ПРИВЕТ, АРКТУР!

Переезжая в новую квартиру, старую мебель с Куйбышева мы увезли на дачу, которая была продана в начале 80-х и давно находится в чужой собственности. Изредка проезжая мимо станции Пугачёво, я всегда обращаю внимание на крышу нашего бывшего дома. Прошло более полувека, а он всё ещё стоит, и даже не перекрашен. Вполне допускаю, что некоторые пригодные для использования в дачном домике вещи не заменили на новые. Было бы очень интересно побывать там, увидеть знакомые предметы и вспомнить подробности семейного прошлого. Наверняка там висит наша старинная люстра, и стоит добротный платяной шкаф, отделанный рельефным шпоном из ж/д вагонов первого класса николаевских времён. Возможно, уцелел круглый обеденный стол с массивными резными ножками, сделанный так же руками папиного отца. За этим столом в военные годы делал уроки отец, за ним собирались родственники, вели разговоры, пили чай из тонкого тёмно-синего бабушкиного фарфора с золотой каёмкой. Может быть, и наши железные кровати время от времени всё ещё скрипят под кем-то своими многострадальными стальными пружинами. Найти семейные реликвии у современных горожан почти невозможно, ведь, как правило, мы выкидываем их при приобретении новых вещей, от банальной нехватки жилого пространства, но, как хочется иногда вспомнить детство и ощутить запах давно забытой игрушки, открыть ящик, где много лет назад лежали детские секреты, покрутить ручки старенького дедовского радиоприёмника, или послушать уютное урчание папиного лампового магнитофона.

Штампованная жесть

Я помню события, про которые никогда никому не рассказывал, не расскажу и уж, тем более, о которых ни за что не напишу. Нередко воспитатели в детском саду оставляли детей одних, в связи с чем начинали происходить совершенно непотребные вещи. Дети были разные, но как ни крути, первые драки, матерные словечки, излишний интерес к интимным органам, бытовое воровство, всё это оттуда. По сути, детсад - первая в жизни школа выживания, вполне сравнимая по жёсткости с армейской. Именно самый физически крепкий и драчливый, а не самый умный и воспитанный будет задавать тон в коллективе. Воспитательницы вмешивались в детские разборки лишь в крайних случаях, пресекая насилие, совершаемое у них на глазах. Чтобы избегать неприятностей в садике необходимо было научиться хитрить. Личного пространства у ребёнка быть не должно, у него нет возможности уединиться даже в туалет. Горшки стоят у всех на виду, в дальнем углу помещения группы. Когда есть, спать, гулять, как одеваться, во что и с кем играть, решать так же не детям. За непослушание следует наказание, вид которого единолично определяет воспитательница, сообразно её представлениям о Добре и Зле. Задача у воспитанника одна - продержаться до прихода своих родителей и поскорее убыть домой.

За последние пол-века я ни разу не переступал порог бывшего дошкольного учреждения на улице Маерчакa, хотя проезжал в нескольких десятках метрах от него сотни, если не тысячи раз. Сейчас там, где я отбывал длинные скучные дни, находится магазин саженцев, но я во всех деталях помню внутренний интерьер огромного, на пять высоченных окон, помещения младшей группы. В голове до сих пор звучат голоса детей, которых я не слышал и не видел с весны 1968-го года! Кого–то из них и нет уже на этом свете, я не помню их имён, совершенно не помню лиц, но голоса всё–равно живут у меня в голове. И звучат.

Среди гула десятков голосов в памяти далёким эхом звучит скрежет железных осей игрушечных машин, которыми дети играли в садике, катая их по лакированному паркетному полу. В позднем СССР выпускали довольно “топорные” и уродливые игрушки из штампованной окрашенной жести. Порой нужно было иметь довольно абстрактное мышление, чтобы узнать в подобных образцах их истинные прототипы. Мне посчастливилось застать времена, когда ещё встречались игрушечные самосвалы, пожарные машины и стреловые краны с лебёдкой, сделанные максимально близко к оригиналу. Их уже не было в продаже, но иногда подобные экземпляры встречались в детсадах, или у знакомых повзрослевших школьников. Из штампованной жести делали самые разнообразные игрушки. От автоматов и пистолетов для мальчиков, до кукол и зверюшек с заводными механизмами для девочек. Но основную массу железных игрушек составляла всё же моторная техника: грузовики, легковые автомобили, подъёмные краны, бетономешалки, трактора и погрузчики. Дети с малых лет приучались к мысли о том, что многие из них получат рабочие специальности и пересядут с виртуальных сидений своей игрушечной техники за рули, педали и рычаги самой что ни на есть настоящей. Ни у кого из моих друзей в семьях не было собственного автомобиля, я лишь изредка ездил на заднем сиденье такси с кем-нибудь из взрослых, мечтая посидеть на водительском месте. Помню, как однажды мне разрешили это сделать.

