Актея
- -
- 100%
- +
Философ повернулся и пошел вниз по Форуму в сопровождении девушки. Немногие из его современников решились бы доставлять такую пищу сплетням. Он сам пострадал от них в юности; молва связала его имя с именем одной из представительниц императорской фамилии, и Тиберий отправил его в ссылку за «недозволительную связь». Теперь, когда Сенека был стар, римские остряки уверяли, что в число его обязанностей входит не только воспитание и наставление Нерона, но и утешение овдовевшей Агриппины. Сенека был очень чувствительный человек для римлянина, но громадная власть, которой он пользовался, чувство собственного достоинства, а главное – философия помогали ему равнодушно относиться к злобному жужжанию окружающих.
На Форуме философу и его спутнице встретилась группа сенаторов. Сенека не мог не заметить их иронических взглядов, когда они раскланялись с ним. Он отвечал с обычной вежливостью и затем, как бы подчеркивая свою любезность, обратился к Юдифи и заговорил с ней. Его главной слабостью было стремление позировать: он часто поднимал голову выше, чем обыкновенно, тогда как более скромный человек благоразумно держал бы ее на обычном уровне.
Сенаторы, когда встречная пара прошла мимо, лукаво заулыбались.
– Какая прекрасная политическая фигура! – сказал один. – Для Цезаря нашлась новая игрушка.
– Но, – заметил другой, – гречанка так просто не сдастся. Бурр рассказывал нам, что она поставила Нерона на колени только вчера, после битвы. Старый Бурр клялся, что в Риме нет женщины лучше нее. Она достойна быть ровней даже Сенеке, такова ее власть.
– Не знаю, – сказал третий. – Тигеллин вчера сильно напился и все бредил о какой-то красавице, которую они с Нероном нашли. Кажется, они ворвались в чей-то дом и застали ее с любовником. Тигеллин чуть не плакал от восторга, рассказывая о ее красоте. Но в том доме незваным гостям, судя по всему, устроили суровый прием, потому что Тигеллин, этот глупый пьяница, клялся всеми богами, что с радостью упадет с крыши еще раз, лишь бы увидеть эту красотку.
– Ты думаешь, – спросил первый сенатор, с которого начался разговор, – что старый моралист уже разыскал эту прелестницу?
Единственным ответом был смех остальных сенаторов, уже достигших храма Согласия.
Тем временем Сенека и Юдифь перешли Форум, повернули и поднялись на Палатин[41]. Перед ними возвышался великолепный дворец Цезаря.
Они вошли в обширное помещение, украшенное рядами статуй членов семьи Юлия Цезаря и Клавдия[42]. Широкая мраморная лестница вела в атриум. Сенека и его спутница прошли мимо группы стражников у подножия лестницы, а затем – мимо толпы нубийских рабов, стоявших у фонтана в центре атриума и следивших за теми, кто входил во дворец. Стражники приветствовали Сенеку, а рабы поклонились ему почти до земли.
Несмотря на мучительное отчаяние, наполнявшее ее душу, Юдифь не могла не обратить внимание на окружавшее ее почти варварское великолепие. В доме ее отца было немало золота и драгоценных камней, но сюда, как ей показалось и как было на самом деле, стеклись все богатства мира. Массивная золотая статуя самого Нерона возвышалась на пьедестале из блестящей белой яшмы; ладони его рук были обращены наружу, и гордая фигура, казалось, говорила входящим в атриум так ясно, как только может говорить скульптура: «Все это мое!» Алебастровые колонны поддерживали потолок, разукрашенный золотом и слоновой костью, а коринфские капители[43], отделенные от колонн полосой черного дерева, были из золота. Мозаичный пол окружала рамка, в которой преобладали бесчисленные кубики лазурита, а вокруг фонтана с изумительным мастерством и изысканным совершенством было выложено мозаикой изображение атлантов.
На каждой стороне табулинума[44] было квадратное пространство, на котором не блистали золото или драгоценные камни, но рука великого мастера изобразила вакхические танцы. От колонн потолок поднимался в виде изящного свода, окрашенного в небесно-голубой цвет краской, купленной за огромные деньги в Александрии. На этом своде, напоминающем небесный, в виде звезд были разбросаны рубины, бриллианты, сапфиры, изумруды.
