Как взрыв сверхновой

Так вòт, ничего не предвещало ухода Алевтины из этого мира, Накануне своего ухода она подверглась очередному медицинскому обследованию, которое не обнаружило никакого ухудшения здоровья, имело место даже некоторое его улучшение. И вдруг на следующий день сестра позвонила мне на работу и потребовала:

– —Михаил! Приезжай немедленно! Слышишь, немедленно! Мне очень плохо.

– Когда я приехал, то есть я и двое американцев, она была скорее без сознания, чем в сознании. Собрав последние свои силы, Алевтина прошептала:

– Завещание… завещание… Я распорядилась…

На большее ее уже не хватило. Израсходовав остаток душевной и физической энергии на эти несколько слов, сестра полностью потеряла сознание и вскоре испустила дух. Как ни старались американские медики, но вернуть ее к жизни не удалось. Осталось констатировать смерть. Сначала это сделали американцы, потом врачи скорой помощи, вызванной мною…

Итак, похоже, имелось завещание. Вообще-то ничем особо ценным, кроме квартиры, Алевтина не владела. Квартира же была недурна – двухкомнатная, в кирпичном доме и в хорошем районе, – и стоила изрядных денег. Но кому же она была завещана?

Впрочем, этот вопрос стал волновать меня потом, а на первых порах меня волновали вопросы погребальные и… научные. С погребальными, полагаю, все ясно. А вот о науке требуется сказать пару слов.

Ну, конечно, провели вскрытие, которое установило смерть от острой сердечной недостаточности. Американцы, присутствующие при вскрытии в морге, сказали мне потом, что не поручились бы за подобный диагноз. Подозреваю, «острая сердечная недостаточность» была своего рода дежурным диагнозом, то есть настоящей причины смерти установить не удалось, но патологоанатому что-то ведь надо написать в справке относительно этих самых причин. Вот и написали – острая сердечная недостаточность. Дальше – больше. Требовалось снять рисунок линий с обеих ладоней усопшей. Собственно, сделать это надо было еще при жизни Алевтины-мажор, но сестра была настроена категорически против всей этой чертовщины, так она даже и взглянуть на свои ладони не позволила. В ответ на мою просьбу разрешить сделать это, она обычно не без яда говорила:

– Ты кто? Ученый или нанайский шаман?! Если шаман, поезжай за полярный круг!

Так вот, после ухода моей двоюродной сестры обнаружилось: линии на обеих ладонях исчезли; их словно стерли, как стирают с магнитного диска компьютерную программа, ставшую ненужной. Я неспроста сравнил линии на ладонях рук с компьютерной программой. Согласно моей гипотезе, эти линии являются своего рода жизненной установкой для данного индивида. Но установка эта носит не фатальный характер, когда со стопроцентной вероятностью все должно произойти именно так и не иначе. В большинстве случаев могут иметь место варианты с разной степенью осуществимости тех или иных событий. К тому же в течение жизни линии на ладонях рук могут и претерпевать изменения, порой и очень заметные. А это означает: жизненный путь человека корректируется.

Могут спросить: а кто же предопределяет программу человека? Кто предопределяет его судьбу? Я затрудняюсь с ответом на подобный вопрос, хотя мог бы прочесть курс лекций на эту тему, изложив взгляды различных религиозных философов на бытие человеческое. Беда только в том, что один говорит одно, а другой – другое. Пойди тут разберись…

Как-то в голову мне пришла интересная мысль после прочтения библейского сказания о Вавилонской башне. Бог, как вы помните, не желая, чтобы она была закончена и люди достигли неба, поразил строителей башни многоязычием. Так вот, может быть, высшая сила, управляющая миром и не желающая, чтобы люди дошли до понимания сущности своего бытия, специально ниспослала им несколько мировых религий, каждая из которых по-своему трактует как судьбы рода человеческого в целом, так и каждой личности в отдельности? Скажу лишь одно. Я не думаю, чтобы судьба человека была строго предопределена от его первого до его последнего вздоха. Не думаю. Конечно, может иметь место и такое, но это скорее исключение, чем правило. В основном же существует некий баланс, для каждого человека свой, между жесткой предопределенностью и неопределенностью, так сказать, соотношение между «сделай так» и «делай, что хочешь». И это соотношение в процессе жизни человеческой может меняться, иногда и весьма существенно…

Но я, кажется, очень уж сильно ударился в бытийное философствование, хотя куда от него денешься, если занят клонированием человеческого существа.

