, и что? Все такой же высокомерный засранец?

Кириан лишь издал неопределенное «угу», глядя в свой бокал, где бордовое вино оставляло рубиновые подтеки на стекле. Затем добавил:

– Он сказал, что она теперь преподает в академии.

Эвандер откинулся на спинку стула, и на его обветренном лице появилось одобрительное выражение:

– Надо же… Хотя чего удивляться, она всегда была умной.

Глаза Кириана смягчились.

– Она… искала меня? – голос его дрогнул, словно струна, задеваемая ветром.

– Когда ты только ушел… – он провел ладонью по столу, стирая невидимую пыль. – Ворвалась сюда как весенний ураган. В руках она держала твое прощальное письмо.

Вина пронзила Кириана острее любого клинка. Он вспомнил тот день, как спешно собирал вещи, как боялся, что одна встреча разрушит его решимость. Видимо, она хотела лично с ним попрощаться, но не успела.

В то время он просто хотел исчезнуть. Скрыться от всех, обдумывая свою жизнь и поступки.

Мама всегда учила его доброте и честности. Она сама была такой, и Кириан, конечно, следовал заповедям.

Всегда делись с нуждающимся.

Не думай о мести.

Однако с годами Кириан понял, что не все заслуживают хорошего отношения. Он понял это после нескольких месяцев рабства, которые нанесли ему неизлечимую рану.

Оказалось, что самые отвратительные создания на земле – это не нечисть, а тупые твари, натянувшие на себя человеческую шкуру. Эти звери прячутся в толпе, готовые в любой момент воткнуть нож в спину своему ближнему ради собственного выживания. А потом они будут оправдываться, говоря, что в случившемся нет их вины.

Кириан все еще их презирал. Но в отличие от себя в прошлом…он больше не будет судить о людях так поспешно.

Вельгара казалась ему лгуньей, убийцей, и он ее предал, не зная всей правды. Даже благая цель не оправдывает его, он до сих пор корит себя за тот поступок.

И теперь…теперь Кириан стал по настоящему милосердным.

Живя на улице, он был рад брошенному ему куску заплесневелого хлеба или червивого сыра. Тогда он считал этих господ милосердными. Кириан, как и говорила ему мама, всегда старался быть благодарным. Однако, становясь взрослее, он понял, что те люди не были милосердными. Это не был их последний кусок хлеба, дома их ждала семья и полный стол. Они не были голодными, а значит нельзя считать их милосердными.

Только такие люди как Эвандер по-настоящему обладали этим даром. Будучи бедным жандармом, он взял под свою опеку ребенка и растил его как собственного сына. Поначалу он не доедал, делясь едой с Кирианом, и жил в разрушающемся здании, а со временем и вовсе отдал свою душу и тело на растерзание.

Все это, чтобы Кириан мог осуществить мечту, достигнуть высот, коих он желал.

– О чем задумался? – Эвандер прервал его размышления.

– Думаю… она теперь ненавидит меня.

Возможно, именно поэтому он медлил с встречей. Не из страха, не из осознания того, что он все-таки ее не достоин.

– Да брось ты, – Эвандер махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. – Подари ей что-нибудь красивое, и все обиды как рукой снимет.

Кириан горько усмехнулся, вертя в пальцах пустой бокал:

– Какой подарок может стереть столько лет разлуки без прощания?

– И то верно. Ну а что она вообще любит?

Вопрос повис в воздухе, как удар колокола. Кириан замер, внезапно осознав, что он не знал.

Не знал, какое варенье она предпочитает к чаю. Не знал, нравятся ли ей розы или полевые цветы. Не мог сказать, какие книги она берет с полки долгими зимними вечерами.

– Я… – его голос сорвался. – Я даже не знаю, какой у нее любимый цвет.

Эвандер тяжело вздохнул. В его глазах мелькнуло понимание, сыну предстояло открыть Винделию заново. Или наконец отпустить.

Мужчина протянул руку и грубовато потрепал сына по голове, запустив пальцы в его длинные, шелковистые волосы, точно так же, как делал, когда Кириан был маленьким.

– Не кисни. Перестань бояться этой встречи, как зеленый юнец.

Его ладонь, шершавая от тяжелой работы с металлом, легла на плечо сына с отеческой твердостью.

– Женщины, – продолжил Эвандер, подмигнув, – всегда ценили смелость больше подарков.

Глава 3. Учитель нарушает правила

Следующим утром Кириан вместе с отцом отправился в кузницу. Пока Эвандер занимался подготовкой к открытию, юноша склонился над грубым деревянным столом, сжимая в пальцах угольный карандаш. Линии на пожелтевшем пергаменте выходили неровными, дрожащими – рука, привыкшая к тяжести меча, плохо слушалась в тонкой работе.

Готовый эскиз больше напоминал детский рисунок: лезвие кривоватое, гарда несимметричная, узоры по клинку еле угадывались. Однако Кириана это мало тревожило, ведь он знал, что за внешней простоватостью и грубостью отца скрывался утонченный вкус.