Вместе с мамой на кафедре философии работал её коллега, фронтовик, Юрий Георгиевич Мaнышев. Один раз Юрий Георгиевич возил нас с мамой куда-то за город на своей двадцать первой "Волге". Помню, как заворожено я смотрел на её бирюзовый спидометр, с каким восторгом трогал блестящую фигурку бегущего оленя на выпуклом капоте. Когда на какое–то время меня оставили в кабине одного, я оторвался по–полной: нажимал на всё, что нажималось, бибикал клаксоном, пытался крутить руль, урчал, подражая звуку мотора, наверняка залил бензином свечи и израсходовал весь запас воды из бачка омывателя “дворников”. Это было просто счастье! Пожилой калмык не обращал на меня никакого внимания. Он был спокоен, как тибетский Лама. Это был мой первый и единственный опыт общения с настоящим автомобилем вплоть до получения собственного водительского удостоверения. Машинки, сделанные из железа, быстро ржавели, издавали ужасный скрежет при движении, но играть ими было чрезвычайно интересно, ведь они максимально приближали ощущения от игры к реалиям взрослой жизни. Мы строили города и дороги, ездили “домой, обедать”, “проведать семью”, помогали друг–другу в сложных ситуациях, разыгрывали самые невероятные житейские и рабочие сценки, придумывали дорожные приключения и проживали сотни жизненных историй, казавшихся нам актуальными. Для меня было важно, что в игрушечной кабине есть руль и сиденье, а при наличии открывающихся дверей можно было имитировать посадку и высадку шофёра. При помощи специальной рукоятки, приводящей в действие червячный механизм, можно было плавно, именно так, как это происходит у настоящего самосвала, поднимать и опускать кузов. Такие игрушки имели просто чудовищный запас прочности. Сломать их было невозможно, их можно было только разобрать при помощи пассатижей, молотка и отвёртки.

Помню жаркое лето 69-го. Я плетусь за бабушкой мимо теперь уже не существующего кинотеатра "Мир", пыля сандалиями и везу за собой на верёвочке игрушечный пикап, купленный в попутном магазине. Машинка, то и дело, падает на бок. Мне надоедает ставить её на колёса. Какое-то время игрушка волочится за мной, громыхая по неровной дороге. Жестяной пикап гремит и скрежещет, а бабушка идёт рядом, как будто не замечая этого.

Вредный

ВРЕДНЫЙ:

1. причиняющий вред, опасный,

2. неприязненно настроенный.

Толковый словарь Ожегова

"Вредными" некоторые взрослые из моего детства называли упрямых, своенравных и непослушных детей. Не захотел пить тёплое молоко с жирной плавающей пенкой, - "вредный", не лёг вовремя в постель, не так сделал, как кому-то хотелось - "вредный!" Чем–то не угодил старшей сестре, опять "вредный". Но что такое "вредный" на самом деле? Это приносящий кому-то вред. А кому я навредил тем, что не люблю пенки в молоке, не могу вовремя заснуть, или не хочу закатывать рукава у своей рубашки?

Воспитывая собственных детей, я видел в них всё то же самое, что взрослые видели во мне, когда мне было несколько лет от роду. Уж каких только истерик детки в этом возрасте мне не закатывали. Я, конечно, не педагог, и не семейный психолог, но прекрасно отдаю себе отчёт в том, что мои дети именно такие, какими воспитал их я, и претензии нужно предъявлять только к себе.