Итак, Алевтина-мажор умерла, а Надя Овечкина через семь с небольшим месяцев после смерти физического тела моей двоюродной сестры родила… ее вновь. Я сознательно пишу «родила ее вновь», ибо жизнь новорожденной оказалась в какой-то степени естественным продолжением жизни умершей, если только тут возможно говорить о смерти в полном смысле этого слова. Но об этом после…

Конечно, после рождения клона много чего случилось, и я расскажу об этом, но сначала о том, что предшествовало рождению Алевтины-минор. Начну с Алевтининой квартиры. Квартира была приватизирована, но кто ее унаследовал? Кому она завещана? Сестра же так и не успела сказать мне главного – где завещание. Его требовалось отыскать во что бы то ни стало и не поздней, чем через полгода после смерти завещателя. В противном случае наследства можно было и лишиться – ведь у моей двоюродной сестры самым близким родственником являлся я, но в совсем недавние времена в России по закону двоюродные братья и сестры наследниками по закону не являлись, если, конечно, не упомянуты в завещании.

Так вòт, где же оно? Я принялся обшаривать квартиру. Да пойди найди лист бумаги формата А4, если он как следует припрятан. Ничего с наскоку не обнаружив, я приступил уже к тщательным поискам документа. Перелистал все книги (а в доме их находилось сотен пять), перерыл все бумаги в письменном столе и книжных шкафах, перевернул сверху до низу все старое барахло в чулане и на антресолях. Ничего!

В процессе поисков я много чего нашел, в частности, стопку толстых тетрадей в дерматиновых обложках, перевязанных бечевкой. Я, конечно, все их перелистал. Завещания в них не обнаружилось, но обнаружилось нечто, лично меня касающееся. Тетради оказались дневниками – вот бы никогда не подумал, что Алевтина вела дневник. Поначалу его содержимое мало меня интересовало, но, когда в поисках проклятого документа я вконец выбился из сил и решил передохнуть, мне вдруг пришла в голову интересная мысль; а в дневниках могут быть зафиксированы разного рода события, в которых действующим лицом выступаю и я. Интересно, как Алевтина осветила их. В конце концов я приступил к чтению дневников моей сестры. Много интересного узнал я из них и много для себя неприятного. При жизни своей Алевтина-мажор почти не скрывала своей неприязни ко мне, но я никак не думал, что неприязнь эта была столь сильна. Правильней было бы сказать, сестра меня не переваривала, терпеть не могла, и свое отношение ко мне сдерживала из последних сил, но полностью сдержать не могла. В результате ее отвращение выплескивалось наружу заметно ослабленным и воспринималось в качестве всего лишь неприязни…

Временами очень хотелось прекратить знакомство с дневниками, собрать все тетради, крепко перевязать их бечевкой и засунуть куда-нибудь подальше с глаз долой. Иногда я прерывал чтение – на несколько дней, а то и на пару недель, – но в конце концов не выдерживал и вновь принимался читать, читать…

Странное чувство владело мной при этом. Возможно, оно было сродни в какой-то степени с ощущением одного моего знакомого, ныне давно покойного, при виде… Владимира Владимировича Маяковского, явившегося в Политехнический музей, чтобы читать свои стихи. Во-первых, одежда поэта. Нет, нет… времена оранжевой кофты и морковки в петлице остались в прошлом. На смену им пришли шикарный костюм, надраенные туфли, яркий галстук и трость. Но все это, во-первых… А, во-вторых,.. Во-вторых, манера поведения – вызывающая, почти наглая…

– Понимаешь, Михаил! – говорил мне мой рассказчик. – И противно и оторваться не можешь. Как от порнографической открытки.