Эвандер, проведший полжизни среди грубости жандармов и бесстрастности стражников, ценил изысканность. Поэтому Кириан, не пытаясь доводить эскиз до совершенства, просто протянул отцу помятый лист, дополнив рисунок словесным описанием: «клинок должен сужаться к острию, как хвост дракона, а рукоять… представь крылья распахнутого дракона».

Покинув кузницу, Кириан направился в Академию Вуленда. Знакомые белоснежные стены, отполированные до блеска мраморные колонны, тяжелые бархатные драпировки с золотой вышивкой – все это обрушилось на него, как волна, едва он переступил порог. Ничего здесь не изменилось, но теперь он чувствовал себя чужим – будто уличный пес, случайно забежавший в храм. Годы скитаний по глухим деревням Валтории, ночевки у костров под открытым небом, грубая пища и простая одежда сделали его невосприимчивым к этой показной роскоши.

Преодолев лестницу на третий этаж, он остановился перед массивной дверью из черного дерева с бордовым отливом, настолько темным, словно это была запекшаяся кровь.

На мгновение Кириан замер, а потом собрался с духом и постучал. За дверью была тишина, такая густая, что он уже готов был повторить стук, как вдруг раздался голос – четкий и холодный, будто лезвие, проведенное по обнаженной шее:

– Войдите.

Сигурд сидел за массивным столом, погруженный в изучение пергаментов, испещренных плотными строчками.

– Учитель…

Голос, сорвавшийся с губ Кириана, прозвучал тише, чем он рассчитывал, но Сигурд мгновенно отреагировал. Взгляд, тяжелый и проницательный, медленно поднялся от бумаг. На долю секунды в его глазах мелькнуло удивление – брови слегка дрогнули, будто тронутые ветром. Но почти сразу лицо вновь застыло, словно высеченное из мрамора: ни тени удивления, ни намека на радость или досаду.

Кириан склонил голову в почтительном поклоне, чувствуя, как напрягаются мышцы спины. В ответ он получил лишь скупой кивок.

Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Кириан сглотнул. Он не знал, что сказать. «Я вернулся»? Он и так это видит. «У меня все ьыло хорошо»? Сигурд же не задавал вопросов.

И от этого молчания Кириану стало не по себе. Нервы заструились под кожей, заставляя пальцы непроизвольно сжиматься. Они никогда не были близки, Сигурд был не из тех, кто пускает кого-либо в свое личное пространство. Но Кириан всегда восхищался им: его непоколебимой принципиальностью, ясностью суждений, тем, как он, не повышая голоса, мог поставить на место любого зазнайку в академии. Сигурд не кричал. Не угрожал. Он просто смотрел, и этого хватало, чтобы даже самые дерзкие опускали глаза.

И сейчас этот взгляд прожигал Кириана насквозь.

– Спасибо тебе за твои… сувениры, – произнес Сигурд.

Горькая усмешка искривила губы Кириана. «Сувениры». Как будто он присылал учителю дешевые безделушки с рыночных прилавков, а не редчайшие артефакты, добытые кровью и потом. Они были сравнимы с тем самым клыком, который он когда-то преподнес Таргосу.

– Даже в самых дальних странствиях я никогда не забуду о своем учителе, – проговорил Кириан.

Затем он тяжело вздохнул и добавил:

– Может быть, учителю интересно, как я провел эти шесть лет?

Сигурд медленно кивнул и жестом пригласил его сесть напротив.

Кириан начал говорить. Сначала сдержанно, подбирая слова, но постепенно его голос наполнялся живыми интонациями, а жесты становились шире. На самом деле он писал о своих подвигах учителю в письмах и, скорее всего, учитель уже все это знал, однако он не стал перебивать, а молча слушал своего ученика, лишь иногда кивая.

Когда рассказ закончился, в комнате повисла тишина. Сигурд сидел неподвижно, его лицо оставалось непроницаемым, но в зеленых глазах, всегда холодных, как сталь, что-то изменилось.

– Ты стал хорошим воином, – произнес он наконец.

По телу Кириана разлилось тепло, будто он выпил глоток крепкого вина. Сердце учащенно забилось, наполняясь странным, почти забытым чувством – гордостью, но не той показной, что рождается от аплодисментов толпы, а глубокой, выстраданной. Он знал цену этим словам: Сигурд не разбрасывался комплиментами, и его похвала заставила сердце Кириана забиться чаще.

– Все благодаря вам, – ответил Кириан, слегка краснея.

Да, в Академии Вуленда у него было множество преподавателей, но именно Сигурд вложил в него главное – безошибочную интуицию бойца, которая важнее сотен заученных техник; особый взгляд на магию не как на науку, а как на живое оружие; понимание боя, где каждое движение – это не отдельный прием, а часть смертоносного танца.

Тяжелое молчание вновь опустилось между ними. Кириан ловил себя на мысли, что сейчас мог бы заговорить о Вельгаре, ведь только их вдвоем в этом мире по-настоящему задел ее уход.

