Пламя и Лавр

Глава четвёртая,

Месяцы один за другим сменяли друг друга после фестиваля Las Fallas, когда сеньорита Мария Мартинес приблизилась к своей мечте, а Хосе Гонсалес – простился с собственной. Юный новильеро стал чаще бывать в доме сеньора Мануэля Мартинеса, отца подруги. Или суженой? Хосе не понимал, как теперь ему называть Марию, ни то, ни другое не звучало правильно. Поэтому каждый раз, появляясь в гостях, он держался сдержанно и даже скромно, что поначалу приятно удивило родителей Марии. Видите ли, мой любезный читатель, они имели вполне определённое представление о молодых, горделивых тореро, а у дона Мануэля это мнение было подтверждено многолетним опытом. Последний, никогда не выказывавший Хосе, сыну сапожника из квартала Ruzafa, особой благосклонности, неожиданно стал проявлять к нему гораздо большее участие. Он провёл его по парадным комнатам своей усадьбы – тем самым, куда Хосе, ещё мальчиком, не имел доступа, ведь работал в загонах и подсобных помещениях. Угощал его вином многолетней выдержки, из винограда, произрастающего в верховье реки Турия.

– Там, в высокогорье, – рассказывал дон Мануэль, – виноград зреет медленнее, но именно это и помогает раскрыть удивительные грани вкуса вина – свежего, кристально чистого, как воздух в горах…

– Sí, сеньор Мартинес, – отвечал Хосе, медленно покачивая бокал, следя за игрой бордовых бликов, – Я верю вам на слово, мне не доводилось бывать в высокогорье…

Дон Мануэль вздыхал, откидываясь на спинку кресла. Юноша был безупречно вежлив и учтив, но эта безукоризненность, как ни странно, ничуть не облегчала разговор. Сеньор Мартинес переводил взгляд на дочь, а та улыбалась ему так счастливо, с такой трогательной доверчивостью, что сердце отца невольно сжималось. И он в очередной раз находил повод для продолжения беседы.

Мать Марии, сеньора Кастро, тоже говорила с молодым тореро, спокойно и мягко, но несколько настороженно. Однако, в его присутствии гораздо чаще она просто наблюдала за его взглядом: Хосе смотрел на носки собственных туфель, на золотистые отблески заката, рассыпающиеся в пурпурном небе, когда они ужинали на террасе усадьбы, на белые барашки волн Средиземного моря во время прогулок по побережью – и лишь изредка поднимал глаза на Марию. Когда разговор касался их детства, его улыбка становилась искренней, голос теплел, он весело смеялся и несколько раз порывисто сжимал ладонь её дочери. Сеньора Кастро тоже не могла сдержать улыбку, видя взаимную радость Марии и Хосе, но в глубине души понимала: её девочка влюблена, а тореро – лишь лелеял воспоминания о беззаботных, золотых детских годах…

Вскоре Хосе понял, что подобная благосклонность тяготит его, хоть он множество раз пытался убедить себя, что не имеет права на такое чувство. Тем не менее, он всё чаще находил повод вежливо отказаться от общества Марии и её семьи, проводя всё больше времени на Plaza de Toros и предаваясь упорным тренировкам. Молодой тореро не мог забыть тот памятный разговор между ним и его наставником, доном Мигелем Родригесом, и прекрасно осознавал – у него больше нет права на ошибку.

Его упорство быстро принесло плоды. Хосе Гонсалес Торрес, оставаясь новильеро, всё чаще являл мастерство зрелого, неустрашимого матадора. Казалось, что иллюстрации в учебном пособии о технике и пассах корриды, которое штудировали молодые тореро под сводами Plaza de Toros, писали именно с него. Зрители, что так восхищались безупречной точностью движений, не могли представить, что за пределами арены их любимец сражается в битве куда более суровой, чем поединок с быком. Ведь, мой любезный читатель, укротить зверя оказалось куда проще, чем совладать с собственным сердцем.

Как и прежде, донья Лаура в сопровождении супруга иногда появлялась на осмотре быков. Однако теперь Хосе Гонсалес держался на почтительном расстоянии от неё, ограничивался лишь лёгким кивком, а после заводил беседу с другими новильеро или отправлялся завершить последние приготовления к выходу, не дожидаясь напоминания своего наставника. Дон Мигель, первое время сохраняя верность старой привычке, краем глаза наблюдал за учеником, но вскоре, убедившись в его сознательности, оставил эти, теперь излишние меры предосторожности. Maestro со спокойной гордостью и чувством выполненного долга наблюдал за тем, как всё ярче сияла звезда его подопечного.