Сдается мне, Алевтина-мажор была чем-то вроде Маяковского, конечно, без его поэтического дара. Владимир Владимирович работал, разумеется, на публику, а моя сестра на саму себя и, возможно, на будущего читателя своих дневников. И как великий поэт публично громил с эстрады своих противников, не очень стесняясь в выражениях, так и моя кузина время от времени громила меня на страницах своих дневников. Я что-то сделал, что-то сказал, а она высказывалась по этому поводу письменно, откровенно… несправедливо… И почему-то всегда при этом касалась наследования своего имущества, жилья, в частности. Вот, например, запись от июля 1975 года:

«Воскресенье. Вечер. С утра чувствую себя плохо. Некстати. Поехать к дяде с тетей не смогла. Пришлось весь день сидеть дома.

В два часа дня, как всегда по воскресеньям, заявился Михаил и начал разглагольствовать относительно положения в стране. Заспорил с мамой. Господи, до чего же он мне осточертел! Я заперлась в своей комнате, заткнула уши ватой и попыталась заснуть. Куда там. Его голос мертвого разбудит. Прямо-таки труба Архангела в день Страшного суда.

Часов в пять ушел наконец-то. А вскоре позвонила Надежда Викентьевна. Старушки долго беседовали по телефону. Надежда Викентьевна рассказала маме, что написала завещание. Ее квартира, как и наша, кооперативная. Из родни у нее осталась только внучка, живущая в Тбилиси. Ей она и завещала свой пай. Интересно, а мне как быть? После смерти мамы из более или менее близких родственников у нас остался один Михаил. Вот ведь повезло!»

Словом, о завещании Алевтина подумывала уже давно. Она, судя по всему, и было составлено. Но где же проклятый документ?!

Пока я искал его, беременность Нади Овечкиной шла своим чередом. Протекала она вполне нормально, без осложнений. Клон обещал появиться на свет в установленные природой сроки. Будь Алевтина… отцом ребенка, тот унаследовал бы согласно нашему законодательству имущество покойной. Конечно, кому-то пришлось бы стать опекуном новорожденного младенца. Но двоюродная сестра не являлась будущему ребенку ни отцом, ни матерью. Она была для него чем-то вроде… Господи! И слова-то подходящего не найдешь! Короче, Алевтина и ее клон соответствовали друг другу примерно так же, как растение и отросток, взятый у растения. Растение-донор по каким-то там причинам погибло, а отросток дал корни, растет и развивается. Словом, клон – это та же Алевтина. Физически. Он по идее должен унаследовать все ее имущество, но… юридически подобная ситуация не оговаривалась ни в одном законодательстве ни одной страны мира. Ни один российский нотариус не выдал бы свидетельства о наследстве клону, верней его опекунам. Но если в завещании указано, что наследником квартиры является будущий ребенок Нади Овечкиной, то все в порядке. Наследником по завещанию может быть кто угодно. Даже еще не родившийся младенец, клон он или не клон, лишь бы факт беременности его матери был официально установлен. Вот только где чертов документ?!

Я пустился в дальнейшее изучение дневников Алевтины, получив параллельно очередную порцию пощечин от… как я тогда считал,,, покойной, словно мстящей мне из могилы. Но за что?! За что?!

Вот еще одна запись, уже от начала 1980 года:

«Мама пишет мемуары. Ей есть, что вспомнить. В своих воспоминаниях она уже дошла до до 1937 года. Тридцатые годы в жизни нашего государства она сравнивает с эпохой Тиберия (императорский Рим), когда составлялись так называемые проскрипции. Людей, включенных в эти списки, казнили, а их имущество отходило императору. В прошедшее воскресенье, как всегда, заявился Михаил и начал спорить с мамой. Он стал утверждать, что проскрипционные списки были еще в Риме в эпоху поздней республики, например, при Корнелии Сулле и при втором триумвирате. У мамы с Михаилом завязался спор. С кем спорит этот интеллектуальный дурак?!…»

Ну вот, уже и дурак, однако надо было читать дальше:

«Но мама его почему-то любит…»

Ничего себе заявочка: «почему-то»?!

«Она считает – наш квартирный пай должен быть завещан Михаилу. И совсем не потому, что больше некому завещать его (я так решительно не согласна, что больше некому. А государству?!)…»

О-ох!

