ПРИВЕТ, АРКТУР!

В середине 60-х по всей округе активно велись земельно- строительные работы. Помню, как дымила соляркой и лязгала гусеничными траками техника, копошащаяся неподалёку от нашего дома. Мне нравилось смотреть на то, как работают подъёмные краны, трактора, бульдозеры и экскаваторы, встречавшиеся на пути прогулки по нашему району, особенно, когда при рытье котлованов, их долбили огромной, свободно падающей, и вновь поднимающейся на толстой стальной лебёдке кайлой. Такой способ земляных работ уже не применяется, а раньше смотреть на него можно было бесконечно, как на огонь, или воду. Для прогулок трёхлетнему пацану пейзаж - что надо. Мы с бабушкой часто ходили смотреть на проезжающие автомобили к ограждению бетонного парапета на проспекте "Свободный". Ровно через 45-ть лет, в августе 2013-го года случилась трагедия. Именно тот парапет, то место возле того самого столба, где мы с бабушкой любили подолгу стоять, обрушилось на проезжавшие внизу машины. Погибли люди.

В нашем доме имелось две проходные комнаты. В одной жили родители, а в другой, поменьше, мы с сестрой и бабушкой. Вместо дверей комнаты прикрывались занавесками. Стены, печку и потолки мама белила гашёной известью. Сейчас эта обычная для тех лет практика уже в прошлом. Люди, помнящие былые времена меня поймут. Свежесть в доме после побелки была особенной, никакие современные технологии не дают ощущения той чистоты и лёгкости дыхания. На полу в прихожей и сенях лежали тканые дорожки, а в комнатах, - ковры из натуральной шерсти, которые, как это ни странно, дожили до наших дней. В сенях имелось подполье, где хранились овощи и соленья с нашего огорода. Конечно, при этом приходилось бороться с грызунами. Отец ставил в подполье капканы "двойки", применяемые охотниками на соболя и куниц. Нередко, сработав, капкан вышибал крысе мозг, или кишки. С тех пор у меня стойкое отвращение и к крысам, и к капканам.

Дома в Николаевке имели ставни, и люди не ленились ими пользоваться. В полной темноте переход в состояние сна происходит гораздо быстрее, а сам сон протекает намного спокойней и глубже. Поскольку водопровод в домах отсутствовал, умываться приходилось при помощи рукомойника. Колонка, куда взрослые ходили за водой, находилась в полусотне метров от нашей калитки. Для удобства люди пользовались коромыслами. В нашем доме имелись и старинные чугунки и ухваты на длинных деревянных ручках. Имелась даже древняя ручная прялка (самопряха). Примерно так жили все наши соседи независимо от их социального положения, и эта жизнь казалась всем совершенно нормальной. Ну, подумаешь, неудобства, - нет водопровода с ванной, и туалет в конце огорода. Зато по вечерам уютно трещала печка, взрослые были всегда чем–то заняты, а я мог спокойно покопаться в земле возле стайки, строя сооружения для игр из камешков и щепочек от поленницы.

В большой комнате стояло пианино, на котором по вечерам занималась Марина, там же находились стол-книжка производства ГДР, шифоньер, тумба с ламповым радиоприёмником, телевизор, диван и несколько венских стульев. Потолок украшала тяжеленная люстра в стиле сталинского ампира, вероятно, начала 30-х годов прошлого века, из толстого матового стекла в виде еловых шишек, на пять плафонов. Думаю, эта люстра вполне могла бы украсить салон 2-го класса на “Титанике”.

Запомнился один из вечеров. Я, отец и сестра ждали маму, которая задерживалась на работе. Марина играла на пианино, мы пели “Марш Сибирского полка” на стихи Гиляровского и музыку Александрова. Эта песня времён гражданской войны тогда была ещё не забыта. Кто помнит, подпевайте:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперёд,

Чтобы с боем взять Приморье -

Белой армии оплот.

Потом я боролся с папой на ковре. Конечно, он мне поддавался, но я был уверен, что на самом деле укладывал его на лопатки. Почему мне запомнился тот уютный и спокойный вечер? Может, быть потому, что таких вечеров в моем детстве было не слишком много.

В голове ещё звучит весёлый отроческий голос сестры. Она задорно напевала:

СмелО мы в бой пойдём

За суп с картошкой,

И повара убьём

Столовой ложкой!