И в этот момент, когда уверенность в нерушимости и правильности всего происходящего вокруг наполняла всё его существо, он, опытный тореро, забыл основную истину: коррида держится не на правилах, а на хрупком равновесии между человеческой волей и природой, ей неподвластной. Ритуал задаёт ей форму, мастерство придаёт ритм, но всё это – лишь тонкая грань, отделяющая матадора от стихии: безудержной, как сердце зверя, и неуправляемой, как сам первозданный хаос.

Одним июньским вечером дону Мигелю Родригесу Кортесу предстояло выйти против свирепого быка по имени Мститель. Матадор бросил на зверя короткий взгляд, в котором не было ни тени сомнения – характер быка, его манера движения были ему понятны. И вот, животная ярость схлестнулась с отточенным многими годами искусством боя. Однако, в эту битву вступила ещё одна сила – словно сама земля вдруг бросила вызов гордому тореро. В самый разгар схватки дон Мигель сделал стремительный выпад, взмахивая мулетой перед уже раненым, разъярённым до предела быком. Как вдруг тореро почувствовал, как ступня застряла в рыхлом песке арены, а корпус резко рванулся в сторону. Жгучая боль пронзила голень, всё словно разорвалось внутри, и шум арены: возгласы публики, окрики других тореро, рёв быка, стал размытым, глухим и туманным. Матадор сжал зубы, еле удерживаясь на ногах, сжал эсток в ладони и нанёс вновь набросившемуся на него зверю последний удар, и бык рухнул замертво.

Публика ликовала, но дон Мигель почти не слышал этого – боль отозвалась в нём глухо и глубоко, словно затопила все чувства. По другую сторону барьера его товарищи уже склонились вперёд, готовые в любую секунду перемахнуть через ограду. Но матадор упрямо, гордо шагал вперёд, не позволяя себе ни дрогнуть, ни споткнуться, одним лишь взглядом останавливая любую попытку приблизиться. Только не здесь. Не сейчас.

У выхода на арену, в тени свода, дона Мигеля в напряжении ждали двое: его ученик, Хосе Гонсалес Торрес, и ветеринар Санчо Панса дель Кампо, который, вопреки обыкновению, остался до конца корриды – бык не внушал ему доверия. Именно они первыми встретили матадора, когда тот, исчерпав все силы, наконец позволил себе принять помощь: облокотился на их плечи, с трудом удерживая равновесие, пока его не усадили на ближайшую скамью. В этот миг дон Мигель смутно разглядел приближающийся женский силуэт, и только когда сеньора опустилась перед скамьёй, он узнал донью Лауру. Следом пришёл пронзительный холод на повреждённую голень – и, как ни странно, запах рыбы.

– Тшшшшш… – прошептала сеньора, – это немного уменьшит боль… Хорошо, что в соседней рыбной лавке всегда есть лёд!

– Умница, mi amor, – улыбнулся Санчо.

Он не давал себе отчёта в том, что один молодой тореро в ту же секунду изо всех сил пытался отогнать ту же самую мысль.

– Боюсь, травма серьёзная, – продолжил Санчо, – нужно немедленно доставить сеньора Родригеса в госпиталь…

Пока врачи были в пути, Хосе оставался подле своего наставника. Тот, заметив его безмолвное, но преданное участие, усмехнулся:

– Ладно тебе, muchacho, я же не фарфоровый!

Хосе не мог сдержать улыбку, вновь услышав знакомые веселые нотки в голосе maestro.

– И всё же, бой был красивым, вы победили…

– Sí, claro, – фыркнул дон Мигель, – победил быка, а проиграл песку…

Оба засмеялись – беспечно, словно сидели за чашкой кофе в старом кафе на Calle de la Paz[22]и вспоминали былые времена, а не ждали скорой помощи в тени каменного свода Plaza de Toros.

– Скоро ты станешь матадором, Хосе, – промолвил дон Мигель, сжав плечо новильеро, – позволь мне дать тебе последний урок, который я сам усвоил лишь сегодня. Коррида – это не просто бой с быком. Это встреча с самой природой. И победить в ней может не тот, кто сильнее, а тот, кто слышит её, не теряясь в собственных чувствах. Не давай им взять над тобой верх, но не подавляй их – просто будь. Этого вполне достаточно.

Хосе молча кивнул и сжал плечо наставника в ответ:

– Хотя нет, – спешно добавил дон Мигель, заметив прибытие врачей, – это был не последний урок. Вот он: прошу тебя, не повторяй моих ошибок, muchacho, смотри под ноги, здоровее будешь!