Детсад на Маерчака располагался в жилой сталинке, он занимал левое крыло первого этажа могучей четырёхэтажки. В названии второстепенной улицы, носившей имя местного еврея-революционера, слышалось забавное сочетание слов, многие её так и называли: "улица имени майора ЧК". Запомнилось единственное помещение с высоченным потолком. В нём размещалась наша младшая группа, где мы проводили всё отведённое на наше воспитание время, там же мы и спали во время дневного сон-часа, места для этого было предостаточно. Я был самым обычным сереньким, не претендовавшим на роль лидера и сторонившимся конфликтов неприметным ребёнком. Запомнилось имя самого непослушного пацана. Его звали Олег Москалёв. Не то, чтобы он шибко докучал, или дрался со всеми, нет. Он демонстративно не подчинялся взрослым и делал, что хотел. Втайне я завидовал этому смелому свободолюбивому мальчику. Во время тихого часа все дети делали вид, что спят, а Москалёв мог сидеть и шумно играть на своей кровати, изображая из деревянной указки и своего кулака машину для забивания свай. Он мог не слушаться взрослых, бегать и орать, когда и где ему вздумается. Уж не знаю почему, но воспитательницы даже не пытались его приструнить.

Однажды в старшей группе детей надолго оставили без присмотра. Ребятишки стали баловаться, раскачивая стоящее у стены пианино, которое, в конце-концов, упало и убило пятилетнюю девочку. Молоденькая воспитательница объяснила своё отсутствие в группе тем, что дети её не слушались. "Вредничали".

Ниже, в одной из глав, я упомяну парней-студентов, приходивших в гости к старшей сестре, во времена, когда она училась в университете. Мне было 11-ть, а им уже по 19-ть, или 20-ть лет. Согласитесь, разница в возрасте и жизненном опыте колоссальная. Эти парни никогда не подтрунивали надо мной, не задавали провокационных вопросов, а на мои всегда отвечали серьёзно и без тени насмешки. Почти все люди поколения моих родителей, посещавшие наш дом, вели себя ровно противоположно. Их интересовало два вопроса: кого я больше люблю: маму, или папу, и на ком женюсь, когда вырасту. На вопрос про папу и маму, когда мне его задали впервые, я ответил честно и не задумываясь: “Бабушку!” Потом меня, конечно, научили, как надо отвечать правильно и политкорректно: “и маму, и папу”. Не понимаю, что могло побуждать взрослых людей задавать подобные вопросы маленькому ребёнку, да ещё в присутствии обоих родителей. Закомплексованное поколение, то ли недолюбленное из-за своего военного детства, то ли недолюбившее, в связи с "отсутствием секса в СССР", державшее свои тайные желания в строгом ошейнике на коротком поводке, как будто отыгрывалось на собственных детях. Эти люди, как старая дева-гувернантка, заставшая воспитанницу за рукоблудием, громко осуждали других за то, чем в тайне регулярно занимались сами.

В шестом классе одна из девочек принесла в школу глянцевый западно-немецкий журнал-каталог с очень смелой, даже по сегодняшним меркам рекламой женского нижнего белья. Естественно, пацаны тут же принялись его рассматривать, хохоча, и живо обсуждая увиденное. Наша классная руководительница быстро пресекла процесс греховного созерцания и вызвала в школу родителей его участников. "Не ожидала от своего сына... И смех у тебя какой-то не детский...", - стыдила меня за моё отроческое любопытство мама. Самое ужасное, что мне тогда на самом деле было очень стыдно, как будто я был пойман на воровстве, или за подглядыванием в женскую раздевалку. Открыто интересоваться противоположным полом, да ещё в подростковом возрасте по мнению наших родителей и педагогов было верхом бесстыдства. Удовольствие - грех, сексуальность - стыд, открытое выражение чувств - позор. Семнадцатилетнюю Женю Ли из 10-го "А", якобы, заподозренную в отношениях с первокурсником, едва не довели до суицида. Девчонку даже водили на медицинское освидетельствование, где факт интимной близости не подтвердился. В ответ на унизительную травлю, десятиклассница приняла горсть таблеток элениума. К счастью, девушку удалось спасти.

Очевидным фактом является то, что с уходом советского поколения, сами-собой начали разрешаться многие проблемы взаимоотношения детей и взрослых, как в семьях, так и в учебно-воспитательных учреждениях. Перестали быть нормой физическое насилие и пошловатые сaльности в отношении общения мальчиков и девочек, вышло из обихода совершенно неуместное прилагательное "вредный" по отношению к детям, но унижение, как основной метод воспитания, как был, так и остался в тренде.

