Пламя и Лавр

Молодой тореро распахнул глаза и увидел перед собой лицо младшего брата, Эстебана. Нависая над вырванным из мира грёз Хосе, он сидел на краю кровати, забавно поджав под себя одну ногу, а вторую свесив на пол. Эстебан всё ещё не мог привыкнуть к собственному росту. Тем не менее Эстебан ужасно гордился, что в свои четырнадцать лет стремительно догонял старшего, и пользовался любым поводом об этом напомнить: он мог подойти с хитрой улыбкой и боднуть его лбом в подбородок или вальяжно водрузить локоть ему на плечо.

– Эс-Те-Бан! – вторил Хосе брату, пытаясь отпихнуть его, – если ты сейчас же не уйдешь, я назову следующего быка в твою честь!

– Хосе… – раздался полный волнения голос матери.

Матадор сел на кровати и повернулся к ней – сеньора Хуанита Торрес Альварес стояла чуть поодаль, с беспокойством смотря на старшего сына.

– О, mamá… Buenos días...[28]– голос Хосе тут же переменился, став более ласковым.

– Нет, сынок, уже buenas noches, – ответила сеньора, – ты проспал целый день, солнце уже садится. А ты приглашен на приём к сеньору Мануэля Мартинеса, забыл?

– Por Dios…

Хосе резко развернулся к стоящему у изголовья стулу, и в ворохе небрежно сброшенной на него одежды отыскал уже слегка смятый лист бумаги. Перечитал:

"Уважаемый сеньор Гонсалес,

Примите мои искренние поздравления с принятием Альтернативы. Все учредители и покровители Plaza de Toros de Valencia единогласно признали Ваш дебют в качестве матадора безупречным и выразили желание видеть Вас на приёме на моей вилле в Мальваросе. Я распорядился прислать за Вами автомобиль – он будет ждать Вас у вашего дома ровно в девять вечера.

Будем рады Вашему визиту,

Мануэль Мартинес”

– За тобой уже приехали, – сказала сеньора Хуанита, – дон Мигель Родригес тоже едет, он ждёт тебя в прихожей. Одевайся, Хосе, я уже отгладила твой костюм!

– Там такая машина! – воскликнул Эстебан, – Hispano Suiza! Не автомобиль, а настоящее сокровище… Вот бы прокатиться на такой! – мечтательно протянул он.

А потом добавил, уловив настроение брата:

– Если ты не хочешь, я могу надеть твой костюм и пойти вместо тебя, клянусь, никто не заметит разницы!

– Все заметят только костюм, – покачала головой сеньора Хуанита, – а ты сам, cariño[29], в нём потеряешься…

Эстебан фыркнул, скрестив руки на груди и с ревностью взглянул на старшего брата, и с напускной торжественностью произнёс.

– Удачи тебе, Хоселито. Вилла у сеньора Мартинеса, говорят, огромная. Смотри – сам не потеряйся!

Он покинул комнату, не подозревая, насколько пророческими окажутся его слова. И дело заключалось, как вы, мой любезный читатель, понимаете, далеко не в планировке грандиозного особняка Мартинесов.

Одевшись, Хосе вышел в прихожую, где его ждали дон Мигель Родригес Кортес, которого позвали на приём как padrino новоиспечённого матадора, и его отец, развлекавший гостя лёгкой беседой во время ожидания. Рядом с домом сапожника стоял роскошный бордовый автомобиль, гордо поблёскивающий в лучах вечернего солнца.

– Похож на быка, – тихо прокомментировал дон Мигель, обращаясь к Хосе, – только из железа. И мулета с эстоком ему хоть бы что…

Машина с Хосе и доном Мигелем, расположившимися на заднем сидении, с глухим рокотом тронулась с места. Шофёр выбрал маршрут, пролегающий насколько это возможно далеко от центральных улиц, где вовсю бурлил праздник. Однако, казалось, дух Feria de Julio преследовал их с выдающимся упорством, куда бы они ни направились. Окна автомобиля были открыты, впуская в салон лёгкий ветерок, а тореро смотрели каждый в свою сторону, периодически слегка высовывая головы – не только ради спасения от духоты, но из почти детского любопытства, охватившего обоих. Знакомые городские улицы открывались им по-новому – из глубины салона, сквозь обрамлённые металлом проёмы.

