Лисатрум

12

А вечером, когда туман за витриной стал тем цветом, который в Лондоне назывался вечером, Феяс стоял за стойкой, и часы на стенах шли — все, кроме одних, которые решили не идти и теперь стояли в дальней полке, в ряду тех, кому уже нечего было считать, — и лавка стояла вокруг него, и тикала, и дышала миндальным, сладковатым, пыльным воздухом, и Феяс думал о том, что из всех запахов мира этот единственный пахнет тем, что люди отдали сами.

Колокольчик над дверью был неподвижен. Треснувшая медь его с тихим внутренним звуком — Феяс слышал его, как слышат ток в проводах, — готовила тот самый, новый звук, тихий и почти нежный, для того, кто шёл к лавке неделями и годами, не зная, что идёт; в груди у этого кого-то пустота уже была размером с колодец, и колокольчик слушал её наисквозь, через все улицы и туманы, и подстраивал под неё свою трещину. Но это было потом. Это была другая глава.

Сейчас Феяс стоял за стойкой, и перед ним на конторской книге лежал лист, и он писал — он иногда писал по вечерам, ровным, старомодным почерком, чернилами цвета грозового неба, которые не кончались никогда, единственное в лавке, что не кончалось, — писал не письмо и не счёт: список. Список тех, кого помнила лавка. В нём были все: Пламб, золото, хранилище; Маргарет Вэйл, молодость, стекло; и теперь — Феяс вывел ровно, не спеша, потому что спешить было некуда, — «Уэнлок. Река. Ночь. Просил быть там. Был».

Он помолчал. Потом — он делал это впервые за все годы, если годы здесь считались, — он дописал, ниже, мельче, так, как пишут то, что не входит в счёт, но входит во всё остальное:

«Одиннадцать секунд. Бросил».

Список не был правилом. Список не был долгом. Список был тем, что делает проводник, когда выходит один, — вечер за вечером, дверь за дверью: отмечает, что кто-то был, и что этого кого-то больше нет, и что ночь, которую он изменил, стоит теперь где-то за стеной, хранимая, терпеливая, с лодкой, с фонарями, с двумя живыми у одной бечёвки, — и что где-то в этой ночи, на глубине, лежит человек, который наконец-то сделал то, что должен был сделать, и лежит спокойно, потому что вода, принявшая его, была честной ценой, а не наказанием.

Он перечитал список — не весь: имена. Их было много, и почерк над ними менялся, не меняясь: ровный, старомодный, всегда его и всегда чуть-чуть не его, как бывает не своим почерк человека, который пишет одно и то же слово много лет. На первых страницах — пожелтевших, чужих — стояли имена, выведенные похожей рукой: тот же наклон, те же хвосты, та же точка над строкой. Прежний помощник. «Там же, где все», — сказал старик когда-то, и Феяс с тех пор не листал список на ночь, а днём листал, потому что днём все мертвецы вежливее. Он дошёл глазами до имени Маргарет Вэйл и остановился на нём — впервые: раньше он не останавливался ни на одном, — и вспомнил медную усмешку, и жест, которому её учили сто лет назад, и подумал, что усталость, о которой говорил старик, должно быть, и есть вот это: когда имена перестают быть строчками и становятся людьми, которых ты проводил. Он закрыл список. Работа есть работа: веди, открывай, входи, выходи. Всё остальное — усталость, а усталость не входила в правила.

Феяс закрыл чернильницу. Он снял колокольчик — на ночь его полагалось оставлять, но сегодня Феяс снял его на минуту, подержал в ладони, тёплого от целого дня над тёплой лавкой, треснувшего, залитого тёмным, — и сказал ему тихо, как говорил сферам:

— Спи.

Колокольчик не ответил — он никогда не отвечал, он только слушал, в этом состояла его работа, — и Феяс повесил его обратно, и встал за стойку, и сложил руки на свежей странице списка, и стал ждать, потому что ждать было его работой, а лавка любила, когда её ждали.

За стеной, в хранимой ночи, шёл мелкий, никому не нужный ноябрьский дождь, и вода между причалом и баржей стояла ровная, и на дне её, там, куда не доставали фонари, лежал человек с гладким молодым лицом, и на лице этом, если бы кто-нибудь умел видеть на такой глубине, было то, что бывает у тех, кто наконец донёс до места то, что нёс сорок лет.

Покой.

ИЛЛЮСТРАЦИИ К ГЛАВЕ 3

«Дверь в прошлое»(раздел 4) — дверь из дерева затонувшего пакетбота; в доски, как раковины в борт, вросли десятки часов; все стрелки стоят на без тринадцати двенадцать; по плинтусу — полоса стоячей воды, отражающая пламя, которого нет.

«Человек, касающийся собственной памяти»(раздел 7а) — причал в тумане, газовый фонарь; старый человек-тень держит за руку молодого себя с бечёвкой; вокруг взвиваются бледные приживалы с человеческими ртами; внизу, в чёрной воде, — рука, нашедшая брошенный конец.

«Одиннадцать секунд»(раздел 6) — молодой человек с промасленной бечёвкой стоит на обледенелом причале над ровной чёрной водой; из воды — рука брата; на лице стоящего — секунда облегчения; звук опаздывает: всё вокруг держится неподвижно, как под стеклом.

Глава 4.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.