Родина Юдифи находилась на Востоке, где небо ярче, кожа желтее и страсти сильнее, чем в Риме, но украшение дворца пробудило в ней такое же волнение, как волнение грека при виде божественной чистоты контуров и линий.
– Богатство – это хорошо, – заметил Сенека, – но есть кое-что получше.
Он говорил с уверенностью человека, который пренебрегает роскошью под влиянием богатого жизненного опыта. Человек, наживший миллионы, скромно называет свое золото шлаком, но поступает так, что его невозможно заподозрить в том, будто он способен перепутать золото с пустой породой.
– Верно, – ответила Юдифь, слегка покраснев от своей смелости в беседе с таким великим римским мудрецом, – верно! Красота лучше богатства, потому что доброта – ее отец, а богатство – ее мать. В одиночку ни богатство, ни доброта не могут дать нам красоту, но вместе они приносят ее в мир.
Сенека посмотрел на девушку с удивленной улыбкой.
– Хорошо сказано! – воскликнул он. – Однако подобных слов больше ожидаешь от гречанки, чем от еврейки. И все же, – пробормотал он, – если мы, римляне, обязаны Афинам всем, что нам известно, то почему бы евреям не позаимствовать кое-что у мудрых греков?
Они вошли в коридор, примыкавший к атриуму, и, пройдя несколько пустых комнат, вышли на широкую террасу, возвышавшуюся над садом и искусственным озером. Здесь, на ложе, помещенном так, чтобы легкий ветерок доносил до него благоухание сада, лежала Актея. Она защищала лицо от солнца опахалом из павлиньих перьев, и ее смеющийся голос раздавался на террасе, когда Сенека и Юдифь подошли к ней.
Она разговаривала с какой-то женщиной, сидевшей в резном кресле из черного дерева. Лицо Сенеки просветлело, когда он увидел собеседницу Актеи, которую назвал, здороваясь с ней, Паулиной.
Паулина была хорошо известна заправилам римского мира как начальница весталок – корпорации, пользовавшейся большим влиянием на государственные дела и сохранившей много старинных привилегий. Женщина эта выглядела немногим моложе сорока лет, но ее величавая красота принадлежала к тому типу, который достигает расцвета только в зрелых годах. Девочкой она, вероятно, считалась неуклюжей, но теперь это была пышнотелая, величественная женщина высокого роста с крупными, но не тучными формами. Голова ее гордо возвышалась над полными плечами. Светлые золотистые волосы, заплетенные в косы, напоминали корону. Лицо с широким низким лбом, серыми глазами, прямыми бровями, полными губами и точеным круглым подбородком производило приятное впечатление.
С раннего возраста, когда она была посвящена служению при храме, Паулина освоилась с государственными делами. Ее образование, высокий сан и естественные дарования давали ей право иметь важный, почти надменный вид.
– О, Сенека! – воскликнула Актея, глаза которой блестели детским злорадством. – Слышал ли ты о ночных похождениях Цезаря? Говорят, будто какой-то центурион отколотил его за то, что он поцеловал его возлюбленную. Это плата за мой синяк.
– Где Цезарь? – спросил Сенека с беспокойством.
– Храпит на куче подушек среди пустых кубков и чаш, – отвечала девушка.
– Пора разбудить его! – сказал Сенека.
– Зачем? – возразила она. – Во сне он, по крайней мере, никому не делает вреда. Да и кто возьмется разбудить его? Не я и не ты; мы знаем, каков он бывает с похмелья.
– У меня есть дело до него, – сказала Паулина, – но, разумеется, будет благоразумнее не будить его.
Актея с любопытством смотрела на Юдифь.
– Кто это, Сенека? – спросила она и прибавила, обращаясь к Юдифи: – Поди сюда!
Юдифь откинула покрывало и подошла к ложу. Она воспитывалась в правилах еврейской морали, совершенно непохожей на римскую. Она знала, какую роль играет Актея в доме Нерона, и губы еврейки искривились презрением, когда она взглянула на этого греческого мотылька. Сенека и Паулина не поняли бы ее презрения, если бы даже она высказала его. В глазах государственного человека и весталки Актея была хорошенькой девушкой, очень полезной вследствие своего влияния на Нерона и их влияния на нее. Что касается самой Актеи, то она не заботилась о вопросах отвлеченной морали и знала только, что она – любимица императора, когда он трезв, и баловень римского общества. Но Юдифь невольно отшатнулась, когда расшитое золотом легкое покрывало Актеи, подхваченное ветром, коснулось ее.