Вокруг весело блестели гирлянды, и, словно праздничные фонарики, сияли глаза горожан. Вся Валенсия дышала ликованием, праздник наполнял каждый дом, каждая улочка утопала в ароматах жареного миндаля, чуррос и жасмина. Это благоухание причудливо соединялось с терпким запахом дыма от хлопушек и петард. Некоторые, особо внимательные несмотря на шумную суету прохожие узнавали тореро, которые ехали в роскошном Hispano Suiza, махали руками и выкрикивали: “¡Olé!”, а матадоры, смеясь, махали в ответ.

Затем машина плавно повернула к Аламеде – здесь всё казалось тише, огни фонарей бросали спокойные отсветы на матовую, серо-зеленую гладь реки Турии, которая, мой любезный читатель, тогда ещё текла в своем прежнем русле. Затем они свернули на проспект Бласко Ибаньеса – атмосфера Feria de Julio царила и здесь, в университетском квартале, где дух академии теперь сливался воедино с торжеством праздника. Нарядные студенты беспечно фланировали по проспекту: юные, полные радостных надежд и веры в будущее.

Санчо Панса дель Кампо, который жил неподалёку от проспекта Бласко Ибаньеса, глядя на них, узнавал самого себя. Он был таким же когда-то, и теперь ветеринару казалось, будто с тех пор прошла целая вечность. Война давно закончилась, оставив после себя Испанию, едва ли напоминавшую ту, что он помнил. Санчо женился на Лауре Гарсия Лопес, у них родились Санчито и Карлос. И всё же каждый раз, когда он, прощаясь с супругой, покидал их дом на улице доктора Мануэля Канделы и выходил на широкий проспект, по которому когда-то сам бродил в студенческие годы, он чувствовал, как ногу неожиданно сводит боль. Спустя столько лет старая рана упрямо напоминала о себе.

Донья Лаура же, когда выходила на проспект, не могла не вспоминать своего отца, Леандро Гарсию Руиса. Он был профессором медицины в университете Валенсии, и жил преподаванием и научными изысканиями. Санчо Панса дель Кампо был одним из его студентов. Узнав о любви между ним и собственной дочерью, профессор с пристрастием задавал ему самые сложные вопросы, однако на своё счастье, Санчо, хоть и был тихим на занятиях, никогда не приходил неподготовленным, и сеньор Гарсия Руис заметил в нем и рвение, и выдающиеся способности, и истинно научный склад ума. А впоследствии обнаружилось, что их объединяет ещё и приверженность Второй Республике, вера в свободное, справедливое государство.

Этот выбор стал для обоих роковым. Санчо он стоил карьеры, а его тестю – смысла жизни, а потом и самой жизни. После окончания Гражданской войны Леандро Гарсии Руису было позволено вернуться в университет, но в один из дней, когда он, как обычно, явился перед началом лекции, в аудиторию вошёл молодой секретарь факультета, совсем недавно получивший эту должность. Он, смущённо, будто с чувством вины опуская глаза, передал профессору письменное распоряжение: с этого дня он больше не имеет права преподавать. Без объяснений, без суда он был вычеркнут из университетской жизни, отстранен от науки. Едва заметно дрожащими руками профессор собрал в портфель бумаги и книги и покинул аудиторию, провожаемый взглядами поражённых студентов.

После этого он не прожил и года. Страшный недуг поселился в нём и с пугающей неумолимостью набирал силу. И профессор, и его студент, который недавно стал ему ещё и зятем, знали, что происходит. И оба осознавали, что дни Леандро Гарсии Руиса сочтены. Донья Лаура, тогда беременная первенцем, проводила много времени с отцом, пытаясь поддерживать в нем едва теплящуюся жизнь. Через его бывших студентов доставала для него книги из университетской библиотеки, помогала приводить в порядок научные записи, переписывала на чистовик его старые статьи, бережно разбирая каждую строчку. Леандро Гарсия Руис был искренне благодарен дочери, но всё равно медленно угасал – и умер вскоре после рождения внука.

Слёзы наворачивались на глаза сеньоры каждый раз, когда она вспоминала отца – человека, которому новое время уготовило медленную, мучительную смерть. Но стоило им подступить, она делала так, как он когда-то научил её: закрывала глаза, глубоко вдыхала воздух на проспекте Бласко Ибаньеса. В нём, если быть очень внимательной, как говорил профессор, по-прежнему можно было уловить свежий, солоноватый запах моря. Так поступила донья Лаура и сейчас, когда они с Санчо, в запряжённой молодой, резвой лошадкой повозке, направлялись к дому сеньора Мануэля Мартинеса. Тот пригласил их на вечер, желая отблагодарить ветеринара за долгие годы верной службы на Plaza de Toros.

