- -
- 100%
- +
«Вселенная решила устроить мне проверку»
12 октября 2025, 22:12
Вильнюс, гостиничный номер
Совсем не знаю, зачем я это делаю. Прямо сейчас Филлип наверняка рыдает на руках у мужа, а у меня на сердце – камень. Но видимо, Вселенная решила устроить мне проверку на прочность, приготовив что-то действительно важное. Может, я найду в Риме не только древние развалины, но и осколки самой себя?
Сижу в автобусе на полпути до Вильнюса. Вокруг – суета: люди рассаживаются, звонят родным, взволнованные. А я тихо паникую и тихо пускаю слезу в надежде, что так станет легче. Но все же надеюсь, что не буду реветь все десять часов пути. Я ведь не какая-то слабачка, я – девушка, которая решилась на 10 дней в Риме в одиночку! Но сейчас чувствую себя больше перепуганным хомячком, забравшимся в колесо судьбы, не авантюристкой.
Решение вести дневник пришло вместе с покупкой билетов. Подумала: буду записывать впечатления, хоть отвлекусь от страха. Но я не учла важного нюанса: при панике мозг отключается, как перегруженный компьютер. Мысли начинают путаются, а слова совсем не складываются в предложения.
Вообще-то, у меня «дневниковая травма». В детстве мы с двоюродной сестрой (мы были неразлучны, называли друг друга просто «сестра») вели шифрованный дневник. После первой же попытки покурить (на самом деле попытка была не первая, но именно увековечение для предков сего факта было впервые) мы записали: «Мысы посошлиси посокусурисилиси». Но наша бабушка, оказавшаяся криптографом-самоучкой, мгновенно расшифровала послание. Родители, приехав на выходные, вручили нам таких «сисигасаресетнысых трысындюсюлесей», что желание вести дневник отпало на два десятилетия.
Прошло около 20 лет, и теперь я записываю свои запретные мысли в дневник без прежней паники и страха, что их кто-то прочтет. Но теперь мною движет «синдром отличницы»: если уж и вести дневник, то обязательно красиво и складно. И хоть мой почерк больше напоминает кардиограмму, а слог далек от идеала, сегодня, в свои 36, я бросаю себе вызов. Начинаю «хронику» итальянского путешествия. Пусть криво, зато честно.
И вообще – мне нужно перестать бояться себя, иначе рискую не попробовать ничего из запланированного. Вот женщина напротив так громко рассказывает в телефон, что летит в Америку и требует апгрейд до бизнес-класса, что мне становится завидно. Не полету, а ее уверенности! Она делает то, что хочет, никого не стесняясь. А я даже в туалет в автобусе сходить боюсь – вдруг кто-то услышит?
Но я твердо намерена измениться в этой поездке. Хотя понимаю: страх опозориться не уйдет за один день. Каждый раз, когда буду спрашивать дорогу до Колизея или заказывать кофе, мне придется бороться с собой. Но буду записывать все в этот дневник – отслеживать прогресс и мотивировать себя.
Пока писала, мы успели добраться до литовской границы. Интернет пропал, а с ним и последнее ощущение связи с домом. Стало тревожно. Почемуууу? Вон подростки уезжают учиться за границу без родителей, а я веду себя как ребенок, впервые оставшийся без мамы. Возможно, это результат родительской гиперопеки: мне редко позволяли сделать лишний шаг без их указания, а возможно, я просто по жизни сцикуха. Впрочем, некогда философствовать – пора проходить контроль.
19:13
Вильнюс, номер в гостинице
Итак, первый этап пройден! Я в гостинице в Вильнюсе, успешно справилась с эмоциями. Оказалось, не так страшно, как казалось. Хотя временами «кроет»: например, когда мылась в душе, поймала себя на мысли, что скучаю по мужу. Хотелось, чтобы он был рядом, тогда было бы не так тревожно и даже чуть веселее, а то даже поворчать не на кого.
Но мне нужно это одиночное путешествие: чтобы разобраться в себе, понять, чего я хочу на самом деле. Кто я – кроме как жена, мама, дочь и внучка?
Что ж, поздравляю себя с первым днем перерождения. Завтра – Рим. А пока – заслуженный отдых.
ГЛАВА 1
«Я, походу, рожаю»
5 января 2015, 19:47
Съемная квартира
Иду в туалет и, проходя мимо мужа, бросаю: «Давай, собирайся, прогуляемся на ночь глядя». Сажусь с привычной мыслью: «Ну, в целом, я немного набрала за беременность, я молодец. Но с другой стороны, еще только 33-я неделя, так что время добрать килограммы еще естье ».