– Зачем Сенека привел тебя? – спросила Актея, слегка нахмурившись и всматриваясь в гостью, как только женщина может всматриваться в другую женщину.
Юдифь коротко рассказала свою историю холодным и сухим тоном. Для нее было пыткой произносить имя Тита перед этой женщиной.
Выслушав рассказ, Актея воскликнула:
– Так ты девушка, которую поцеловал Цезарь!
– Он не целовал меня, – гордо возразила Юдифь.
– Ну, хотел поцеловать. Знаешь, я готова простить ему это, потому что ты почти так же хороша, как я. Да, – прибавила она, приподнимаясь на локте и вглядываясь в лицо Юдифи, – я думаю, что ты совершенно так же хороша. Мне очень жаль тебя и твоего милого.
Надежда долго поддерживала мужество Юдифи, но теперь уступила место внезапному порыву отчаяния. Она судорожно заломила руки, слезы хлынули из ее глаз, и она обратилась с немой, но красноречивой мольбой к Сенеке.
Склонность к детским капризам соединялась в Актее с детской сострадательностью. Гречанка вскочила со своего ложа, обвила руками Юдифь и сказала:
– Бедняжка! Это ужасно! Это ужасно! У меня тоже был милый в Самосе. – Печальная нотка прозвучала в ее голосе. – Полно, не плачь, – продолжала Актея. – Цезарь не всегда в дурном расположении духа. Разбудим его, Сенека? Нужно спасти ее возлюбленного.
– Он вовсе не мой возлюбленный, – прошептала Юдифь.
– Нет? – сказала Актея. – Почему же ты плачешь и ломаешь руки? Если он так глуп, что не любит тебя, то я не стану хлопотать за него.
– О, любит, любит! – вскричала Юдифь.
– Он любит тебя, и он не твой любовник. И ты плачешь о нем и просишь спасти его. Я не понимаю этого, но все-таки я думаю, что мы должны разбудить Цезаря.
Она дала знак Сенеке следовать за ней и пошла по террасе, когда Паулина, холодно слушавшая разговор девушек, подозвала Сенеку.
Он подошел к креслу, и она сказала ему так тихо, чтобы только он мог слышать ее:
– Неужели Сенека будет подвергать опасности надежды всех честных римлян ради хорошенького личика?
Он отвечал с упреком:
– Неужели Паулина думает… – и остановился в затруднении.
Его серые глаза продолжали пристально смотреть на весталку, и она возразила:
– Паулина думает, что Сенека слишком мягкосердечен для государственного человека. Вспомни, – продолжала она, – что Нерон ищет предлога лишить, тебя власти и даже жизни, и на тебе сосредоточены надежды всего, что есть лучшего в Риме.
– Я помню об этом, – сказал он, – но было бы в высшей степени несправедливо допустить казнь этого человека.
– Где он? – спросила весталка задумчиво.
– В Мамертинской тюрьме, – отвечал Сенека.
Паулина бросила на него многозначительный взгляд и громко сказала:
– Будить Цезаря скорее вредно, чем полезно. – И оставила террасу.
– Пусть Цезарь спит, – сказал Сенека Актее. Затем, обратившись к плачущей Юдифи, прибавил: – Ступай домой, девушка, может быть, еще есть надежда…
Глава VII
Она говорила и, изогнув свою розовую шею, сияла,И божественный аромат амброзии исходил от ее волос.По ногам струились складки одежды до самого низа.Истинная богиня проявлялась в поступи важной.Вергилий «Энеида»Паулина шла своей мерной походкой по Палатину. Впереди ликтор расчищал дорогу, так как начальники, государственные люди, – знатные и плебеи – все должны были уступать путь весталкам. Девушки, поддерживавшие священное пламя, давно уже оставили свое затворничество; их орден накопил с течением времени огромные богатства, и его члены мало-помалу заняли выдающееся положение в общественной жизни Рима… Их древние права, личная неприкосновенность и, может быть, добросовестность в соблюдении обета, которую проявляли почти все весталки, усиливали влияние, доставляемое богатством.
Под управлением Паулины, честолюбие которой было ненасытно, а хитрость могла сравниться разве только с упорством, коллегия весталок сделалась настоящим центром политической интриги. Это учреждение было одним из древнейших и достойнейших в городе. В эпоху, когда римский Сенат превратился в раболепное орудие императоров, а императоры, в свою очередь, в игрушку отпущенников, рабов и женщин, искра старого римского духа еще тлела на алтаре Весты.