Терция пик

Бордовый Hispano Suiza припарковался у виллы сеньора Мануэля Мартинеса – среди других автомобилей, ничуть не уступавших ему в роскоши. Казалось, они вели между собой немую дуэль – сверкая фарами, поблёскивая отполированными капотами и состязаясь, кто затмит прочих в этом безмолвном балу тщеславия.

Cама вилла утопала в зелени стройных кипарисов, оливковых деревьев, пальм и, конечно же, апельсиновых деревьев – гордости Валенсии. Терракотово-жёлтый фасад венчала изящная башенка, придавая дому сходство с прибрежным маяком. Однако предназначение этого маяка было иным – не указывать путь заблудшим странникам, а ослеплять собственным светом.

Вскоре навстречу Хосе и дону Мигелю вышли хозяева дома.

– Сеньор Гонсалес, сеньор Родригес, добро пожаловать, очень рад встрече – радушно поприветствовал дон Мануэль Мартинес, – все мои гости с нетерпением ждали вашего прибытия.

– Это честь для нас, – с лёгким поклоном ответил дон Мигель.

– Cеньор Родригес, примите мои искренние поздравления с блестящим успехом вашего подопечного, – улыбнулась сеньора Кастро, – позвольте мне проводить вас к столу. Присядьте лучше, к чему напрягать ногу понапрасну.

Когда сеньора Кастро и дон Мигель удалились, сеньорита Мартинес с улыбкой подошла к Хосе и взяла его под руку:

– Пойдем, я представлю тебя гостям, они так ждали тебя!

Матадор с сожалением посмотрел в сторону удаляющегося наставника и только после этого коротко кивнул Марии. Та подвела его к группе гостей – важных сеньоров в безупречных фраках и дам в пышных платьях и дорогих украшениях, блестящих в свете ламп из муранского стекла. Когда Хосе и Мария приблизились, их беседа, на идеальном кастильском, мгновенно затихла. Взгляды, оценивающие, серьёзные, с едва заметной снисходительностью смерили молодого тореро. Кто-то улыбнулся, кто-то приподнял бровь:

– А вот и он! Восходящая звезда корриды, – воскликнул один из сеньоров, поправив пенсне, – поздравляю, от души поздравляю с таким грандиозным дебютом…

– Молва о вас не лгала, – добавила сеньора, видимо, его супруга, – какие благородные черты, какая стать. Нечасто мне доводится наблюдать такое среди молодых людей… вашего круга.

– Всё это – не моя заслуга, – ответил Хосе, – этим я обязан родителям. А тем, чем я могу гордиться как тореро, я обязан моему padrino, сеньору Родригесу, который тренировал меня с детских лет…

– Ах да, дон Мигель Родригес, – продолжил другой кабальеро, – он всегда обладал исключительной наблюдательностью. Подумать только – разглядел такую жемчужину среди ила…

Хосе вспыхнул, прекрасно поняв намёк, и собрался было ответить, но Мария крепче сжала его руку, останавливая. Другой сеньор, заметив напряжение, поспешил сменить тему на другую, которая, как он искренне полагал, придется и тореро, и остальным гостям по душе:

– И всё же, при всем уважении, не только дон Мигель обладает такой наблюдательностью. В этом ему совершенно точно не уступает сеньорита Мартинес. Cудьба к вам определенно благосклонна, сеньор Гонсалес…

Он многозначительно посмотрел в сторону Марии, которая опустила глаза, но не смогла скрыть торжествующую улыбку.

– Мы с сеньоритой Мартинес с детства дружим, – ответил Хосе, – времени на наблюдение у нас обоих было предостаточно.

Мария ещё крепче, чем в первый раз, вцепилась в руку Хосе.

– Однако, сеньор, – продолжил Хосе, не показав никакой реакции на жест подруги детства, – коррида научила меня одной простой истине: быка можно понять, его поведение – предугадать, но судьбу никогда. Она подобна стихии и благосклонна она лишь к тем, кто не боится её встретить…

Ещё одна сеньора восхищённо взмахнула веером, украшенным страусиными перьями:

– Как ясно вы изъясняетесь, сеньор Гонсалес, с вами так приятно беседовать! По правде говоря, я большую часть времени провожу в Мадриде и каждый раз, когда мне доводиться покидать столицу и бывать в других уголках Испании, я всегда тревожусь, что не смогу понять местную речь…

– А мне, сеньора, в свою очередь лестно, что вас восхищает моё умение говорить на родном языке, – ответил Хосе, глядя в глаза собеседнице.