И вдруг – слышу тихий, но очень четкий щелчок изнутри. Что-то вроде щелчка пальцами. Замираю и судорожно думаю: «Что же это может быть?» И в этот момент чувствую: внутри что-то кардинально изменяется, и мощной теплой волной вода начинает стекать по ногам. Я встаю и не могу понять, что происходит, мозг отказывается обрабатывать это ощущение.
Кричу:
– Андрей! Походу, у меня отходят…
– Воды? Нет, не может быть, это же рано! – Муж врывается в туалет, глаза полные растерянности: – А что делать?
Я, уже почти на автомате:
– Давай, вызывай скорую! Потому что… потому что это точно воды. Отошли.
Он начинает судорожно метаться по квартире. И я беру все в свои руки, потому что надо же кому-то сохранять самообладание, хоть и немножко. Набираю «03», голос вроде бы звучит ровно:
– У меня беременность, 33-я неделя, только что отошли воды.
В это время муж, придя в себя, находит в шкафу несколько больших, махровых, пахнущих свежестью полотенец.
Смотрит на меня испуганно.
– Верусь, что происходит? У тебя же только 33-я неделя… Чего так рано?
– Андрей, я сама не знаю, что это, давай дождемся скорой…
Он в такой прострации, что совсем мне не помощник – приходится делать все самой.
Ложусь на диван, подкладываю под себя эти махровые полотенца – они такие грубые и холодные на ощупь – и зажимаю одно между ног, пытаясь остановить поток, который, кажется, совсем не думает прекращаться. В голове каша. О чем думать? О том, почему это случилось так рано, на 33-й неделе? Или о том, почему нет схваток, хотя по всем сериалам они должны были начаться сразу? Полная тишина внутри, никакой боли, только мокрое неуютное тело. Опыта у меня в этом деле ноль, я не знаю, как все должно быть, и от этой неизвестности становится еще страшнее.
Муж садится рядом на край дивана (пружины скрипят под его весом). Он не говорит ни слова, просто смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными паники. В его взгляде читается один-единственный вопрос: «Что же теперь будет?»
И вот я, парадокс, уже начинаю его успокаивать. Говорю тихим, но почему-то твердым голосом:
– Все будет хорошо, я чувствую. Не переживай, главное – не паникуй.
Беру телефон дрожащими пальцами. Набираю маму. Рассказываю першащим голосом:
– Мам, у меня воды отошли.
На том конце провода мгновенная тишина, а затем взрыв – вздохи, причитания, суета. Мама уже мысленно бежит ко мне. Теперь мне приходится успокаивать еще и ее:
– Нет, нет, не надо, мы уже вызвали скорую, все под контролем…
Вешаю трубку и проваливаюсь обратно в вакуум своих мыслей, в это странное ожидание, где каждый звук с улицы кажется гудком машины «03».
Проходит около 20 минут – приезжает скорая. Молодой парень и девушка.
– Здравствуйте, что у вас произошло? – спокойно спрашивает фельдшер.
Рассказываю:
– Я беременна, 33-я неделя, отошли воды… Какой-то щелчок был, и потом хлынуло. Нет, ничем не болела, все было идеально.
– Как ваше самочувствие?
– Все отлично, вроде.
– Схватки есть?
– Нет, ничего не болит.
Доктор отходит в сторону, набирает номер. Я уже в страхе, прислушиваюсь: куда же он звонит?
– Здравствуйте, у меня тут беременная на раннем сроке собирается рожать. В какую больницу ее повезем?.. Во второй роддом? Хорошо, принял.
У меня легкий приступ истерической радости: я читала только хорошие отзывы про второй роддом. Видимо, мысли материализовались, и Вселенная сама определила для меня роддом. Слышу, как врач говорит:
– Собирайте роженицу.
А что собираться-то? У меня даже сумки не готовы, 33-я неделя, я только вышла в декрет, а тут уже… уже рожать.
На дворе январь, пятое число, дубак. Выходим на улицу. Муж крепко, почти судорожно, держит меня под руку, будто я хрустальная. Воздух ударяет в лицо – колючий, обжигающе морозный. И тут Андрей, пытаясь, наверное, разрядить невыносимое напряжение, выдает:
– Ну что, собралась мне на Рождество Иисусика подарить?
Я останавливаюсь и смотрю на него, не понимая. Мозг отказывается соображать.