Книжки из детства

Конечно, в детстве мне, как и большинству советских детей, читали книжки, в том числе, достаточно много стихов, но учить их наизусть не требовали, поэтому какое–то время я обходился без публичной демонстрации своих драматических способностей. Это продолжалось до тех пор, пока однажды нашей воспитательнице в детском саду в голову пришла идея занять мающихся от скуки детей чем-нибудь полезным, при этом, особенно не напрягаясь самой. Умастив попу на маленький детский стульчик и расположив нас возле себя полукругом, воспитательница попросила каждого рассказать стишок, кто какой знает. Рассказали все. Я до последнего надеялся, что очередь до меня не дойдёт, а когда дошла, почему-то не смог признаться, что не знаю наизусть ни одного приличного стихотворения. Прочитал очень серьёзно и громко, почти прокричал на одном дыхании стих, услышанный ранее от сестры:

Жили-были дед да баба,

Ели кашу с молоком,

Рассердился дед на бабу,

Бац! По пузу кулаком.

Баба не стерпела,

В подполье улетела.

А в подполье - рак.

Кто слушал, тот дурак!

Припоминаю, как наша молодая воспитательница хохотала, а потом сбегала на кухню за бабушкой, которая работала в садике поваром, привела её в группу и рассказала ей о моём публичном фуроре. Я готов был провалиться сквозь землю от стыда...

Наверняка, каждый помнит любимые книжки своего детства. Для меня это были стихи Пушкина, Есенина, Барто, просил бабушку перечитывать по много раз кавказскую историю “Дзег, сын Дзега”, Волкова, Олешу, сборник индийских сказок. Запомнились цветные комиксы из детских журналов "Весёлые картинки" и "Мурзилка". История про мальчика по имени Ань Тхо, воюющего со злыми американцами была жёсткой сатирой на войну США с коммунистическим режимом в северном Вьетнаме. Следом шли не менее патриотические саги про заграничные похождения советского паренька, Пети Рыжика, и милую карикатурную малолитражку "Динь-Динька", которой высокомерные буржуйские "Мерседесы" и "Кадиллаки" жадничали капельку бензина для участия в гонках. Я обожал рассматривать эти картинки и, конечно же, был на стороне униженных и бедных героев. Дети народ аполитичный, поэтому первостепенное значение я придавал забавным и динамичным картинкам, не шибко вникая в надписи под ними. От нарисованных историй у меня остались тёплые мальчишеские воспоминания, просто, как о красочных вестернах из далёкого прошлого. Каково же было моё разочарование, когда спустя много лет я отыскал их, пересмотрел, и осмысленно перечитал текст. Первой книжкой в твёрдом переплёте, которую я прочитал самостоятельно, была “Сказка о ветре в безветренный день” Софьи Прокофьевой. В книжке имелись иллюстрации, помогающие представить облик главных героев и действующих лиц. Именно иллюстрации сподвигли меня на самостоятельное чтение.

До начала 70-х годов издавалось довольно много книг для детей, с красочными, или чёрно-белыми картинками, которые было приятно взять в руки. Их можно было просто листать, легко догадываясь о том, что в них написано, не читая. Постепенно картинки в книжках деградировали и к середине 70-х исчезли окончательно. Не представляю, как можно воспринимать "Волшебника Изумрудного города", или "Бурратино" без иллюстраций Леонида Владимирского. В юности я обожал серию "Библиотека приключений и научной фантастики" с репродукциями Евгения Мигунова. Без его иллюстраций многие не осилили бы довольно слабые по содержанию "Приключения капитана Врунгеля" Андрея Некрасова, или пенталогию Евгения Велтистова про Электроника и его собаку Рэсси. Совершенно непонятно, почему у нас в стране перестали иллюстрировать художественную литературу. После чтения книжек вслух кем-то из взрослых, можно было часами рассматривать нарисованные сюжеты, в сотый раз прокручивая в голове их содержание. Бывали, конечно, и исключения. Например, за иллюстрации к советскому восьмитомнику Чехова, или визуализацию глав самого известного романа Дефо, неким столичным художникам стоило бы, по-хорошему, руки оборвать, но, пожалуй, пусть уж лучше так, чем совсем без картинок.

Сегодня, в считанные секунды можно получить доступ к любому интересующему нас тексту. Но разве могут сравниться ощущения от электронных копий с бумажными оригиналами, тем более с книжками, которые мы держали в руках много лет назад... На страницах этих книг всегда можно отыскать следы, и отметины, сделанные нами в детстве. Щелчок секундомера, и в мыслях мы уносимся со своими воспоминаниями, как будто падая в головокружительную пропасть на невидимой тарзанке. Достаточно пары секунд, чтобы “вспомнить всё”. То самое время, ту обстановку, и сопутствующие ей события, чтобы почувствовать что–то необъяснимое, эти самые “бабочки в животе”.