Или театрально декламировала:

- Ась?

- А ну, вылазь!

- Щёё?

- Сиди ещё!

Запомнилось множество смешных прибауток Марины из нашего с ней детства, сказав которые один, или два раза, она их больше никогда при мне не произносила. Я никогда не озвучивал их, но услышанное почему-то не забывается, продолжая лежать среди пыльного хлама воспоминаний на чердаке моей памяти. Помню, как двухлетним ползуном сидел под столом и жевал тетрадный листок в клеточку. Девятилетняя сестра, застав меня за этим занятием, нараспев ябедничала маме: “Ма-ам, а Женька опять ест бума-агу...”

В маленькой комнате стоял полированный платяной шкаф, два табурета, самодельная тумбочка и две железные кровати с панцирными сетками. Сегодня эти воспоминания не вызывают у меня ничего, кроме тоски и уныния. Жители Николаевки даже не задумывались о том, что из достижений цивилизации XX-го века у них в доме не было абсолютно ничего, кроме убогого чёрно-белого телевизора.

Единственное окно в кухне-сенях выходило на Кум–Тигей (Караульную гору) с одиноко торчащей на её вершине остроконечной часовней. Сегодня этот древний символ города, растиражированный на бумажных российских червонцах, знаком каждому. Ежедневно, садясь за стол обедать, я рассматривал эту каменную башенку и, болтая не достающими до пола ногами, представлял отражение набегов на неё полчищ средневековых киргизов. Если верить Googlemaps, от нашего дома до сооружения по прямой было ровно два километра и четыре метра. В оконной раме маленькая одинокая часовня на лысой горе с кроваво-красными обрывами смотрелась, как на картине, прямо в центре, ничего лишнего. Как-то раз мы с бабушкой сходили туда, и я с изумлением увидел, что внутри каменной башни, не имевшей тогда даже дверей был, мягко говоря, общественный туалет с характерными надписями и похабными рисунками на стенах. В 90-е, при заслуженно любимом горожанами губернаторе, Петре Ивановиче Пимашкове, главный символ города восстановили. Часовню ассенизировали, подсветили со всех сторон современными ртутными прожекторами, установили золочёную луковицу с православным крестом, и поставили у входа списанную армейскую гаубицу. Долгие годы ровно в полдень из пушки палили холостыми зарядами, возвещая о новом дне.

Помню худого плешивого соседа, дядю Лёву в майке-алкоголичке и трико с вытянутыми коленками, курящего папиросу в пожелтевшем от никотина белом костяном мундштуке. Дядя Лёва жил в соседнем, доме. Наши участки разделял некрасивый высокий забор из серого неокрашенного горбыля с множеством витиеватых щелей. Иногда я подсекал через эти дыры в заборе за нашими соседями. Кстати, во времена моего детства в ходу было совершенно забытое ныне слово “заплот”, а не “забор”, как мы привыкли говорить сейчас. Есть даже фотография, запечатлевшая такой момент: я стою возле нашего заплота в одной рубашке и ботинках, с голой задницей, и заглядываю в щёлочку. На снимке мне меньше трёх лет и, что совершенно поразительно, я, хоть и довольно смутно, но всё же припоминаю тот будничный эпизод. Конечно, мне можно возразить, что моя память зафиксировала события полувековой давности благодаря фотоснимку, сделанному отцом, ведь я видел эту фотографию и в три, и в четыре, и в пять лет… Но перед моими глазами всплывает не просто стоп-кадр, а увиденное ЗА забором, чего на наших семейных фото нет и никогда не было, - видеоряд с копошащимся в своём огороде худым лысым дядькой, напоминающим Небберкрякера из мультфильма "Дом-монстр", пыхтящим папироской возле стопки шифера у теплицы.