– Какой Иисусик? – пар изо рта клубится густым туманом. – Сегодня же только пятое января, до Рождества еще два дня.
Он лишь пожимает плечами, поправляет на мне капюшон:
– Ну не знаю. Вдруг получится?
Я смотрю на него и даже не нахожу, что и ответить на такое странное предположение.
Пока мы идем, мороз моментально пробирает сквозь тонкую куртку, но я уже почти ничего не чувствую. Все тело онемело от внутренней дрожи и осознания происходящего. Единственное желание – поскорее оказаться в больнице и услышать, что с малышом все в порядке.
С горем пополам усаживаемся в карету скорой. Мужа пропускают со мной. Дверь с грохотом захлопывается, и мы трогаемся. Мне велели лежать, и я покорно растянулась на жестких носилках, уставившись в матовый потолок, усеянный точками от сварки. Муж сидит на узком откидном сиденье рядом, его колено покачивается в такт ухабам. До роддома – час езды.
В голове проносится: «Вот и с мигалками прокачусь, как в кино». С наивной надеждой смотрю на водителя, жду, когда зажгутся синие всполохи и завоет сирена. Но все тихо. Только гул мотора и скрип салона.
– А почему без мигалок? – все же срывается вопрос.
Фельдшер, молодой парень, равнодушно бросает через плечо:
– По протоколу не положено. Ситуация не критическая.
«Это у меня не критическая ситуация?» – вспыхивает внутри волна ярости и обиды. Совсем офонарели! Я тут на 33-й неделе рожать собралась, а они даже мигалки включить не удосужились. Куда смотрит эта система здравоохранения? Но вслух ничего не говорю, просто сжимаю руку мужа и отворачиваюсь к холодному стеклу, за которым проплывают темные, безразличные к моей драме улицы.
Один час в дороге растянулся на вечность. Когда ждешь чего-то такого, каждая минута тянется как жевательная резинка – медленно, липко и мучительно. Наконец подъезжаем к роддому. Выгружаемся со всеми нашими дурацкими трантами – я ковыляю, как пингвин, широко расставляя ноги из-за огромного махрового полотенца, зажатого между бедер. Оно уже давно промокло насквозь и стало холодным и тяжелым.
Заходим в приемный покой. По своей наивности я думала, что тут сразу же начнется суета: ко мне бросятся, поволокут на кресло, начнут срочно что-то выяснять. Но не тут-то было. Никто даже не пошевелился. Санитарка у регистратуры, не поднимая глаз от журнала, бросает:
– Ожидайте. Вы что, не видите, тут очередь? И вообще, почему без бахил?
– Но у меня… воды отошли, – пытаюсь я вставить, чувствуя, как по ногам снова стекает теплая струйка. – Я, наверное, рожаю.
– Милочка, тут все рожают. Это роддом, – ее голос абсолютно плоский, будто она делает замечание о погоде.
«Вот, – думаю, – классное начало. Вечер обещает быть восхитительным».
Не знаю, сколько прошло времени – минут двадцать, а может, все сорок. Я сидела на жестком пластиковом стуле, уставившись в потолок, покрытый трещинами и пятнами, и пыталась ни о чем не думать. Из этого ступора меня выдернула вышедшая наконец медсестра.
– Давайте вашу обменную карту и проходите в смотровую, – сказала она безразлично.
«Боже, ну наконец-то!» – пронеслось в голове. Я пошла за ней, бросив мужу последний взгляд – полный страха и обреченности.
В смотровой холодно, пахнет хлоркой.
– Ложитесь на кушетку, будем смотреть.
«А что там смотреть? – яростно думаю я, чувствуя, как по-прежнему подтекает вода. – У меня тут бахчисарайский фонтан, а они смотреть собрались. Может, уже что-то делать будем?»
– Как проходила беременность? – врач надевает стерильные перчатки.
– Все хорошо. Ничем не болела.
– Так и ничем? – переспрашивает она с недоверием.
– Ну, как слышите, ничем, – уже сквозь зубы отвечаю я, стискивая их от холода и нервного напряжения.
Она берет мазок, процедура быстрая и неприятная.
– Проходите на УЗИ.
Шаркая ногами в скользких бахилах, я плетусь по коридору в надежде, что хоть там мне что-то прояснят.
Кабинет УЗИ затемнен. Врач просит лечь.
– Ноги туда, животом ко мне. Какой срок?
– Тридцать третья неделя.
– А что случилось?
– Воды начали отходить.