«… а потому что он, хотя и контрик, а все-таки близкий нам человек и впридачу в трудную минуту всегда придет на помощь. Подумаешь, на помощь придет. А как же иначе. Любой советский человек обязан придти на помощь, если тебе трудно…»

М-да! Читать было тошно, но надо: авось Алевтина догадалась написать, куда спрятала завещание. Если же я его не найду, то уж точно квартира достанется государству – наследников по закону нет, наследников по завещанию, получается, тоже, и все движимое и недвижимое имущество должно отойти государству – теперешнему, которое так же мало стоит того, чтобы ему что-то завещали, как и его предшественник – СССР.

Дневники Алевтины приходилось читать досконально и регулярно при чтении получать пощечины…

Приведу еще одну запись из дневника. Впрочем, сначала небольшое признание. Есть у меня одно хобби – писательство. Можно это увлечение и графоманством назвать в худшем смысле этого слова, именно в худшем, потому как лаже самые великие поэты и писатели – графоманы! Да-да! Графоманы: ведь их неудержимо тянет писать. Какой-нибудь сумасшедший, марающий без конца бумагу и воображающий себя великим автором, отличается от Александра Сергеевича Пушкина исключительно степенью одаренности. Один одарен исключительно, гений, а другой антиодарен, он даже не бездарь, ведь бездарность подразумевает нахождение ее в точке ноль на шкале таланта, он же, этот антиодаренный, вне этой шкалы, он вне сравнения. Но оба, и Пушкин, и этот сумасшедший, графоманы. Обоих неудержимо тянет сочинять, но одного на сочинительство толкает гений творчества, а другого гений зла, гений хаоса. Тáк вот. Можно меня графоманом назвать в худшем смысле этого слова, но, надеюсь, я не заслуживаю такого определения. Шекспиром себя не считаю, просто временами меня очень тянет описать то, что я вижу вокруг. И не просто описать, а что-то и добавить к увиденному, чего никогда не было, что-то от него отнять, а в результате, глядишь, получена совершенно иная реальность. Время от времени я относил свои опусы в редакции толстых и тонких журналов. Кое-что даже напечатали. Как-то опубликованный рассказ я имел неосторожность показать Алевтине – думал, хоть эта публикация пробьет броню ее неприязни ко мне. Какое! Впрочем, вот запись, сделанная месяца за полтора до смерти Алевтины-мажор, когда ее ДНК была уже введена в яйцеклетку Нади Овечкиной:

«…Вчера приходил Михаил. Принес почитать свой опубликованный рассказ. Графоман действует. Воистину мы живем в сумасшедшие времена. При Советской власти моего братишку не только бы публиковать не стали в литературных журналах, его бы на порог редакции не пустили. А тут, поди же – писатель. Стану я читать всякий бред. Пусть другие читают, если делать нечего.

Однако нет худа без добра. Визит Михаила напомнил мне, что следует поскорее решать квартирный вопрос. Кому-то ведь надо завещать квартиру. Но кому?! Михаилу?! Ни за что!!! Будущему ребенку, то есть себе самой? Но возможно ли такое? Надо бы с юристом посоветоваться. И с очень хорошим. Да вот только дерут они три шкуры, а хорошие – и все пять. Где денег-то взять? А ведь еще и нотариусу надо заплатить за составление завещания. Ну времена!..»

Вот тáк-то вот… Уже и графоман, в худшем смысле этого слова!

Дальше меня ждал, однако, сюрприз. Вот уж никак не ожидал подобного – на страницах дневника я обнаружил зарисовки, сделанные, естественно, самой Алевтиной: кисти ее рук ладонями вниз и ладонями кверху. Последние были нарисованы вместе с линиями рук.

Поначалу я был просто ошарашен – Алевтина и хиромантия?! Вот это да! Но потом все стало на свои места. Как уже говорилось, моя двоюродная сестра терпеть не могла всю «эту мистику и чертовщину». Оказалось, она не переваривала оккультные науки до такой степени, что ни много ни мало решила заняться их разоблачением. Вот очередная выдержка из дневника:

«…Чтобы не держать под собственным носом собственные ладони, решила перерисовать их линии в дневник. На днях займусь анализированием. Уж свою-то жизнь я, слава Богу, знаю. Поглядим, каково будет соответствие предсказанного со случившемся. Наверное, ничего не обнаружу…»