Соседкой по дому была жившая за стенкой одинокая тихая старушка, баба Нина. Я почти не помню её лица. В памяти остался лишь худощавый благочестивый образ в белом платочке, складчатой юбке до пола и резиновых галошах. Старушке было, вероятно, за 80-ть, но выглядела она бодрячком. В углу её комнаты находился ухоженный иконостас с уютно мерцающей масляной лампадкой из красного стекла. Центральная икона, размером с книжку, выглядела очень старой, наверняка она досталась старушке по наследству от её родителей. Я подолгу и с интересом рассматривал святой лик с нимбом и потускневшую от времени позолоту на толстой деревянной дощечке без оклада. По воскресеньям Баба Нина ходила в одну из двух действующих в городе церквей и тихонечко верила в Бога. Я не видел, чтобы наша соседка крестилась, не слышал от неё ни единого слова о религии, но, скорее всего, это был единственный истинно верующий человек, которого я знал в своей жизни. Несколько раз я с мамой, или бабушкой бывал у неё в гостях. Взрослые о чём-то неторопливо и тихо беседовали, мы пили чай со сладостями, и мне совсем не хотелось выходить из-за стола. Мама очень уважала бабу Нину. Достаточно сказать, что на моей памяти до смерти бабушки мама была на одних-единственных похоронах, на похоронах бабы Нины, умершей лет через пять после того, как мы уехали из Николаевки. Я хорошо запомнил кисти рук нашей соседки. Худые, с высоко выступающими сухожилиями, обтянутыми коричневатым пергаментом старческой кожи. Такие руки любят изображать художники на портретах пожилых людей, проживших нелёгкую жизнь, старательно выписывая каждую морщинку и пигментное пятнышко.

В углу маленькой кухни стоял неубиваемый временем холодильник местной фабрики “Бирюса”. Не удивлюсь, если он и сейчас где-то исправно служит. Напротив холодильника находилась печка. Я любил, сидя на корточках, смотреть сквозь щели вокруг чугунной дверцы на мерцание в ней огня. Зимой, по утрам, бабушка грела над тёплой чугунной плитой нашу с сестрой детскую одежду, которую мы быстренько надевали на себя, пока не остыла, собираясь в садик и в школу. Соседских мальчишек я почти не помню. Разве что Славку, но он был старше меня года на три. Раз, или два мы с бабушкой бывали у Славки дома, она навещала там свою знакомую, вероятно, его бабулю, мне было не больше четырёх лет, но я мог бы и сейчас максимум со второго раза найти тот дом на чётной стороне улицы, в низине, по дороге к путепроводу. Славка уже подрос, но делал вид, что ему со мной интересно. Помню, как он показывал мне свои старые игрушки, хранящиеся в большом старинном сундуке. Такие сундуки позапрошлого века ещё встречались в домах старой Николаевки.

Не припомню, чтобы я маялся от скуки или безделья. Места в доме было, конечно, маловато, но в моём распоряжении был огород, поленница под навесом, стайка с бытовым хламом, чердак, и отцовская мастерская. Я рано научился заколачивать молотком гвозди. Сначала криво, загибая их в бок, часто травмируясь, но многократно повторяя неудачные попытки, постепенно добился весьма сносного результата. Мне очень нравилось что–нибудь закручивать, строгать, или пилить. Такие развлечения были у четырёхлетнего пацана, жившего в частном подворье. Сейчас даже как-то удивительно, что у меня на руках остался полный набор из десяти пальцев.

В полусотне метров от дома проходила железная дорога. Пассажирские поезда на этом участке сбрасывали скорость и мерно постукивая колёсами, неторопливо катились к главному вокзалу города, до него было рукой подать. В тёмное время суток из нашего окна был виден жёлтый свет мачтовых прожекторов, ярко освещавших широкую железнодорожную развязку. Из уличных громкоговорителей доносились строгие голоса женщин диспетчеров, руководивших перемещением составов и действиями путейцев. Привокзальный эфир работал почти без умолку, но привычных к шуму поездов жителей посёлка этот звуковой фон совершенно не раздражал. В детстве я не любил поезда за шум и исходящую от них опасность. Особенно мне не нравились грязные, вечно спешащие куда–то товарняки. Пролетая с длинными истеричными гудками мимо посёлка, они волочили за собой громыхающие вереницы перепачканных мазутом цистерн, обшарпанные контейнеры с иностранными надписями, и открытые платформы с углем, или щебнем. Иногда пацаны постарше подкладывали под колёса проезжающих поездов гвозди, или мелкие монеты. После беглого осмотра присутствующими, получившиеся плоские блестящие железки обычно выбрасывались, или шли на рыбацкие блёсны.