Повесть Владислава Крапивина “Тень каравеллы” я прочитал летом 1973-го года, а затем перечитывал и в 3-ем, и в 4-ом классах. Эта книжка и сейчас физически существует. На её твёрдой обложке имеется большая клякса от пролитой зелёнки. Сестра обрабатывала пуповину котёнку, которого я принёс домой, и нечаянно пролила пузырёк с брильянтином. На полях книги остались нарисованные мной кораблики и пятиконечные звёзды, а на её обратной стороне сохранился коричневый полукруг от кружки с чаем, или кофе. Не подумайте, что я так обращался со всеми книжками, просто “Тень каравеллы” была особенной, я даже спал с ней. На сборнике стихотворений Агнии Барто имеются мои совсем ранние каракули и росчерки, оставленные в отсутствие взрослых, во времена, когда я ещё, пожалуй, не умел как следует говорить. На одной из страниц неумело вырезана ножницами иллюстрация со щенком. Соглашусь, варварство, зато какие эмоции возникают теперь, при просмотре этих детских художеств!

Верлиока

Была такою страшной сказка,

что дети вышли покурить…

В. Вишневский (?)

Когда мне было три года, мама купила детскую брошюру со сказкой про некое исчадье ада, по имени “Верлиoка”. Я называл его “Вилёка”. Это был первый "хоррор" в моей жизни. Вот фрагмент той сказки, который оставлю без комментариев и правки (“Интернет”).

"Жили-были дед да баба, а у них были две внучки-сиротки, такие хорошенькие да смирные, что дед с бабушкой не могли ими нарадоваться. Вот раз дед вздумал посеять горох. Посеял - вырос горох, зацвёл... Как назло деду, воробьи и напали на горох. Дед видит, что худо, и послал младшую внучку прогонять воробьев. Внучка села в поле гороха, машет хворостиной да приговаривает: “Кишь, кишь, воробьи! Не ешьте дедова гороху!” Только слышит: в лесу шумит, трещит, - идет Верлиока, ростом высокий, об одном глазе, нос крючком, борода клочком, усы в пол-аршина, на голове щетина, на одной ноге в деревянном башмаке, костылем подпирается, сам страшно ухмыляется. У Верлиоки была уже такая натура: завидит человека, да ещё смирного, не утерпит, чтобы бока не поломать. Не было спуску от него ни старому, ни малому, ни тихому, ни удалому. Увидел Верлиока дедову внучку - такая хорошенькая, ну как не затрогать её? Верлиока сразу убил её костылём. Дед ждал-ждал, - нет внучки, послал за нею старшую. Верлиока и ту прибрал. Дед ждёт-пождёт, - и той нет! И говорит жене: “Иди-ка ты, старуха, да скорей тащи их за ухо”. Старуха с печки сползла, в углу палочку взяла, за порог перевалилась, да и домой не воротилась. Дед ждет внучек да старуху - не дождётся. Встал он из-за стола, надел шубку, закурил трубку, помолился богу, да и поплёлся в дорогу. Приходит к гороху, глядит: лежат его ненаглядные внучки, точно спят, только у одной кровь, как алая лента, полосой на лбу видна, а у другой на белой шейке пять синих пальцев так и оттиснулись. А старуха так изувечена, что и узнать нельзя вся в крови лежит и кости переломаны..." Правда, весело? В советское время по этой сказке был снят мультфильм. В книжке имелись картинки. Знакомый отца, наш сосед по даче, дядя Лёня, на лицо был вылитый Верлиока. Я даже побаивался его из-за такого сходства. Однажды, когда я укладывался спать, Леонид Иванович зашёл к нам в гости. Страшный, как чёрт. Я опасливо выглядывал из-под занавески комнаты, а когда он ушёл, сбивчиво объяснял маме, кто это был, - ну, Вилёка, же! Мама не поверила. Посмеялась и строго отправила меня спать.