Рисунки линий на ладонях Алевтины были весьма замысловатыми, и я решил показать их Раджу Васану, моему коллеге из Индии. Доктор Васан в это время находился в длительной командировке в Москве. У себя на родине он был также известен как йог и хиромант. Линии рук моей двоюродной сестры очень заинтересовали этого симпатичного индуса. Он долго и молча их изучал и наконец поинтересовался, а нет ли у меня и натальной карты человека, чьи линии рук были ему показаны. Натальной карты у меня, естественно, не имелось, но покойная тетка Александра в разговоре со мной как-то обмолвилась относительно времени рождения своей дочери: семь утра. Что же касается дня, месяца и места рождения, то тут, само собою, проблем не имелось. А вот года ее появления на свет я точно не знал. Да-да, не знал. Двоюродная сестра тщательно скрывала свой возраст, даже от родных. Когда ей было хорошо за тридцать, она за хорошие деньги поменяла свой паспорт, в котором год рождения был указан другим – на несколько лет более поздним. Обо всем этом я и рассказал почтенному Васану. Выслушав меня, он поинтересовался относительно подробностей жизни моей сестры, а спустя какое-то время написал по-английски письмо в Непал, королевскому астрологу, своему приятелю. В письме Васан спросил мнения астролога относительно случая, с которым он столкнулся в России. Естественно, линии рук моей сестры были в письме приведены, как и подробности ее жизни, включая час, день, месяц и место рождения.

Мнение королевского астролога я узнал много времени спустя. Дело в том, что письмо Васана до адресата просто-напросто не дошло. Чье-то почтовое ведомство оказалось тут виновным (российское, непальское, а, может быть, и индийское, если почтовое отправление в Катманду шло через Индию), мне неведомо. Повторное письмо своему приятелю Васан написал уже на родине, в Калькутте. На этот раз королевский астролог его получил и ответил на него. Васан в свою очередь известил меня по электронной почте. Но все это случилось, повторяю, много времени спустя после отъезда индуса на родину. Об этом будет сказано в свое время.

Итак, время шло; беременность Овечкиной протекала нормально, и Надюша готовилась к отъезду в Америку. А вот проклятое завещание никак не находилось. А время шло, и до полугодового срока со дня смерти завещательницы оставалось совеем ничего. Желая получить всю возможную информацию об искомом документе, я вынужден был дочитать Алевтинины дневники до конца, но ничего в них на этот счет не обнаружил. И неизвестно, чем бы все завершилось, если б не Радж Васан, хиромант, йог, экстрасенс-оккультист, одним словом.

– Михаил! – сказал он как-то мне, после того, как я рассказал ему о возникшей проблеме. – Думаю, тебе можно помочь. Если, конечно, завещание было составлено. Поедем-ка на квартиру твоей покойной родственницы.

Мы поехали.

Прибыв на место, Васан обошел помещение, внимательно все осмотрел и в конце концов попросил дать ему какую-нибудь вещь моей кузины. Я в ответ рассмеялся и на удивленный и явно обиженный взгляд индуса сказал:

– Радж! Да бери, что хочешь. Тут все ее.

– Я понимаю, что все, – ответил он. – Но не хочу брать без спроса.

– Может быть, какая-то вещь для тебя предпочтительна? – Спросил я (да, кстати, разговор шел по-английски).

– Хм… Предпочтительней, – промычал себе под нос Васан… – Предпочтительней… Какую вещь особенно любила твоя сестра?

А, в самом деле, какую? Я призадумался.

– Ну если не знаешь какую, то дай мне вещь, которую она часто держала в своих руках, например, носовой платок. Хорошо бы нестиранный.

Носовой платок и нестиранный к тому же нашелся – в корзине для грязного белья. После смерти сестры мне и в голову не приходило отдать ее грязное белье в стирку. Так оно и лежало в ванной комнате, ожидая неизвестно чего.

Получив от меня востребованный предмет, индус начал мять его в правой руке, одновременно погружаясь все глубже и глубже как бы в самого себя. Дальше случилось следующее.

Васан сел на корточки возле ванны (лицом к ней) и открыл дверцу в…, не знаю как и назвать это…, В ограждение что ли?.. Словом, открыл дверцу ограждения, которым ванна была закрыта от пола до самого почти края с одной стороны (с трех других сторон моечная емкость примыкала к кафельным стенам ванной комнаты). Потом мой экстрасенс запустил руку в отверстие и вскоре вытащил наружу два свертка. В одном из них оказалось завернутое в газету столовое серебро, в другом – бумаги в полиэтиленовом пакете. Среди бумаг было и завещание, сложенное вдвое.