– А вам не ставили многоводие? – врач водит датчиком по животу, вглядываясь в монитор.
– Да нет же, – уже машинально отвечаю я. – В целом беременность проходила отлично. А что такое?
– Судя по всему, вод отошло у вас очень много, – говорит она, замеряя какие-то параметры. – Но при этом ребеночку еще есть где барахтаться. Картина неоднозначная. Одевайтесь и проходите, ожидайте на стуле. Сейчас будем решать вопрос о госпитализации.
21:20
Роддом
Прошло минут двадцать, прежде чем меня наконец-то определили в отделение обсервации. Вот блин, даже в нормальное отделение положить не могут – еще бы, в обсервации записали, на звезды любоваться.
Спрашиваю у акушерки, которая ведет меня по длинному, пахнущему антисептиком коридору:
– А что это за такое – обсервация?
Оказывается, это отделение для женщин с высоким риском осложнений, которых нельзя к «чистым» роженицам. Думаю, ну нормально, какие у меня осложнения? Я ж ведь просто рожаю, пусть и раньше срока. Но «осложнения», конечно, у меня есть, правда на голову и у меня, раз я даже не поняла, что на таком сроке может случиться все, что угодно.
На часах без десяти десять вечера – ни врачей тебе, ни медсестер, всех как ветром сдуло. Сидела я на кушетке в палате минут десять, уставившись в казенную белую дверь, в ожидании, когда мне кто-нибудь что-нибудь прояснит. Наконец пришла медсестра, молча, почти механически, подключила меня к аппарату, который считает схватки. А что их считать, коли их у меня нет? Ну, смешные, ей-богу. Естественно, этот агрегат ничего путного и не показал, только ровную линию моего пока еще спокойного живота.
Все это время я мысленно молюсь, чтобы с малышом все было хорошо, глажу живот и шепчу: «Ты потерпи, малыш, еще не вылазь, скоро мы с тобой увидимся, но давай хотя бы не сегодня. Посиди еще немножко». Все повторяю и повторяю, пытаясь сама себя успокоить.
Из этих раздумий возвращает в этот мир звонок мужа.
– Ну как ты, Верочка?
– Сижу, меряют схватки, пока ничего не сказали, – отвечаю шепотом, будто кто-то может подслушать.
– Ты потерпи, моя дорогая, все будет хорошо, и с тобой, и с нашим малышом.
– Я тебе верю, милый, ты сам главное не переживай сильно. Наберу, как что-то узнаю.
– Так, милочка, давайте без телефонных разговоров мне тут, у нас тут не Смольный! – раздался с порога резкий голос медсестры.
Я вся съеживаюсь от комментария и смотрю на нее испуганно, как провинившаяся школьница. И тут же в отделение влетает, словно на крыльях, доктор из соседнего отделения с громким возгласом:
– Ну, что тут у вас?
– Вот, женщина, рожает, воды отошли на 33-й неделе, а схваток все нет, – отчеканила медсестра.
– Так, все ясно. Уже вечер, ничего кардинально мы не решим. Так что, Светлана Ивановна, делаем токолитики и кортикостероиды. Мамаша, не волнуемся, все будет хорошо. Правда, от уколов может быть тахикардия и тремор, не стоит пугаться – это побочные явления при этих препаратах.
Бляха-муха… Ну вот только мне тремора и тахикардии не хватало для полного счастья. Как будто мало того, что я тут одна в четырех стенах с непонятными перспективами, так теперь еще и трястись начну, как осиновый лист.
«Вот и верь приметам»
25 мая 1999, 14:50
Дом
– Верусь, а может, не ходи ты сегодня на эти танцы? – не отрываясь от мойки посуды, бросила как бы невзначай мама, но я по спине узнала ее встревоженную позу.
– Ну мам, я уже с Иркой договорилась, – закатив глаза, ответила я. – Да и вообще, мне нравится на танец живота ходить. Хоть какое-то развлечение, а то все дом – школа – дом.
– Не знаю… Сердце что-то ноет, нехорошо у меня на душе. Как предчувствие.
– Мам, ты вечно преувеличиваешь! – обняла ее сзади, пахнущую луком и средством для мытья посуды. – Что со мной может случиться за полтора часа? Мне уже шестнадцать, как-нибудь доберусь до студии и обратно, это же десять минут на автобусе.
– Ну смотри, моя дорогая, – она вытерла руки о фартук и повернулась ко мне, поправляя мне прядь волос. – Как вернешься домой, сразу набери меня, я уже на работе буду, ладно? Чтобы я не волновалась.