Жажда власти и страсть повелевать были главными чертами характера Паулины. Ей было приятно сознавать, что знатнейшие люди Рима должны уступать ей дорогу; она радостно всходила на священные ступени вслед за верховным жрецом для ежемесячной жертвы, зная, что вокруг нее сосредоточились все лучшие традиции римской жизни и что под ее охраной находилось все, что уцелело от крушения римской веры.
Около тридцати лет прошло с тех пор, как Паулина на шестом году жизни была посвящена служению Весте. Через несколько месяцев ее служение должно было кончиться, ее обеты считались исполненными, и ей предстояло или вернуться в мир, или остаться служить в том храме, над которым она владычествовала.
Смутные мечты, долго носившиеся в ее воображении, принимали теперь почти определенную форму.
Ее дорога с каждым днем становилась шире; она лелеяла гордую мысль, что почтение народа к ее сану будет перенесено на нее саму, когда она навсегда расстанется с белой одеждой весталки.
Когда Паулина спускалась с Палатина, ей вспомнились смущение Сенеки, его покорность, и улыбка скользнула по ее надменным чертам.
Паулина дошла до рощи, окружавшей круглый храм Весты, где она жила с остальными жрицами. Она прошла в ворота и, пройдя через рощу, вошла в храм с заднего хода. Минуту спустя она вышла из храма в сопровождении ликтора через передние двери и стала спускаться по ступенькам лестницы, ведшей к Форуму.
Весталка направилась к Капитолию. Толпа праздношатающихся и торговцев почтительно расступилась перед нею: они признавали и уважали римскую доблесть суровой девы. Еще не все моральные и гражданские добродетели сделались предметом насмешки народа. Но избалованное население Рима в большинстве состояло из неисправимых бездельников. Слава, а еще более благосостояние столицы мира опьяняли их. Благосклонное государство кормило лентяев, и десятки тысяч здоровых людей без зазрения совести жили ежедневной раздачей бедным.
Тысячи бездельничали на службе у богатых патронов. Развращенные возбуждающими зрелищами в амфитеатре, в цирке, они, как дети, гонялись за самыми пустыми развлечениями. Собака, забежавшая на Форум, или неистовство пьяного раба могли прервать все дела и собрать огромную толпу, веселую и буйную, как школьники, вырвавшиеся из школы.
Когда Паулина выходила на Форум, шумное возбуждение царило в толпе, собравшейся перед Мамертинской тюрьмой. Хриплый смех, насмешливые восклицания, аплодисменты, шутки сыпались со всех сторон. Мясники в лавках на нижнем конце площади вытягивали шеи и расспрашивали прохожих о причине шума. Некоторые бросили свои лавки и бежали к тюрьме, вокруг которой собиралось все больше и больше народа.
– Пойдем, отец! – кричал какой-то мальчик, мчась во весь дух к старику, прислонившемуся к Ростре, который вместе с очень немногими оставался спокойным среди общей суматохи. – Пойдем, сейчас поведут центуриона, который надавал пинков Цезарю; его распнут на Яникулуме[45]. Пойдем скорей, там такая толпа, какой я никогда не видывал.
– Центурион надавал пинков Цезарю! – сказал старик, лениво шагая по Форуму. – Это, конечно, выдумка. С какой стати он станет колотить славнейшего, божественного Цезаря? – Усмешка тронула губы старика.
– Говорят, – отвечал мальчик, нетерпеливо дергая отца, – будто Цезарь поцеловал его любовницу и был бы убит, если б не рабы.
– Мне бы хотелось взглянуть на этого воина, я не думал, что еще остался такой римлянин. Распять прирожденного римского гражданина! – воскликнул старик. – Да это должно было бы камни побудить к восстанию!.. Во времена Мария[46] один сенатор, заметь, сенатор из партии Суллы[47], сказал грубость твоей прабабке. Твой прадед пожаловался старому Марию, и сенатор был убит на улице, а его земли, имущество, рабы отданы народу. Но теперь нет более римлян; Рим превратился в псарню.
– Да ну тебя, с твоим старым Марием! – закричал мальчик. – Пойдем скорей, или мы все прозеваем!