Я развернул его и прочел… Все свой имущество, включая, естественно, и квартиру, Алевтина завещала… мне. Да-да, мне! Я ошарашено смотрел на документ, а в ушах звучал голос моей двоюродной сестры:

«Этому дураку завещать квартиру?! Да никогда!.. Как это больше некому?! А государству?!».

Если посмотреть на ситуацию с юмором, то получалось, что государство это я!

Придя в себя, я отпустил индуса, естественно, горячо поблагодарив, и принялся просматривать остальные бумаги, бывшие в полиэтиленовом пакете вместе с завещанием. Среди них я обнаружил что-то вроде пояснительной записки к нему, завещанию то бишь, в которой Алевтина объясняла свой поступок и давала мне указание на будущее. Оказалось, это было уже второе завещание. В предыдущем, составленном еще задолго до операции клонирования, все свое имущество моя двоюродная сестра отписывала государству, потому как больше некому. Но сразу же после клонирования Алевтина все завещала мне, но при следующем непременном условии: после рождения клона и достижения им совершеннолетия я немедленно передаю ему завещанную мне собственность. Поскольку до достижения клоном совершеннолетия я сам мог отправиться в мир иной, мне в категорической форме предписывалось самому составить духовную, в которой имущество, полученное мной после смерти сестры, отходило после моей кончины к Алевтине-минор. В первом случае, то есть в случае передачи, я до составления моего завещания должен был исполнять функции опекуна; во втором случае опекуном должна была стать Надя Овечкина. (Алевтина и тут распорядилась, «никого ни капли не спросясь»). В своем послании моя сестрица в очередной раз влепила мне затрещину, охарактеризовав как дурака, но дурака честного, дурака, которому можно доверять. Впрочем, по ее мнению, честность должна быть непременным атрибутом каждого россиянина. Вот такая вот приключилась история с завещанием моей родственницы.

Завершилась она уже после отъезда Овечкиной в Америку на роды, так сказать. Но прежде чем Алевтина-минор появилась на свет, произошло следующее. Надя обратилась к иммиграционным властям США с просьбой предоставить ей статус… беженца. Да-да, беженца… Она якобы вынуждена была уехать из России, так как подверглась гонениям за… вынашивание клона. Каково!!

Впрочем, Надюшин шаг объяснить просто. Нашим американским коллегам очень хотелось оттеснить нас от сенсационных исследований, результаты которых могли быть сверхсенсационными. Зачем делиться славой с русскими?! Будет с них и того, что деньжат им подкинули для осуществления начальной стадии проекта.

Пока Надя находилась в России, кинуть нас (извините уж за феню!) было невозможно, но такая возможность немедленно появилась, когда Овечкина оказалась на территории Соединенных Штатов. Полагаю, долго уговаривать Надежду не пришлось, ведь в награду за свое заявления она получала то, чего у нас в России, естественно, никогда бы не получила: дом, машину, солидный счет в банке. Более того, ставши американской знаменитостью, она и замуж вышла вскоре после рождения клона, появившегося на свет точно в предсказанные сроки и безо всяких осложнений. Словом, у разбитого корыта вроде бы оказалась вся моя исследовательская лаборатория и я, в частности. Но в мире кроме обычной элементарной справедливости есть еще и справедливость высшая, я бы сказал, кармическая. Она непредсказуема, таинственна и нетороплива. Она умеет выждать. И воздаст рано или поздно, неожиданно воздаст, на первый взгляд даже как-то нелогично, но воздаст. Так случилось и тут. Янки собрались собрать весь урожай с общих угодий, да не тут-то было. Я-то ведь тоже не лыком шит, хоть двоюродная сестра и считала меня дураком и простофилей. Дело в том, что получить полноценные результаты в ходе наших исследований можно было только в случае обладания информацией, связанной с Алевтиной, и прежде всего включающей линии ладоней обеих ее рук. Естественно, я не торопился передать эту важную информацию в распоряжение американских коллег и уж тем более не собирался делиться ею с ними после предательства Овечкиной.