Во времена моего детства ещё продолжали использовать паровозы на угле. За характерный звук тифонного гудка их называли "кукушками". Правда, встречались кукушки уже не так часто, как современные локомотивы. С натужным выдохом котёл паровоза испускал густые клубы белого пара, затем начинала чадить дымовая труба, приводились в действие блестящие от смазки поршни, оживали стальные колёсные тяги и начиналось медленное движение по рельсам. Такой красоты вы уже не увидите. Последний магистральный паровоз на Транссибе списали в 1986-ом году. Я очень скучаю по стуку вагонных колёс, оставшемуся в моих воспоминаниях. После внедрения новых технических стандартов, привычные слуху звуки канули в лету. Было в них что–то, умиротворяющее, родное, ассоциирующееся с движением, путешествиями, и далёким детством.

На ночь бабушка закрывала оконные ставни, от чего в комнате становилось совершенно темно и дом погружался в тишину. Хочешь – не хочешь, приходилось спать. Когда лёжа в кровати один я долго не мог заснуть, в полной темноте мне казалось, будто кто-то за окном жутковатым низким голосом монотонно повторял одно и то же слово: “...след, след, след, след…” Не знаю, что это было - плод детского воображения, или отзвуки железной дороги...

Одними из моих первых игрушек были тяжёлый рычаг от мясорубки с красной деревянной ручкой, и надувной олень, подаренный дедом. Я помню запах той резиновой игрушки и вкус талька на губах. Рычаг был моим “пистолетом”, мне часто прилетало им по голове во время прицеливания, когда ручка, прокручиваясь на своей оси, делала неожиданный оборот вокруг неё. Помню лавочку на двух берёзовых пеньках у калитки, старинные ворота и жестяной номер на доме, с подсветкой и названием улицы. Недавно я видел подобный в антикварном магазине. Об асфальте в таких районах не было и речи. Что там творилось весной…

В хорошую погоду мы с бабушкой гуляли по Куйбышева, прихватив с собой игрушечную машинку на верёвочке, или пластмассовый лук со стрелами. Бабушка стреляла из лука вверх, потому что у меня ещё не получалось пустить стрелу высоко. Я стоял, восхищённо задрав голову и смотрел на то, как она это делает.

Оказывается, если напрячь память, перед глазами всплывают и, как фотокарточки в кюветке, начинают проявляться картины прошлого, о наличии которых у себя в голове я даже не подозревал. Мне казалось, что если о чём-то очень долго не вспоминать, память о событии навсегда стирается за ненадобностью. При работе над книгой открылась странная особенность памяти. Вспомнив что-то далёкое, вернуться вновь к тем же воспоминаниям даже через относительно непродолжительное время становится с каждым разом все труднее и труднее. Перед глазами всплывают уже не мелкие подробности далёких событий, а вчерашние воспоминания о них. Я где-то читал, что наша память перезаписывается всякий раз при обращении к ней, как закольцованная магнитная лента в чёрном ящике самолёта. Чем больше мы вспоминаем, тем вернее забываем своё прошлое. Эта странная особенность человеческого сознания очень мешает наведению резкости при взгляде на своё прошлое.

Запомнилась холодная зима в Николаевке. Замёрзшие окна с рельефными ледяными потёками и сверкающими узорами на стёклах, подвывающая в проводах вьюга, потрескивание дров в печке, клубы белого пара, стелящегося по полу из-под захлопнувшейся за кем-то двери в сенях...

Одно из первых детских воспоминаний: раннее утро, бабушка везёт меня на санках в садик. Я вижу только её спину в поношенном тёмно-синем пальто с лисьим воротником и слушаю, как в утренней тишине под её валенками хрустит снег. На улице ещё совсем темно. Колко светят звёзды, я полулежу, укутанный до глаз пахнущей козой шалью, и обречённо смотрю, как на фоне фонарных ламп холодной белой мошкой суетливо снуют мелкие снежинки. Мы пересекаем деревянный настил, сколоченный вровень с рельсами специально для пешеходов с колясками и санями. Попутные острые камешки на промёрзших досках с противным скрежетом царапают металлические полозья. Наконец, санки бесшумно выкатываются на утоптанную дорожку. Тёмный ряд гаражей, пара попутных пятиэтажек, и вот он, "красный дом", детский сад-ясли железнодорожного района, чёрт бы его побрал.

Помню большого снеговика у дверей дома. С чёрными угольками глаз и носом из морковки. Было всё, как полагается, и метла, и дырявое ведро на голове. Снеговика делали совсем ещё молодые отец с мамой, чтобы порадовать нас с сестрой. Светлое воспоминание.