И потом, уже лёжа на носилках, дон Мигель серьёзно посмотрел в глаза подопечного и добавил:

– И очень скоро, когда моя нога заживёт, мы вновь встретимся здесь, на Plaza de Toros. Но не как мастер и ученик, а как равные.

– Я буду ждать этого, maestro…

Хосе хотелось бы сказать так много, но слова предательски застряли в горле. К тому же, сейчас они казались совершенно лишними. Дон Мигель помахал ему рукой: почти дерзко, с совершенно неподобающим ситуации весельем – новильеро ответил тем же, чувствуя, как лицо сводит от смеха: абсолютно непрошенного, но полного искренней веры в счастливый исход, что всё образуется и станет, как раньше.

Однако, всему, что было раньше, не было суждено вернуться. После травмы Мигеля Родригеса уверенность устроителей коррид, прочих тореро и публики росла: держать Хосе в статусе новильеро стало просто нелепо. Принятие Хосе Гонсалесом Торресом Альтернативы, его становление истинным матадором было назначено на июль, когда город, несмотря на удушающий зной середины лета, оживал в преддверии Feria de Julio[23]. Валенсия наполнялась ароматами живых цветов, которые ловкие руки сплетали в изящные орнаменты, обрамленные ветвями оливковых деревьев. На фоне фасадов старинных домов эти украшения напоминали древние гобелены.

За несколько дней до начала грандиозного летнего праздника город погружался в сосредоточенную и торжественную подготовку, но не замирал, а словно собирался с духом. И жил в собственном, удивительном ритме, где привычные хлопоты соединялись с трепетом ожидания. Донья Лаура сидела во внутреннем дворике их с Санчо дома с цветочной гирляндой на коленях. С вдумчивой нежностью она сплетала серебристо-зелёные оливковые ветви, а в переплетения вставляла бархатцы глубокого шафранового оттенка и нежно-розовые гвоздики. Композицию разбавляли петунии, почти невесомые, словно из белого шёлка, и жасмин – любимый цветок матери доньи Лауры, сеньоры Летисии Лопес Эррера. Подле неё сидел маленький Санчито, и со всей серьёзностью, на которую способен четырехлетний muchacho, нахмурившись и высунув язычок, вставлял в гирлянду веточку мирта. Отец семейства, ветеринар Санчо Панса дель Кампо, вешал гирлянды на окна их дома, а малыш Карлос, которому совсем недавно исполнилось два года, вертелся рядом, подпрыгивая от переполняющей его энергии, и весело приговаривал: “¡Más arriba, papá! ¡Más, más!”[24]

В доме сеньора Мануэля Мартинеса тоже вовсю шла подготовка, но масштаба более грандиозного, нежели в доме доньи Лауры. Каждый год его семья участвовала в Batalla de Flores, Битве цветов. Если вы, любезный читатель, никогда не были этому свидетелем, прошу поверить автору на слово – это зрелище поистине выдающееся. Всё начинается с пышного парада. По бульвару Аламеда чинно движутся запряжённые лошадьми повозки, на которых установлены деревянные платформы. Эти платформы буквально утопают в живых цветах и гирляндах, но настоящим их украшением, несомненно, становятся прекрасные валенсийские сеньориты. Девушки сидят с царственным достоинством, золотые гребни в их сложных прическах, шелк и парча традиционных платьев: багряных, изумрудных, лазурных, поблёскивают в свете летнего солнца. Завершается же парад жаркой битвой: толпа с воодушевлением забрасывает платформы гвоздиками и маргаритками. Сеньориты смеются, прикрываются веерами, уворачиваются и в ответ с ловкостью бросают цветы обратно в публику.

Смею надеяться, мой терпеливый читатель простит это отступление, которое автор позволил себе исключительно для того, чтобы показать, насколько этот праздник был важен для сеньориты Марии Мартинес, которая по традиции занимала центральное место на их семейной платформе. Она не могла оставаться в стороне от подготовки и была рядом, когда во дворе усадьбы ремесленники сооружали каркас, который после богато украшался. Мария, держа в руках охапку живых цветов, неторопливо обходила стройку. Рядом с платформой стоял Хосе Гонсалес Торрес. Его появление в доме Мартинесов стало редкостью, особенно в последнее время – большую часть дней он проводил на Plaza de Toros, где, в преддверии своей Альтернативы, почти поселился. И всё же, сегодня он не мог не прийти. Отказываться и дальше от приглашений семьи Марии становилось попросту неприлично.