С 4-х лет я не ходил в садик. Уходя на работу, родители оставляли меня дома одного. Это было моё любимое время суток. Доставал бумагу, краски, карандаши, и садился за маленький столик у дивана. Мне нравилось моё творчество. Не отвлекали ни телевизор, по которому нечего было смотреть, ни компьютеры, которых ещё не существовало, ни друзья, поскольку на новом месте я не успел ими обзавестись. Завидую детям, - им почти никогда не бывает скучно. При этом кажется, что время впереди нескончаемо много. С годами всё наоборот, оно льётся впустую, как вода из открытого крана, будто ждёшь, когда оно уже перестанет течь, и всё закончится. Помните, как скрипел карандаш в детстве? Его вкус на языке, как вы радостно принесли только что нарисованный рисунок родителям, как мама, или папа, чтобы не обидеть, попросили у вас картинку, якобы, на память, как вы снизошли до того, чтобы подарить её, сделав наивную дарственную надпись с повёрнутыми в другую сторону буквами "Е" и "Я". Вам было жалко расставаться со своим "шедевром", но как откажешь родным? В четыре с половиной года я рисовал комиксы, наверно под впечатлением серий, увиденных в детских журналах. Про придуманного мной цыплёнка-мотоциклиста, в каске из яичной скорлупы, про роботов и рыцарей, солдат, побеждающих фашистов. Жаль, те рисунки не сохранились.

Мультфильмы

Barbiе: Я за советские мультфильмы. Они учат добру.

Rebel: Да ничему они не учат. Это видно по взрослым,

выросшим на советских мультфильмах.

(из обсуждения на интернет–форуме)

Говоря о книгах и комиксах моего детства, стоит хотя бы вскользь упомянуть о мультфильмах и телевидении конца 60-х - середины 70-х годов прошлого века. Программ было всего две - центральная и местная, вещание велось в строго отведённые дневные часы. Ждать разнообразия не приходилось, часто повторяли одни и те же сюжеты, Мультфильмы показывали еженедельно, но длились они обычно не более 10-15 минут, как правило, шедеврами назвать их было сложно. При том, что художников в данной сфере хватало, качественную продукцию производили в основном в 50-е годы. О мультипликации компании Уолта Диснея до перестройки в нашей стране люди знали лишь понаслышке. В 70-е годы встречались, мягко говоря, странные анимационные продукты: “Голубой щенок”, “В синем море, в белой пене”, “Шкатулка с секретом”, “Загадочная планета”. Заслуженный успех музыкальных мультяшек “Бременские музыканты”, или “В порту” напрочь нивелировался низким качеством прорисовки персонажей. Хуже двухмерных тяп–ляп дешёвок, вроде “Лоскутик и облако”, были только кукольные мультфильмы про зайку Петю. В 80-е годы появились интересные пластилиновые технологии, но просуществовали они недолго. Мне нравятся работы Гарри Бардина, например, “Банкет”, или “Брак”, но при чём здесь дети? Это анимация для взрослых.

Адресно-детскую продукцию почти не производят уже несколько десятилетий. Получается то мрачная "Шинель" по Гоголю, опять же, совсем не для детей, то потужный эрзац в чёрно–синих тонах по мотивам сказки Гaуфа. Несколько пожилых бородатых художников заперлись в студии и забыв про то, что главными потребителями мультфильмов являются дети от 3-х до до 10-ти лет, трудятся над экранизацией “Старика и моря” по Эрнесту Хемингуэю. Зато в алчной и бездуховной Америке: "Спирит - душа прерий", "Белоснежка", “Русалочка”, "Wall-E", "Роботы", "Дом-монстр", "Душа"… Неужели американцы, "пендосы", какими их нам пытаются представить, на самом деле такие "тупы-ы-ые"?

Воспоминания о книгах, звуках, или картинках из моего детства тесно связаны с восприятием мира всеми органами чувств. Я помню запах, который со временем перестал ощущать. Не потому, что его больше нет. Это запах детства, он ушёл вместе с ним. Его уже нельзя почувствовать, как раньше, его можно только вспомнить. Запах влажных акварельных красок, или голых детских коленок, поджатых к лицу, запах полыни. Её полно вокруг, но только в детстве она бывает такой высокой и ароматной. Запах прибрежных водорослей на закате, у реки, запах мокрой дворняги, её щекотный шершавый язык у себя на виске... Взрослые не чувствуют запахов и ощущений детства, но они никуда не делись, они остались прежними. Если вспомнить. Если опуститься на колени.