– Хорошо, мамочка, не переживай! Целую! – чмокнула ее в щеку и рванула собираться.
На скорую руку надела юбку и кофту, а в рюкзак кинула главное – длинную юбку с блестками и нашивками для танца живота и короткий топик, чтобы переодеться в студии. Кубарем вылетела из подъезда, на ходу застегивая рюкзак: Ирка уже наверняка ждала меня на остановке.
В автобусе было душно и пахло бензином и чьими-то духами. Я прислонилась лбом к прохладному стеклу и помечтала. Завтра курсы по английскому. А там он… Олег из 11 «Б». Хоть он и маленького роста, даже ниже меня на пару сантиметров, и не то чтобы сильно симпатичный – нос с горбинкой, лицо круглое… Но почему-то от его улыбки у меня подкашивались ноги и становилось глупо и хорошо на душе.
Мои сладкие грезы прервал резкий тычок в бок.
– Верка, ты чего замечталась? Все о своем Олеге думаешь?
Я вздрогнула. Передо мной стояла Ира, смеясь во весь свой озорной рот.
– Ой, ну скажешь ты, Ир! Даже не заметила, как ты зашла! Да так, думаю, как завтра на курсы пойдем. Ты домашку сделала?
– Да че там делать, – махнула она рукой. – Пару минут работы.
– А я вот не успела, – вздохнула я. – Ладно, после танцев засяду.
Мы вышли на «Ялтинской». День и правда выдался на удивление теплым для мая, солнце припекало по-летнему. Я скинула ветровку и повязала ее на талии поверх любимой юбки солнце-клеш – легкой, с цветочным принтом. Мы с мамой покупали ее на свадьбу к двоюродной сестре. Я шла, грациозно покачивая бедрами, радуясь, что теперь такую красоту можно носить и просто так, а не ждать особого случая.
Нам нужно было перейти широкую дорогу: две проезжие части, разделенные бетонным островком безопасности. Первую пересекли легко, болтая о нашем английском, мистере Брауне, который до сих пор коверкал наши имена, называя меня Вирой, а Иру – Айрин.
Подошли к краю второй проезжей части. Загорелся зеленый, и мы пошли, продолжая болтать. Ступили на вторую зебру, до середины я краем глаза заметила, что светофор моргнул желтым, а потом и красным. Машины с противоположной стороны уже срывались с места. Сердце екнуло.
– Ирка, назад! – выпалила я. – Не успеваем!
Я резко развернулась, сделав шаг к островку, и инстинктивно посмотрела налево, откуда вот-вот должен был хлынуть поток машин.
И тут моя жизнь разделилась на «до» и «после».
Я увидела его. Мотоцикл. «Ямаха», кажется. Черная. Она неслась на нас с бешеной скоростью, вырываясь из общего потока. Успела увидеть лицо парня в шлеме – его глаза были расширены от ужаса. Он изо всех сил рванул руль на себя, пытаясь увернуться. Мотоцикл с воем занесло, он лег на бок и, высекая из асфальта сноп искр, понесся прямо на меня, уже один, как окованный сталью и яростью зверь.
Помню ослепительную вспышку света и оглушительный грохот – будто мир разлетелся на осколки. Следом – тупой, сокрушительный удар в ногу, а потом и в голову. Перехватило дух. А потом… Потом я просто выскользнула из себя, как из тесного платья. Легкая, невесомая, я парила над этим всем бардаком и с любопытством разглядывала со стороны свое тело, нелепо распластанное на раскаленном асфальте.
Зайти обратно оказалось делом техники – решила, мол, еще надо бы пожить. Лишь много позже до меня дошло: это и была та самая клиническая смерть. Видимо, моя душа, потыкавшись в тот свет носом, брезгливо сморщилась и решила, что ее дела на этой грешной земле еще не окончены. Хотя тогда я ничегошеньки не понимала.
Попыталась встать – ноги были чужими, ватными, и асфальт снова неприятно ударил в колени. В висках гудело, как в улье, и в голове была одна сплошная белая завеса из боли и непонимания. Какой-то мужчина, пахнущий табаком и потом, подхватил меня под локоть, помог подняться. Но стоять я так и не смогла, просто плюхнулась на землю, ощущая холодок камней сквозь тонкую ткань юбки.
Куда делася Ирка – загадка. Видать, сдуло ее ветром паники. Зато словно из-под земли выросла моя школьная подруга Машка. Как она тут оказалась – одному богу известно. Лицо у нее было белее моей блузки, а глаза – круглые, как блюдца.