– Мне кажется, – рассуждала сеньорита Мартинес, – эти цветы сюда не подходят. Здесь лучше бархатцы или гвоздики… – она на секунду замерла, а потом обернулась к тореро, – Хосе, что лучше, бархатцы или гвоздики?

– Sí…

Подобный ответ не мог удовлетворить Марию, для которой выбор цветов был священным ритуалом, что не терпит небрежности.

– Что sí? Ты даже не слушаешь!

– Прости, Мария, я задумался, – ответил Хосе, – Альтернатива всё не выходит из головы, подумать только, она уже в субботу!

– Ах да… – вздохнула сеньорита, – не извиняйся, я понимаю, как это важно для тебя, но я знаю, всё будет хорошо.

Мария озорно улыбнулась и подошла ближе к будущему матадору.

– И ты будешь безупречен, – она подхватила бутон ярко-красной гвоздики и ловко вставила его Хосе за ухо.

Тот весело фыркнул, вытянул цветок и ответил.

– Нет, безупречна будешь ты, на цветочной платформе в Batalla de Flores, – сказал он, мягко вставляя тот же цветок за её ухо.

Мария не ответила – просто смотрела на него, тронутая этим жестом и безнадёжно счастливая. А Хосе смотрел в ответ – с той самой искренней теплотой, что была в его взгляде до того судьбоносного фестиваля Las Fallas, до начала его редких, сдержанных визитов в усадьбу дона Мануэля. С той теплотой, по которой Мария ужасно тосковала.

– ¡Vale! [25]Мне правда пора, надо тренироваться, – Хосе отвесил легкий поклон Марии и поцеловал её руку, – ¡Adiós![26]

– ¡Adiós! – тихо ответила Мария, смотря вслед Хосе, который вежливо попрощался с её родителями и покинул усадьбу.

Учитель Хосе, дон Мигель Родригес, постепенно восстанавливался после травмы. Он всё ещё слегка прихрамывал, но, несмотря на это, настоял, чтобы именно он станет padrino[27]будущего матадора и, согласно традиции, передаст ему эсток и мулету.

– Maestro, а ваша нога? – осторожно поинтересовался Хосе.

Он не мог представить себе в качестве своего padrino никого, кроме Мигеля Родригеса Кортеса, наставника и друга, но не мог не беспокоиться о его состоянии.

– Ерунда, – отмахнулся дон Мигель, – помнишь историю матадора El Tato? Он вообще ногу потерял и вышел на арену с протезом. К тому же, Хосе, за себя мне незачем беспокоиться. Ты ведь убьёшь быка, правда?

Два тореро весело засмеялись, на миг забыв о волнении, которое переполняло их обоих.

В день Альтернативы на трибунах не осталось ни единого свободного дюйма. Корриды во время Feria de Julio были для валенсийцев явлением столь же обязательным и естественным, как смена дня и ночи, и кроме того, никто из уважающих себя горожан не хотел упустить момент, когда Хосе Гонсалес Торрес получит гордое, без всякого сомнения заслуженное им звание – matador de toros.

Наконец, на арене в сопровождении padrino и свидетеля, ещё одного опытного тореро, появился виновник торжества, облаченный в traje de luces, уже не с серебряной, как у новильеро, а с золотой вышивкой. Над трибунами разнесся гул одобрения и гром аплодисментов. Мария Мартинес из почётной ложи смотрела на Хосе, и в её взгляде читались волнение, восторг и предвкушение. Однако, предвкушала она вовсе не бой с быком, а нечто совершенно иное, с чем мы, если позволит любезный читатель, оставим сеньориту наедине.

В первом ряду сидели родители новильеро, сеньора Хуанита Торрес Альварес и дон Рамон Гонсалес Морено, и его брат, Эстебан, который смотрел на старшего со смесью неподдельной гордости и лёгкой, едва заметной зависти.

Наставник будущего матадора с должной торжественностью сделал шаг навстречу Хосе, исполняя положенный ритуал. Он передал юному тореро эсток и мулету:

– Во имя публики, власти и нашей традиции передаю тебе орудия боя. Пусть Бог дарует тебе удачу! – а потом добавил, еле слышно, – вперёд, muchacho…

– Я не подведу, maestro… – ответил Хосе, принимая эсток и мулету, – этот бой я посвящаю вам!

