Пламя и Лавр

– Вот как… – ответил Хосе, сжав зубы, – разрешите откланяться…

Не дожидаясь разрешения, юноша отправился искать Марию. Она стояла в саду и оживлённо беседовала с подругами. Чтобы в общих чертах представить себе предмет их разговора, достаточно было уловить буквально несколько слов: ткань для платья, флёрдоранж, кольцо.

– Мария, – произнёс Хосе как можно сдержаннее, но в голосе его звенело с трудом скрываемое негодование, – можно тебя на пару слов?

Мария с улыбкой кивнула, и они с Хосе отошли в более тихий уголок сада.

– Ты что делаешь? Зачем врёшь? Я не делал тебе предложение!

– Нет, Хосе, это ты что делаешь?

Улыбка мгновенно исчезла с её лица.

– Ты принимаешь приглашение, а потом танцуешь с другой женщиной на глазах у всех! Ты даже пасадобль умудрился станцевать с видом влюблённого героя. Я всё видела, Хосе! Как ты смотрел на неё, как держал её руки… Ты оскорбил меня, а я – твоя невеста!

– Я не делал тебе предложения, – повторил тореро.

– Зато ты неоднократно наносил визиты, общался с моими родителями, проводил с нами время. Мы принимали тебя, и ты прекрасно знал, что это значит!

– А ты прекрасно знала, что я люблю другую. Всегда любил!

– Зачем ты приходил тогда всё это время?

– Я не мог отказать тебе, потому что дорожил нашей дружбой, нашим детством… Мы вместе росли, Мария, доверяли друг другу все тайны, причащались у одного падре!

– Мы уже не дети, по крайней мере, я уже выросла, а ты – едва ли…

Хосе хотел было ответить, но понял – здесь Мария права:

– Прости меня… Мне не следовало приходить. Я думал, что смогу забыть любовь, и боялся потерять ещё и друга. И обманывал и себя, и тебя. Покончим с этим, Мария. Я не могу быть тебе мужем, моё сердце принадлежит другой, и ничто не в силах это изменить. Прости!

Тореро тяжело вздохнул и, последний раз взглянув на Марию, направился прочь. Сеньорита Мартинес же, ведомая отчаянием, сделала пару шагов за ним:

– Ты действительно думаешь, что всё так просто, что можно просто извиниться и уйти? Посмотри, – Мария указала на гостей, собравшихся в саду, – все эти люди – учредители коррид, покровители Plaza de Toros, от которых зависит твоё будущее. И они свидетели всего, что было между нами все последние месяцы. Теперь подумай, чем может обернуться твоя несвоевременная честность? Ты правда готов потерять всё, и потом, в одиночестве и бедности, грезить о замужней женщине, для которой ты – лишь повод потешить своё самолюбие!

Хосе резко остановился. Гнев, едва успев утихнуть, разгорелся с новой силой. Он развернулся на каблуках и посмотрел на сеньориту так, как никогда раньше. Мария вздрогнула под его взглядом, пылающим от ярости.

– Как ты смеешь? Сначала лгать за моей спиной, а теперь ещё и угрожать! И оскорблять ту, что я люблю… Всё кончено, ¡basta! Я больше не участвую в этом спектакле для твоих высоких гостей, я не актёр, а тореро! Им и останусь! А ты, Мария, предала нашу дружбу, которая так много значила для меня!

В глазах испуганной такой вспышкой гнева сеньориты блеснули слёзы.

– Но теперь и этому конец. Прощай, Мария!

Матадор стремительно направился к воротам и покинул усадьбу. Сеньорита Мартинес, не веря своим ушам, шагнула вперёд – и тут же застыла, почувствовав на себе взгляды гостей: одни – удивлённые, другие – полные праздного любопытства или, что хуже, сочувствия. Сеньор Мануэль Мартинес коротко посмотрел вслед уходящему матадору. Он знал: такая выходка не сойдёт наглому тореро с рук.

Дон Мигель, составляющий компанию ветеринару Санчо Пансе, не мог не заметить сцену между Хосе и Марией. В тот момент, когда сеньорита застыла у ворот, куда удалился молодой тореро, он понял, что теперь и ему не место на этом приёме. Матадор торопливо попрощался с Санчо и его супругой и, опираясь на трость, спешно направился прочь – такими широкими и быстрыми шагами, насколько позволяла травмированная нога. Он приблизился к Марии:

– Сеньорита Мартинес, – произнёс он, понизив голос, – я благодарю вас за вечер. Однако, полагаю, что мы больше не вправе пользоваться тем гостеприимством, что оказала нам ваша семья. Моё почтение сеньору Мануэлю Мартинесу.