Осень 68-го

Жизнь - игра. Сюжет так себе,

зато графика ох…ительная!

Геймерская шутка

В 60-х годах родители запросто отпускали погулять во дворе близлежащих домов совсем маленьких детей не боясь, что ребёнка кто–то куда–то заманит, что он выбежит на дорогу, травмируется на качелях, или его покусает бродячая собака. Никто не считал это безответственным, это было нормально, ведь советская идеология категорично утверждала, что извращенцы и маньяки - явление, присущее исключительно загнивающему Западу и в СССР их быть не может по определению!

Заблудиться в Николаевке было невозможно. Система улиц была простой и понятной даже ребёнку, пересекались они строго перпендикулярно, как стрит и авеню. Под присмотром пятилетнего ребёнка родители запросто могли отпустить гулять его младшего брата, или сестрёнку. Подходить к железнодорожным путям было строго-нaстрого запрещено взрослыми.

Я застал времена, когда мальчишки кое-где ещё поигрывали в чижа, в городки, гоняли обруч на палочке с крючком, но в основном практиковались игры с мячом: футбол, волейбол, одно касание, и им подобные. Девочки играли в выжигала, в жмурки, в классики, крутили обручи, прыгали со скакалками, или болтали о чём–то своём, собравшись в тени, под тополем, на соседской лавочке. Беззаботно хохочущие девчонки в лёгких платьицах и самодельных веночках из дворовых ромашек и одуванчиков были непременным атрибутом летних николаевских двориков. Теперь те забытые игры кажутся архаичной экзотикой, а слово "жмурки" ассоциируется только с плохим фильмом про карикатурных бандитов. Я уже не помню, когда в последний раз видел разлинованные мелом клеточки на асфальте.

В сухие жаркие летние дни на Куйбышева бывало очень пыльно. Стоило подняться даже совсем небольшому ветерку вдоль не заасфальтированной дороги, как приходилось щурить глаза, прикрывая лицо рукой. Пару раз я был свидетелем, как перед грозой ветер поднимал вверх тонкие кривые столбики пылевых вихрей. Точно такие я видел на кадрах, снятых американским марсоходом "Perseverance".

Жизнь в посёлке полна бытовых забот. Колка дров, доставка воды, уход за огородом. Поскольку водопровод в домах отсутствовал, а стиральные машины были далеко не у всех, бельё в Николаевке стирали большей частью вручную, на стиральных досках, в серых цинковых ваннах, или эмалированных тазиках. Затем его сушили во дворах, на длинных верёвках, приподнятых жердью. В нашей стайке с незапамятных времён хранилось старое деревянное корыто с чёрной трещиной по всей его длине. Вероятно, оно тоже использовалось при стирке, пока не превратилось в реквизит для сказки о Рыбаке и Рыбке.

Запомнилась женщина инвалид лет сорока, с высоко ампутированной ногой. На женщине была короткая болоньевая куртка и юбка чуть ниже колена. Было очень странно, непривычно и даже, как-то жутковато видеть одну ногу в юбке. Стоя на крыльце детского сада, женщина о чём–то беседовала с воспитательницей, опираясь на деревянный костыль.