* * *Когда к Титу вернулось сознание, он увидел, что лежит на каменной скамье в темном и незнакомом месте с тяжелым, сырым воздухом. Он хотел встать, но обе руки оказались прикованными к чьим-то чужим рукам. Он стал собираться с мыслями. Мало-помалу он вспомнил происшествие в доме Иакова и, чувствуя сильную боль в голове, догадался, что кто-то нанес ему удар сзади. Он подумал, что воры – он ни на минуту не сомневался, что это были воры, – унесли его в свой притон. Но когда наступило утро и слабый свет проник в темницу, он убедился, что люди, к которым он был прикован, стражники. Он вскочил, заставив их тоже подняться.
– Что это значит? – крикнул он с негодованием. – Где я и почему на мне эти цепи?
Держать в цепях молодого офицера преторианской гвардии доставляло злобное удовольствие стражникам. Но дисциплина была в них так сильна, что повелительный голос центуриона тотчас укротил их.
– В Мамертинской тюрьме, по повелению Цезаря, господин, – отвечали они.
– В Мамертинской тюрьме, по повелению Цезаря? – повторил ошеломленный центурион. – За что?
Один из стражников засмеялся, но Тит схватил его за руку и сдавил ее так сильно, что тот вскрикнул от боли.
– Отвечай, собака! – крикнул центурион. – За какое преступление я сижу здесь?
– Твоя милость сбросила божественную особу Цезаря с лестницы, – отвечали оба стражника и расхохотались.
– Нерона? – вскричал Тит вне себя от изумления.
– Да, господин! – отвечали они. – Цезаря и славнейшего Тигеллина.
Тит упал на скамью, и стражники отнеслись с уважением к его горю. Может быть, они догадались, что он сокрушается не о себе. Нерон видел Юдифь, хотел похитить ее. Центуриону вспомнилось ее пророчество: «Один путь исчезает во мраке, другой ведет к подножию трона».
Наконец римский стоицизм одержал верх.
– На Яникулуме? – спросил он спокойно.
– Да, господин, – отвечали они.
– Когда?
– В полдень.
После этого он сидел молча и неподвижно до тех пор, пока солнце не поднялось высоко и лучи его не заглянули в узкое окно в потолке тюрьмы. Вошел офицер с отрядом охраны, и минуту спустя Тит, по-прежнему прикованный к своим тюремщикам, вышел на Форум.
Легкое чувство стыда невольно зашевелилось в нем, когда он увидел шумную чернь, толпившуюся на Форуме и на ступеньках храма Согласия, оттесняя сенаторов, которые под предлогом надзора тоже тешили свое праздное любопытство.
Он был воином и всегда считал себя выше неорганизованной, беспорядочной массы. И вот он выведен на потеху толпы. Сама по себе смерть его не пугала. Тысячи римлян прошли на Яникулум до него, рано или поздно надо было умереть, а когда и как, не все ли равно. Но умереть на забаву для толпы было мучительно. Кто-то в толпе крикнул: «Ко львам! Ко львам!» Да, он служил бы точно таким же развлечением для народа в амфитеатре, как и на Яникулуме. Если бы Цезарь прислал ему кинжал, его рука бы не дрогнула, и он умер бы совершенно спокойно. И все же в сердце Тита жило смутное полуосознанное удовлетворение от того, что он не своей рукой решит свою судьбу. Ведь следовало помнить о Юдифи. Одно дело – отдать свою жизнь за отчизну, и совсем другое – самому лишить себя жизни из гордости. Это означало предать свою любовь, лишив Юдифь возлюбленного и защитника. И все же было тяжело умирать среди насмешек толпы, гудевшей вокруг.
Путь лежал через Священную дорогу. Здесь толпа сгустилась до такой степени, что проход для осужденного и стражи становился все более и более затруднительным. Офицер, командовавший отрядом, был низенький и толстый. Из толпы слышались насмешки.
По команде начальника стража выставила вперед щиты и, выстроившись клином, оттеснила толпу. Солдаты колотили всех встречных древками своих коротких копий.
После минутной остановки шествие двинулось дальше, и Тит вышел на Священную дорогу, когда толпа, находившаяся впереди, раздвинулась, отступила на обочины, а стражники остановились и тоже расступились. Тит увидел перед собой величавую фигуру весталки Паулины. Толпа снова обступила их, но все хранили гробовое молчание.