Мария лишь сдержанно кивнула, и, когда формальности были соблюдены, дон Мигель, не задерживаясь ни на мгновение, покинул усадьбу. Он, сетуя на свое столь опрометчивое решение принять приглашение на приём, пересёк широкий прибрежный бульвар и свернул на узкую городскую улочку. В ситуации, в которой оказался maestro, была лишь одна удача – в этот раз он взял с собой трость. Несмотря на то, что солнце уже давно скрылось за горизонтом, воздух оставался жарким, почти обжигающе горячим. Запах солёного бриза постепенно сменялся ароматами жареного миндаля, жасмина и дыма от бесчисленных петард и фейерверков. Шаги дона Мигеля становился всё медленнее и тяжелее – нога давала о себе знать. Вскоре он остановился, опершись на трость и тяжело вздыхая. Тореро прекрасно понимал, что не мог ни вернуться назад, ни продолжить путь.

Однако, мой любезный читатель, судьба была милостива к дону Мигелю Родригесу – он едва успел начать досадовать на своего ученика, из-за которого оказался в полном одиночестве посреди ночного города, когда услышал за спиной ритмичный цокот лошадиных копыт и ленивый скрип деревянных колес. Потом он почувствовал стойкий запах рыбы и невольно поморщился… “Por Dios, опять рыба, за что мне это наказание…” – подумал он, как вдруг его осенило. Проклиная свою глупость, он обернулся и махнул рукой, привлекая внимание возницы приближающейся повозки.

– Эй! Сеньор! Сеньор!

Возница резко дернул поводья, останавливая лошадь, и дон Мигель, все еще опираясь на трость, но с гораздо большей живостью, зашагал навстречу.

– Вы в центр едете? – обратился он.

– А куда ж ещё, – ответил возница, пожилой, крепкий человек в потёртой рубахе, – целый день в море, потом на мель сели… Провозились весь вечер, и остались без праздника…

– Поверьте, сеньор, вы ничего не пропустили, – заверил его дон Мигель, – не подбросите?

– Погодите!

Его собеседник, судя по всему рыбак, перебил его на полуслове, вглядываясь в лицо тореро, а потом просиял:

– Я вас знаю, вы матадор, дон Мигель Родригес! ¡Madre mía! Сам Мигель Родригес! Я на все ваши корриды ходил! Как ваша нога, сеньор? Ах, чего спрашиваю, вижу же, старый дурак, что вы с тростью. Садитесь, садитесь, сеньор Родригес, в миг вас довезу!

– Благодарю, сеньор… – Мигель выдержал паузу.

– Бернардо, Бернардо Рамирес… Очень приятно!

Рыбак Бернардо энергично взмахнул поводьями, и лошадь тронулась и потрусила вперёд с куда большей прытью, словно сама была неравнодушна к корридам, как и её хозяин. Он, воодушевлённый неожиданной встречей, увлечённо говорил, но дон Мигель почти не слушал. Матадор слегка приподнимался в сидении, его взгляд то устремлялся вперёд, то скользил в сторону, когда они проезжали мимо поворотов в узкие переулки. К счастью, знакомый силуэт вскоре показался – Хосе, как не странно, шёл не по направлению к центру Валенсии, а прямо навстречу повозке. Разглядев в свете фонарей лицо наставника, он ускорился.

– Maestro… – виновато начал он, – я уже ушёл, и только потом вспомнил про вашу ногу и решил вернуться.

Мигель фыркнул:

– Какой ты заботливый, muchacho… Представляю, как бы все обрадовались твоему возвращению! Впрочем, приятно, что ты не забыл про меня.

– ¡Dios mío![30]Вы же тот самый Хосе Гонсалес, который принял вчера Альтернативу! Что за вечер такой сегодня! – старый рыбак не верил своей удаче.

– Сеньор Рамирес, не позволите ли вы и этому тореро к нам присоединиться? Я его padrino, и точно знаю, что после больших приёмов его нельзя оставлять одного. По крайней мере, праздник в честь первого боя как новильеро закончился крайне печально, – произнес Мигель, растягивая слова.

Тогда Хосе было пятнадцать лет, он и другие новильеро сошлись в решении покинуть празднование и устроить своё – посреди таких загадочных и манящих в вечернем сумраке валенсийских улиц. Хосе уже не помнил, где и каким образом кто-то из компании раздобыл вино, и последующие события почти стёрлись из памяти. Лишь два воспоминания оставались до боли отчётливыми – он сам, стоящий у апельсинового дерева, согнувшись пополам, и дон Мигель, закидывающий его руку себе через плечо, чтобы доставить бедолагу прямиком в дом обеспокоенных родителей.