– Вера! Что стряслось? – ее голос дрожал.
– Я только что умерла, – брякнула я и зашлась в истеричном хохоте.
Не знаю, что это было – стрессовая реакция или мне вправду показалось до жути смешным это сюрреалистичное зрелище: вой сирены, голубые мигалки скорой, толпа зевак, окружившая меня, как цирковое представление. От моего хохота Машка побледнела еще сильнее.
Я сидела на тротуаре босая. В метре от меня лежала на боку здоровенная «Ямаха», похожая на поверженного железного коня. Какая-то сердобольная дама, причитая, принесла мне мои шикарные босоножки на каблучке, которые я просто обожала, и с умным видом изрекла:
– Детка, а ведь если обувь слетает с ног во время аварии, то человек – не жилец. Это примета такая.
«Спасибо, тетенька, обнадежили, – пронеслось в голове. – Прямо глоток оптимизма».
Завывание сирены нарастало. «Ну все, – думаю, – сейчас закрутится по полной программе: расспросы, больничка, гипс».
– Верочка, скорая приехала, может, родителям твоим набрать? – предложила Машка.
У нее единственной из нашей компании был сотовый телефон – этакая кирпичеобразная «Нокия», настоящая роскошь тех лет.
– Да, – кивнула я, – только маме не говори, она с ума сойдет. Папе набери, на сотовый.
– Номер помнишь?
– 367-87-98, – выпалила я, удивляясь, как цифры всплыли в памяти.
Тут откуда ни возьмись нарисовались и соседи по дому. Ну спасибо вам, что всем по пейджеру оповещение разослали, что Вера в аварию попала! Слетелись поглазеть…
– Вера, что случилось? – протиснулась в круг любопытная тетя Аня с пакетом в руках.
К счастью, мне не пришлось открывать рот: моя верная Машка все бойко доложила, словно репортер с места событий.
Сквозь толпу ловко пробился фельдшер скорой, молодой парень с усталым и серьезным лицом:
– Дайте пройти к пострадавшей!
«Вот так-то. “Пострадавшая”. Звучит солидно, – подумала я».
Фельдшер принялся водить перед глазами молоточком, тыкать пальцем и задавать дурацкие вопросы: «Какой сегодня день?», «Сколько вам лет?». А у меня в голове пульсировало: «Я жива? А ноги целы?»
– Верочка, я твоему папе дозвонилась, он сейчас приедет, – прошептала Маша.
Не знаю, сколько все это длилось. Люди возникали и исчезали, охали, ахали, задавали вопросы. И вот с визгом тормозов подлетает папина, на минуточку, «Ауди» – завидная машина для тех времен. Он выскакивает, даже дверцу не закрыв, и со всех ног несется ко мне. Обычно папа спокойный, немногословный, но если нужно кого-то «построить» или разрулить ситуацию – тут он мгновенно преображается. Вот сейчас как раз и был его звездный час.
Убедившись, что со мной вроде бы ничего критичного и что сейчас меня повезут в больницу, папа тут же направился к мотоциклисту. Тот, виновато ежась, стоял в сторонке и даже не подошел спросить, жива ли я. Нет, трепки не случилось, хоть парень ее и заслуживал. Папа умел решать дела по-взрослому: с каменным лицом переписал номера мотоцикла и водительских прав, чтобы поговорить уже потом, когда со мной разберутся врачи.
– Девушка, сможете сами встать? – спросил фельдшер.
– Не уверена. Нога не слушается.
Парень бережно подхватил меня под мышки и поволок к карете скорой. Не знаю, какими молитвами я умудрилась в нее вскарабкаться, но уселась на жесткие носилки. И первая дурацкая мысль: «Как хорошо, что сегодня оделась с иголочки и даже надела чистые кружевные трусики, а вчера почистила ногти на ногах…». Весь район, можно сказать, видел меня в самом сокровенном виде, а теперь вот этот симпатичный медик будет осматривать ногу – не поперхнется от немытой пятки, хотя, думаю, он и не такое видал.
Машина тронулась, маячки замигали. Я поймала себя на идиотской мысли: «Ух ты, еду с мигалками, прям как важный чиновник!» «Ну ей-богу, Вера, не о том сейчас думать», – одернула я себя. Машинально потянулась почесать занывшую голову, взялась за волосы у виска – и застыла в ужасе. В ладони остался огромный, липкий от крови клок.