Дама в очередной раз взмахнула веером и, как будто ничего не произошло, обернулась к Марии и заговорила с ней мягким, как бархат, голосом. Комплименты перетекали один в другой, словно вино из хрустального графина – ровно, неспешно, с мягким переливом.

Мария же с улыбкой отвечала и вела беседу с таким безукоризненным изяществом и отточенностью, что Хосе почувствовал, как в душе зреет раздражение и лёгкая досада: он с трудом узнавал в этой манерной сеньорите, всё ещё державшей его под руку, ту девочку, с которой они вместе росли.

На длинных столах, покрытых белоснежными скатертями, были поданы многочисленные закуски: на серебряном блюде тонкой стружкой лежал иберийский хамон, рядом – ломтики сыра манчего с конфитюром из апельсинов, созревших под валенсийским солнцем, креветки в чесноке, анчоусы в уксусе, мидии и яйца, фаршированные тунцом и майонезом. В хрустальных бокалах, переливаясь бордовыми бликами, ждало своего часа красное вино, а в стеклянных, более высоких и тонких, пенилось игристое.

Все гости с удовольствием пробовали изысканные угощения, некоторые, из числа аристократов, однако, позволяли себе иронично отметить, что дон Мануэль Мартинес даже сардины подаёт с исключительной помпезностью.

Мария склонилась над серебристой раковиной устрицы и изящно поднесла её к губам, при этом не сводя взгляда с Хосе. Тот, проигнорировав роскошные яства, взял ломоть белого хлеба и положил на него хамон. Мария чуть наклонила голову в сторону, взглядом обозначая более утончённые деликатесы. Тореро, едва скрывая раздражение, пожал плечами и откусил.

Потом гости начали разбиваться на пары для предстоящих танцев. Мария снова взглянула на Хосе – тот не подавал ни малейших признаков интереса к происходящему, медленно доедал хлеб с хамоном, пока к нему не подошёл один из гостей, молодой кабальеро, сын одного из покровителей Plaza de Toros.

– Сеньор Гонсалес, разрешите пригласить прекрасную сеньориту Мартинес на первый танец?

– Отчего нет… – сухо бросил Хосе, искренне считая такую вежливость излишней.

Мария склонилась в легком реверансе и подала молодому человеку руку.

– Сеньор Гонсалес, – с добродушной улыбкой промолвил кабальеро, уходя, – не переживайте, что вы не умеете танцевать сегодняшние танцы. Вы быстро научитесь…

Хосе не ответил. На самом деле, большинство танцев ему были хорошо известны. Когда им было примерно по шестнадцать лет, Мария вдруг взялась его обучать, объясняя это тем, что известных тореро часто приглашают на светские рауты, а она не хочет, чтобы Хосе на них опозорился.

Однако, мой любезный читатель, вы, конечно же, и сами понимаете: сеньорита Мартинес готовила Хосе не только к раутам – она втайне готовила его к их собственной свадьбе, событию, которое ей тогда казалось чем-то само собой разумеющимся.

Терция бандерилий

Теперь, пока Мария блистала в центре зала, Хосе держался в стороне, ровными и глубокими глотками пил красное вино и слушал одного пожилого сеньора, который вёл разговор в полной уверенности в своих познаниях о корриде, что на деле вовсе не отличались ни глубиной, ни точностью:

– А потом, сеньор Гонсалес, когда вы исполнили пасс Виктория…

– Вероника, – мрачно поправил Хосе, – пасс Вероника…

– Ах да, конечно, – соглашался его собеседник, но потом вновь продолжал, – так вот, когда вы исполнили пасс Виктория…

Хосе вновь сделал большой глоток. Пожилой сеньор продолжал говорить, и его слова казались тореро таким же назойливыми и докучливыми, как мухи, кружащиеся над быками в особенно жаркие дни. Однако вскоре эта малоприятная беседа подошла к концу – в зал вдруг вошли опоздавшие гости. То были молодой ветеринар Санчо Панса дель Кампо и его супруга, донья Лаура.