В тот момент Хосе думал, что ему не доведётся испытать худшего позора. Теперь же он в полной мере осознал, как наивен он был тогда. Эта мысль вызвала у него горькую усмешку. Когда оба матадора уже сидели, каждый со своей стороны от добросердечного рыбака, повозка снова тронулась. Чем ближе к центру они приближались, тем ярче сияли огни Валенсии, тем веселее звучал смех горожан, которые словно надеялись продлить эту ночь еще немного, хотя бы на час, хотя бы на миг, и тем крепче тревога пускала корни в сердцах обоих тореро.

Когда Хосе вернулся домой, родители ещё не спали. Они не добились от него внятных ответов на вопросы о вечере – а это всегда означало, что дела были плохи. Тореро осторожно прошёл в спальню, которую делил с братом: Эстебан уже спал, тихо посапывая и свесив ногу и руку на пол. Кровать Хосе была не заправлена и будто предчувствовала скорую встречу со своим хозяином.

– Спокойной ночи, – прошептала сеньора Хуанита, закрывая дверь в комнату сыновей.

– Mamá, – вдруг позвал Хосе, едва слышно, – останься…

Мать замерла, поражённая таким внезапным порывом сыновней нежности.

– Конечно, tesoro[31]…

Сеньора Хуанита села на кровать старшего сына, а тот положил голову ей на колени. Умилённая мать долго гладила его по тёмным волосам, пока он не забылся сном. Никто не знал, что принесёт новый день, но в тишине и мраке ночи тревоги медленно таяли, превращаясь в прохладную дымку. В тот миг, когда сеньора Хуанита осторожно переложила голову уснувшего сына на подушку, она знала: пока её мальчики – уже взрослые, но всё ещё маленькие, особенно когда засыпают – мирно спят здесь, в собственных кроватях, ничто на свете не способно потревожить то невыразимое, тихое счастье, что окутывает их дом.

В тот же самый момент еще одна валенсийская сеньора тоже стала свидетелем душевных потрясений своего ребёнка. На вилле семьи Мартинес праздник уже окончился, уступив место девичьим слезам и биению разбитого сердца. Мария, совсем недавно блиставшая на Batalla de Flores и роскошном приёме в доме отца, горько рыдала, уткнувшись лицом в колени матери. Сеньора Кастро нежно проводила рукой по волосам и спине дочери, а сеньор Мартинес шагал перед ними взад вперёд и, пылая от гнева, восклицал:

– Паршивый, наглый юнец! Пусть забудет о корриде! Посмотрите, как возгордился… Но ничего – клянусь, я напомню ему, где его место. Он больше никогда не выйдет на арену. Пусть возвращается в свою лачугу! Сапожником ему уже не быть – он за всю жизнь ничему не научился, кроме как тряпкой махать да улыбаться – так пусть обувь чистит до конца своих дней!

Мария зарыдала ещё громче, и сеньор Мартинес, внутри которого всё кипело от ярости и бессилия, вдруг опустился рядом с ней на колени, порывисто сжимая её руку:

– Доченька моя… – говорил он дрожащим голосом, – сердце моё, не плачь. Он этого не стоит. И он ещё поймёт это, пожалеет, сто раз пожалеет! А ты… ты будешь счастлива, ты получишь всё, что только пожелаешь, и даже не вспомнишь о нём, слышишь? Ни за что не вспомнишь про этого Хосе!

– Да, papá, – всхлипывала Мария, – не вспомню ни за что, никогда…

Почти всё из сказанного в тот вечер в комнате Марии, безутешной и униженной, сбылось. Родители дали дочери всё, что только могли. Она обрела собственное счастье. Стала всё реже и реже вспоминать первую любовь, сокровенную мечту, которая так и осталась красивым, но несбыточным сном. Но забыть её окончательно, мой любезный читатель, она не сумела. Как и Хосе Гонсалес Торрес – свою. Он не мог и не хотел отпускать свою любовь, запретную и невозможную – даже если придётся заплатить за это всем, чего добился. И эта неспособность предать мечту забвению стала последним, что объединяло их после всего произошедшего.

Однако с рассветом дурманящий и тягучий туман грёз рассеивается, и новый день вступает в свои права, как властный хозяин – то милостивый, то суровый.

Примечания