Порыв удивления и надежды потряс все существо приговоренного к смерти. Тит бросил на весталку взгляд, полный жаркой мольбы, но не встретил ответа в холодных глазах весталки.
– Кто ваш начальник? – спросила она у стражников.
– Я начальник, – отвечал толстый воин, подходя к ней. – Я веду этого человека на казнь. Зачем ты задерживаешь нас?
Весталка выпрямилась и отвечала громким голосом, далеко разносившимся в толпе:
– Я, Паулина, девственная жрица Весты, милую и освобождаю этого человека, приговоренного к смерти.
– Помилование! Помилование! – раздалось в толпе, и ветреная чернь, за минуту перед тем жаждавшая увидеть, как обезглавят или, как надеялись некоторые, – распнут этого человека, теперь громко выражала свою радость по поводу вмешательства весталки.
Весталки с самых древних времен пользовались правом прощать преступника, случайно встреченного по пути на казнь, но этот обычай, как и многие другие, вышел из употребления, и его забыли. Паулина, видевшая в старых привилегиях некоторый противовес возрастающей власти цезарей, возобновила его и пользовалась им при всяком удобном случае: в настоящую минуту ей доставляло особенное удовольствие помешать мести Нерона.
Толстый офицер стоял, разинув рот от изумления и не зная, что делать.
Паулина резко повторила свое приказание:
– Сними с него цепи!
– Но что же я скажу Цезарю? – возразил он.
– Если ты будешь медлить, тебе придется говорить с Плутоном! – гневно отвечала она.
Смущенный солдат видел, что она права. Толпа уже заволновалась. При всем упадке национальной веры и обрядов весталки еще сохранили власть над народом. Циничное остроумие, не щадившее даже верховного жреца, не осмеливалось направлять свои стрелы против охранительниц священного огня богини Весты, и деспотическая власть императоров не могла бы защитить того, кто решился оскорбить весталку.
Послышались гневные крики:
– Долой его! Он не слушается весталки! Убьем безбожника!
Маленький отряд сомкнул щиты наподобие ограды, и даже в эту решительную минуту Тит не мог не восхищаться их непоколебимым мужеством и дисциплиной. Впрочем, вся их храбрость не привела бы ни к чему, если б Паулина, подняв руки кверху, не остановила толпу.
– Снимите с него цепи! – повторила она, и толстый офицер, видя, что ничего больше не остается делать, повиновался и освободил руки и ноги пленника.
Воины сомкнулись вокруг своего начальника, повернулись и пошли обратно к Мамертинской тюрьме. Вдогонку им посыпались насмешки толпы, умолкнувшие не раньше, чем последний стражник скрылся за тюремным валом.
Тит стоял перед своей избавительницей.
– Следуй за мной! – сказала она, и они пошли вниз по Форуму, предшествуемые ликтором.
Толпа уже нашла себе новое развлечение: наблюдать за спором двух мясников, которые побились об заклад, когда Тита вели на казнь. Один говорил, что центурион будет обезглавлен, другой – что его распнут.
– Я выиграл, – сказал первый. – Его не распяли.
– Я выиграл, – отвечал второй. – Ему не отрубили голову.
От слов они перешли к драке, и толпа с хохотом окружила бойцов.
Через пять минут Тит и его неожиданное помилование были забыты и на площади стоял гул от насмешек, ругательств и ударов.
Паулина остановилась под портиком храма Весты, и центурион принялся благодарить ее.
Она остановила его жестом и сказала:
– Ты обязан благодарностью за спасение своей жизни не мне, а Сенеке.
– Я пойду и поблагодарю его! – воскликнул Тит.
– Не трудись, – отвечала весталка, – слова для мудрого то же, что ветер, который дохнет ему в лицо и мчится дальше. За услугу нужно платить делом, а не словами. – Она остановилась и, пристально взглянув в лицо центуриона, торопливо сказала: – В наше время никто не может пренебрегать дружбой. Даже Сенеке при всем его могуществе и богатстве, может быть, однажды пригодится дружба простого центуриона. Ты видишь, я доверяю тебе. – Она ласково улыбнулась. – Согласен ли ты быть другом Сенеки?
– Клянусь! – горячо воскликнул Тит.
Она хотела войти в храм, но он остановил ее.
– Почему же Сенека вздумал спасти мне жизнь?
– Спроси об этом у еврейки, которая была с ним со дворце Цезаря сегодня утром, – отвечала она.