Сеньора не искала взглядов – но все без исключения гости в тот момент смотрели только на неё. На ней было платье из матового шёлка, с золотистой вышивкой на подоле. Цвет платья напоминал вечнозелёную крону дерева, в честь которого была названа его обладательница.

– Лаура… – Хосе едва слышно прошептал её имя.

Новоиспечённый матадор осознал горькую иронию: раньше венком из ветвей лавра венчали победителей, но ему, Хосе Гонсалесу Торресу, не суждено удостоиться этой чести, несмотря на его триумф на арене. Однако, мой любезный читатель, лавр символизирует не только славу. Его листья не тускнеют, сохраняют свою зелень даже под палящим солнцем и иссущающими ветрами. Такой была и донья Лаура – всё в ней: её осанка, мягкая улыбка и теплый блеск ореховых глаз, излучало внутреннюю силу и спокойное достоинство. Она вошла, являя собой свежесть бриза, блуждающего среди вечнозелёных рощ, как лёгкое дыхание самой нетленной жизни.

– Это же Лаура Гарсия Лопес, дочка покойного сеньора Леандро Гарсия Руиса, – воскликнул невольный собеседник Хосе, – жаль его, хороший был человек, достойный, блестящего ума!

– Да, сеньор, – кивнул Хосе, наблюдая, как к ветеринару Санчо и донье Лауре подходит сам хозяин дома с супругой, радушно приветствуя новоприбывших.

Затем к ним приблизилась и сеньорита Мария Мартинес. Хосе не мог расслышать её слов, но сразу заметил, как сияют её глаза – от гордости и чувства собственного превосходства. Не донёсся до него и ответ супругов, но по их лицам, открытым, искренним, легко было угадать неподдельную радость.

– Я прошу прощения, – произнёс молодой тореро.

Не дожидаясь ответа пожилого сеньора, он осушил бокал с вином и поспешил навстречу донье Лауре и Санчо.

Те в это время присоединились к дону Мигелю, который был несказанно рад встрече. Санчо Панса дель Кампо, раненый в ногу во время Гражданской войны, мог понять травмированного матадора, как никто другой. Ветеринар и бывалый тореро со смехом договорились держаться вместе, ибо ничто, мой любезный читатель, не объединяет так, как общая беда.

Хосе приблизился к ним – и мгновенно почувствовал, что снова может дышать легко и непринуждённо.

– Сеньор Панса, донья Лаура… Я так рад видеть вас!

Он поклонился ветеринару, а после учтиво, но, быть может, чересчур порывисто, прижал к губам руку сеньоры.

– Взаимно, cеньор Гонсалес, – ответил Санчо, улыбаясь совершенно искренне, – признаюсь, я редко остаюсь на корриде после осмотра быков, но ваш бой стоил исключения. Поздравляю вас, matador de toros.

– Примите и мои поздравления, – добавила донья Лаура, – вы заслужили это звание… и заслужили его уже давно.

Молодой тореро впервые за вечер улыбнулся. Он сел рядом с наставником и супругами, и Санчо стал рассказывать историю о том, что задержало его и Лауру в этот вечер:

– Лошадь, что везла нас, испугалась взрыва петарды неподалёку, резко дернулась и растянула связки…

– Правда? – хохотнул Мигель, – а донье Лауре опять пришлось просить в рыбной лавке лёд, как для меня? С такими темпами они и за него начнут деньги брать!

Все четверо засмеялись, объединённые общим воспоминанием – теперь уже не вселяющим леденящий страх, а совершенно удивительным образом согревающим душу.

Вскоре объявили пасадобль, в ритме которого билось сердце каждого тореро. Хосе вдруг поднялся и с уверенной решимостью шагнул к ветеринару:

– Сеньор Панса, позвольте мне пригласить вашу супругу на танец.

Санчо повернулся к нему, чуть приподнял брови, задержал взгляд спокойных, внимательных глаз. А после кивнул:

– Позволяю. Это ваш вечер, cеньор Гонсалес!

Донья Лаура подала молодому тореро руку. Он повёл её в центр зала, его шаг был уверенным и твёрдым, но ладонь пылала жаром.