Она ушла, оставив после себя много вопросов. И самое горькое заключалось в том, что даже Кириан с его уникальным багажом воспоминаний Хадиса не мог дать учителю ответов.

Кириан завел разговор на менее болезненную тему:

– Учитель, где бы я мог увидеть Винделию?

Его голос прозвучал нарочито легко, будто он спрашивал о чем-то незначительном, но пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Лучше говорить о живых, чем копаться в ранах, оставленных мертвыми.

– Она преподает в корпусе Ордена Силвера, – ответил учитель, и его голос, как всегда, был лишен эмоций.

– О… – Кириан кивнул.

Как и ожидалось.

– А мог бы учитель сообщить ей о моем возвращении? Меня не пустят в обособленный корпус ордена, поэтому…

Сигурд молча кивнул. Его пальцы совершили несколько изящных движений в воздухе, и вдруг между ними вспыхнул золотистый свет, превратившись в изящную бабочку, чьи крылья переливались, как расплавленное золото.

– Говори, – коротко приказал Сигурд.

– Эм… Что? – растерялся Кириан.

– Что бы ты хотел ей передать.

– А… Винделия, я вернулся и… очень хотел бы тебя увидеть. Буду ждать тебя сегодня возле главного корпуса академии. Приходи, если будет время…

Его слова, казалось, впитались в сияющие крылья, и бабочка тут же вспорхнула, исчезнув в воздухе, оставив после себя лишь золотистый шлейф.

– Что это за заклинание? – не смог сдержать любопытства Кириан.

– Что-то вроде голубиной почты, но сообщение будет передано получателю записью твоего голоса.

– Вот как…

Кириан задумался, затем, неожиданно нагло для себя, спросил:

– А мог бы учитель научить и меня этому?

Вопрос повис в воздухе. Это была техника Ордена Лумин, строго охраняемый секрет, а Сигурд никогда прежде не нарушал правил. Но сейчас что-то заставило его заколебаться. Он поймал себя на мысли, что испытывает к Кириану что-то вроде родственного чувства. Ведь именно этот юноша помог разоблачить темные дела королевы, и именно он рассказал ему правду о его рождении…

Сигурд медленно кивнул.

Уже через двадцать минут Кириан сосредоточенно сжал ладони, ощущая, как между ними рождается магия – теплая, пульсирующая, словно живое существо. В его ладонях расцвел алый лотос, лепестки которого мерцали, как раскаленные угли.

– У меня самый лучший учитель, – громко произнес Кириан.

Он легким движением запястья отправил магический цветок в плавный полет через стол. Лотос, оставляя за собой едва заметный кроваво-красный след, подплыл к Сигурду и замер у самого уха.

«У меня самый лучший учитель», – прошептал цветок голосом Кириана.

Сигурд не шевельнулся, но уголок его губ дрогнул, почти неуловимо, как тень от пролетающей птицы. Лотос медленно начал растворяться, рассыпаясь на искры, которые еще мгновение танцевали в воздухе, прежде чем окончательно угаснуть.

– Спасибо вам!

– Только не распространяйся о том, что я тебя этому научил.

– Хорошо!

Небо давно растеряло свою дневную синеву, переливаясь теперь в усталых персиковых тонах, когда последние лучи солнца цеплялись за шпили академии. Винделия так и не появилась.

Кириан стоял у главного корпуса, прислонившись к прохладному камню колонны, и чувствовал, как пересохшее горло сжимается от жажды, а в животе ворочается пустота, напоминая о том, что последний раз он ел еще на рассвете. Семь долгих часов он провел здесь, не сдвинувшись с места, под беспощадным солнцем, которое сначала ласково гладило его щеки, потом жгло плечи, а к полудню превратило кожу на шее в раскаленную медную пластину.

Студенты давно разошлись, сначала толпами, с шумом и смехом, потом поодиночке, бросая на него любопытные взгляды. Теперь площадь перед академией была пуста, и только его тень, ставшая невероятно длинной, тянулась через всю мостовую, как черная дорожка, ведущая в никуда.

Он сглотнул, ощущая, как ссохшиеся губы прилипают друг к другу, и машинально провел языком по трещинам на них.

«Еще пять минут», – подумал он.

Когда время истекло, Кириан тяжело вздохнул. В ладони вспыхнул алый лотос, его лепестки трепетали в вечернем воздухе, готовые донести очередное послание. Он уже открыл рот, чтобы произнести новое сообщение, как вдруг чья-то рука коснулась его плеча.

Лотос рассыпался на искры, мгновенно растворившись в вечернем воздухе. Кириан резко обернулся и замер.

Перед ним стояла она. Та самая, но в то же время совсем другая. Винделия. Ее стройная фигура была облачена в элегантное бело-синее одеяние, а густые каштановые волосы, собранные в изящный пучок на макушке, мягкими волнами ниспадали на плечи, переливаясь в последних лучах заката.

– Так это все-таки ты, – ее губы растянулись в широкой, солнечной улыбке, от которой у Кириана когда-то щемило сердце. – Я сперва тебя не узнала.