Дон Мигель лишь коротко кивнул, но если бы вы, любезный читатель, могли видеть его в тот момент, то заметили бы подозрительный блеск в его глазах. Он вспоминал того тринадцатилетнего мальчишку, смешного, долговязого, худого, при виде которого мало кто мог бы себе представить, сколько внутренней силы и решимости кроется в этом щуплом ребенке. Мальчик пришел на Plaza de Toros в сопровождении отца. Опытные матадоры отказывались даже разговаривать с ним, пытались выпроводить прочь, ведь ему, как казалось, не было места на арене. Но он не ушёл, остался стоять под суровыми взглядами тореро. И тогда дон Мигель попросил его повторить за ним несколько пассов – и мальчик выполнил это с таким талантом, с таким природным чутьём и грацией, что он, сам ещё молодой матадор, взял парнишку под своё крыло.

Да, мой любезный читатель, Хосе не ушёл тогда – и теперь он шагал по арене не как незваный, но настойчивый гость, а как герой, хозяин собственной судьбы.

Зрители в ликовании вскочили со своих мест, их голоса слились в едином крике “¡Olé!”, полном эйфории и самозабвенной радости. Мать новоиспечённого матадора плакала, опершись щекой на плечо мужа, а младший брат, резво, словно совсем ещё маленький muchacho, скакал на месте, размахивая руками и скандируя имя: “Хосе! Хосе!”. Его крик подхватили и остальные зрители, в том числе и в почётной ложе, где сидела сияющая от гордости Мария. Остальные тореро искренне радовались за Хосе и восхищались красивым боем, но никто из них не мог радоваться и восхищаться больше, чем дон Мигель Родригес Кортес.

Сам виновник торжества был так окрылён радостью, что, возможно, и забыл бы, как его зовут, если бы не повторяющие его имя голоса публики. Хосе Гонсалес Торрес, теперь полноправный матадор, воинственно вскинул руку. Он бросил взгляд на трибуны, и сердце его вдруг пропустило удар – донья Лаура тоже была там, среди зрителей, вместе с супругом. Улыбка тореро не исчезла, но в его глазах на миг вспыхнула едва уловимая, щемящая грусть, тоска по мечте, прекрасной, запретной и невозможной. И в это мгновение, тореро, вышедший из схватки победителем, вдруг почувствовал себя проигравшим.

Однако, мой терпеливый читатель, не спешите думать, что бой завершился там, на Plaza de Toros, и следующая глава прольёт свет на его продолжение.

Глава пятая,

Последние дни Feria de Julio всегда бывали столь насыщены событиями, что ими с лихвой можно было бы наполнить целый месяц. Не успели валенсийцы перевести дух после грандиозной корриды и принятия Хосе Гонсалесом Торресом Альтернативы, как наступило воскресенье – и город утонул в разноцветных бутонах георгинов, гвоздик и бархатцев. Но не было цветов, способных затмить валенсийских девушек на пышно украшенных платформах, и ярче всех сияла сеньорита Мария Мартинес Кастро.

Облачённая в платье из красной парчи с тонким золотым орнаментом, с блестящим гребнем в волосах, она знала: взгляды толпы прикованы к ней. Мария улыбалась и с лёгкой грацией, исполненной царственного достоинства, махала рукой. А когда на платформы обрушивался цветочный вихрь, она смеялась почти по-детски, пряча лицо за веером, прежде чем бросить цветы в ответ. И даже тогда, в этой стремительной круговерти, она чувствовала: все смотрят только на неё. Все, кроме одного единственного кабальеро, агатово-чёрного взгляда которого она так и не смогла найти в толпе.

Этот кабальеро тем временем лежал в собственной постели, забывшись тяжёлым сном. Руки его были раскинуты, словно даже в мире грёз он выполнял пасс перед грозным быком на арене. Лёгкое покрывало сбилось и сиротливо лежало на полу. Рот слегка приоткрыт, словно вот-вот из уст вырвется возглас, или зов, или, быть может мольба… Мольба о том, чтобы забвение продлилось ещё хоть немного. Солнечный свет упрямо пробивался через ставни в полутемную, душную комнату, с улицы раздавался гомон толпы, гром духового оркестра и залпы хлопушек, в жарком мареве сливались ароматы георгинов, жасмина, гвоздик. А во сне была лишь тишина… Тишина и её ореховые глаза.

“Хосе…” – шелестел в дымке сна любимый голос, и новоиспечённый матадор улыбнулся. Как вдруг нежное, словно переливы мандолины, звучание раскололось, превращаясь в резкую, режущую слух дробь: “Хо-Се-Ли-То!!!”