– Мария… – обратилась к сеньорите Мартинес одна из подруг, также присутствующих на вечере, – ты же говорила, что Хосе не танцует…

Мария не ответила, лишь крепче сжала веер, не веря собственным глазам. После всего – Хосе приглашает на танец не её, а донью Лауру. Дон Мануэль, до этого увлечённый беседой с уважаемыми в мире корриды сеньорами, нахмурил брови – поведение юнца явно настораживало его. А наставник Хосе, дон Мигель Родригес, лишь вздохнул – он лучше других знал, что происходит на душе его ученика, но теперь оставлял право выбора за ним. В конце концов, дон Мигель не мог теперь отвешивать Хосе подзатыльники каждый раз, когда он вновь бросается в омут, не мог быть рядом – а может, и не должен был.

Оставались считанные мгновения до того, как оркестр грянет яркий, бравурный и смелый мотив пасодобля. Хосе, едва касаясь нежного шёлка корсажа партнерши, крепко сжимал её ладонь. Донья Лаура же легко положила свободную руку на плечо матадора – прикосновение было почти невесомым, но внутри у тореро всё замерло, а сердце забилось ещё сильнее. Зазвучали трубы, и пары, подхватив такт, тронулись с места.

Финальная терция

После стольких раз, когда Хосе выходил на арену под этот же ритм, ноги сами несли его. Он вёл донью Лауру с тем самым церемониальным достоинством, которое наполняет каждый шаг пасодобля. Его движения были сдержанны, почти холодными в своей точности, но в глазах плескались отблески того пламени, что он так тщательно скрывал всё это время. Фигура сменилась – теперь они стояли друг напротив друга. Тореро решительно отвёл левую руку в сторону, словно взмахивая мулетой. Донья Лаура, слегка наклонив голову, изящно шагнула ему навстречу. В этот торжественный момент, под стать корриде Хосе с пронзительной ясностью осознал – этот бой, не с быком, а собственным сердцем, он безнадёжно проигрывает.

Донья Лаура смотрела на него – не оценивая, не испытывая его на прочность, не желая привлечь внимание и не ища ответов. Она сама была ответом, понимала и принимала его не как героя арены, а как человека, для которого слава стала тяжким бременем. В следующей фигуре они вновь соединились. Хосе и донья Лаура, не размыкая рук, шагнули каждый в свою сторону, и между ними словно натянулась невидимая нить. В тот же миг она оборвалась – тореро отпустил руку сеньоры, и та сделала изящный поворот, лёгкий и стремительный, как дуновение ветра над синей гладью моря. Моря, в котором тонул молодой матадор – без шанса и, более того, без малейшего желания удержаться на поверхности.

Донья Лаура вновь приблизилась, и Хосе сжал её ладонь – в последней фигуре перед тем, как раздался резкий аккорд, когда трубы зазвучали с новой силой. Все танцующие поняли, что настала пора смены партнёров, вернее, все, за исключением одного. Лишь новоиспечённый матадор остался стоять, словно застыв в старой фигуре, продолжая сжимать руки доньи Лауры, которая теперь смотрела на него с мягким недоумением. Оркестр не успел остановиться, продолжая играть новый такт, но гости уже не танцевали. Стройная гармония была разрушена. Кавалеры и дамы в смятении застыли, и оркестр смолк, уступая место бурному обсуждению того, что же делать с незавершённым пасадоблем. Никто не позволил себе вслух обвинить Хосе, который всё ещё был героем вечера, но танцующие смотрели на него с едва скрываемой досадой, а другие гости – несколько растерянно. Мария, отчаянно обмахиваясь веером, предложила подругам пойти в сад, объясняя это духотой, стоявшей в зале после танцев. Её отец смотрел на Хосе и донью Лауру с едва скрываемым негодованием, а мать – с тревогой.

Вскоре танцующие сошлись во мнении, что пасадобль должен быть закончен с теми же партнёрами, с какими начался. Оркестр вновь заиграл знакомую мелодию, но гости танцевали без прежнего рвения. Когда музыка наконец стихла, Хосе поклонился донье Лауре, а после подал ей руку и проводил обратно к мужу:

– Спасибо за танец, сеньора, и… прошу прощения за него же.

– Не извиняйтесь, сеньор Гонсалес.

Она ответила она так легко и искренне, что тореро на мгновение воспрял духом, а потом промолвила:

– Радость порой становится тяжёлой ношей. Примите ещё раз самые искренние поздравления…

– Да, и с блестящей Альтернативой, и, как я понимаю, с помолвкой! – с широкой улыбкой промолвил ветеринар Санчо.

– Помолвкой? – нахмурился тореро

– Да, сеньорита Мартинес сама об этом говорила, – кивнула донья Лаура чуть настороженно, заметив странную перемену настроения молодого матадора.