Дядя Толя Кучерук, грубоватый пьющий шофёр старенького зелёного грузовичка иногда захаживал к нам в гости. Он был очень худой и болезненный. Мама говорила, что дядя Толя алкоголик. Кучерук, вроде бы, рано умер. Откуда этот человек и что могло быть общего у него с моими родителями я не знаю. Вероятнее всего, этот дядька с забавной фамилией был наш сосед. Взрослые люди в 60-х годах прошлого века были куда спокойнее и учтивее. Они никуда не спешили, охотно общаясь друг с другом. Женщина-почтальон, лет сорока, носила на плече большую кожаную сумку поверх форменной куртки с почтовой эмблемой, выданную ей явно не по размеру. Видимо, женщина работала в нашем районе уже давно, так как все знали её по имени и жители посёлка могли подолгу о чём–то разговаривать с этой неприметной тётенькой, остановившись у дороги на пол-пути в “Пороховушку”, или с вёдрами, наполненными водой, у колонки. Иногда в наши края наведывался штатный участковый милиционер, - худой дядька с рыжими усами, в серой форменной рубашке, галифе, пыльных хромовых сапогах и в портупее. Сотрудники МВД в 60-е годы продолжали восприниматься взрослыми людьми, скорее, как угроза, нежели, как блюстители порядка. Время от времени родители, увидев милиционера в форме, пугали своих непослушных детей: "Будешь себя плохо вести, дядя милиционер заберёт в милицию!" Дети, не заставшие прежние времена, милиционеров совершенно не боялись, видя в них образ михалкoвского Дяди Стёпы, который и защитит, и поможет, и воробушка достанет, если нужно. Насколько я припоминаю, милиция в моём детстве вполне соответствовала описанию этого книжного героя. Местные мальчишки, завидев инспектора, бежали за ним и кричали: "Дяденька милиционер, а покажите, пожалуйста, пистолет!" Участковый со вздохом останавливался, расстёгивал висящую на ремне кожаную кобуру и, показывая её внутренности, говорил: "Да нет у меня никакого пистолета, вот видите? Пусто!" Интересно, как отреагировали бы мы в детстве на нынешних омоновцев, или гвардейцев. В мирное время, средь бела дня, эти блюстители общественного порядка в кирзовых берцах напоминают, скорее, "командос" из компьютерных стрелялок, вышедших на задание в тыл врага.

В летнее время николаевские улицы утопали в зелени. В основном это были старые тополя. Под окнами люди высаживали рябину, черёмуху, берёзки, или яблони. Зимой деревья стояли в снегу, красивые, как на открытке.

Мне всегда нравилась ранняя осень. Когда ещё слепит солнце, но воздух уже прохладен, листья на деревьях меняют свой цвет, и небо из голубовато-серого становится ярко-сиреневым. С большой вероятностью то, о чём я сейчас расскажу, произошло в конце сентября 1968-го года. Практически всё детство, где бы мы ни жили, я был самым младшим среди нашей дворовой компании, поэтому, как правило, меня никто не обижал, иногда я даже имел какие–то поблажки и фору в командных играх. Вечером, уже на закате, мы с местными мальчишками пошли гулять и наткнулись на копошившихся в жидкой грязи слепых котят. Они беспомощно барахтались в луже на дороге у частного дома. Не могу припомнить, что за ребята были со мной. Всего их было человека три или четыре, вероятно, самому старшему из них было лет восемь, от силы, девять. Не помню ни одного имени, не могу описать внешность, или ещё как–то индивидуализировать тех пацанов, но я помню их голоса, интонации, их отношение к увиденному. Мы понимали, что, если мы уйдём, беспомощные животные погибнут от голода, их раздавит проезжающий автомобиль, или разорвут местные собаки. Кто-то из мальчишек сказал, что котят выбросила бабка, жившая по соседству. Человеческая жестокость шокировала будничной непосредственностью. Глядя на карту, я совершенно убеждён, что события, о которых вспоминаю сейчас, происходили у дома номер два на улице Невской, в полутора сотнях метров от наших окон. Мы смотрели на котят, жалели их и сердились на взявшую грех на душу неизвестную старушку. Предвидя реакцию своей мамы, я не решился принести домой живность, а мальчишки постарше взяли с собой 2-х, или 3-х из 4-х, или 5-ти котят. Я подумал: что, если я принесу котёнка домой, а меня заставят отнести его обратно? Или выкинут его у меня на глазах теперь уже за нашу ограду? "Отпустят", так сказать. Весь мой маленький жизненный опыт подсказывал, что скорее всего именно так и произойдёт. Хоть мы и жили в частном доме, почему-то у нас не было ни собак, ни кошек. Мама не раз повторяла, что содержание животных - большая ответственность, давая тем самым понять, что это не наш вариант.

Вернувшись домой в подавленном настроении, я, как мог, рассказал об увиденном маме. Она ничего не ответила. Потом мама меня мыла. На столе у печки стоял эмалированный таз, в тазу - голый и чумазый я. Мама поливала меня тёплой водой из синего эмалированного кувшина. Пожалуй, это моё первое длящееся во времени серьёзное воспоминание о детстве, как сказали бы сейчас, в формате “5D”, со звуком, запахами и ощущениями собственного тела, не говоря уже о проявлении обычных человеческих эмоций и детских душевных метаниях. Мне было три с половиной года. Примерно, сорок месяцев отроду.