Книга 7. Следствие ведут духи. Тепличное дело

Глава 1. Ящик для ночной смены

Курьер приехал через двадцать минут после меня и испортил мой план на спокойное лето. Я ещё не успела открыть окна в домике и проверить, не присвоили ли мыши письменный стол, когда у калитки коротко посигналили.

Во двор въехал белый фургон. Водитель остановился поперёк дорожки, открыл задние двери и спросил:

— Ночная смена здесь?

Я стояла на крыльце с ключом в руке. Настасья Петровна вышла из главного дома, вытирая ладони о передник. Она посмотрела на фургон, потом на меня, словно я могла привезти из города не только сумку, но и ночную смену.

— Здесь по ночам спят, — сказала она. — Иногда коза не спит, но её на работу не принимали.

Курьер заглянул в телефон.

— Доставка для ответственной за ночную смену. Настасья Петровна.

— Имя моё, должность чужая.

— Значит, вам.

— Значит, ошибка.

Он вздохнул и выдвинул из кузова большой пластиковый ящик. Над его краями поднимались листья и яркие цветы.

Внутри стояли цикламены. В конце июля они выглядели так, словно зима перепутала адрес и решила переждать жару в нашем дворе.

— Цветы ваши? — спросил курьер.

— Впервые вижу.

— Тогда распишитесь, что получили.

— Я чужую работу вместе с цветами не принимаю.

Водитель показал экран. Адрес был наш, имя тоже. Отправитель скрывался за номером заказа.

— Возврат без подписи оформить не могу, — сказал он.

— А с подписью?

— С подписью это уже не возврат.

Настасья Петровна прищурилась.

— Вы хотите, чтобы я приняла чужую ночную смену, потому что вашей программе так удобнее?

— Я хочу закрыть заказ.

— А я хочу открыть калитку. Вы её машиной закрыли.

Он обернулся, но переставлять фургон не стал. Вместо этого достал смятую накладную. В графе получателя стояло имя Настасьи Петровны, ниже было напечатано: «Ответственная за полив. Ночная смена». Дальше шёл внутренний номер заказа.

— За полив я отвечаю у себя, — сказала она. — И ночью растения не мучаю.

— По списку восемь горшков и один пустой. Ещё девять табличек.

— Пустой горшок зачем? — спросила я.

— Я доставляю. Зачем — это к заказчику.

— А заказчик кто?

— Мне не видно. Заказ внутренний.

В системе был номер заказа, но имя заказчика не отображалось.

Из дома через улицу вышла Олеся. На одном виске у неё осталась серебристая пудра. Видимо, клиентка в салоне пережидала наш двор в самом ответственном состоянии.

— Я услышала сигнал и голос Настасьи Петровны, — сказала Олеся. — Такое сочетание редко обещает обычную посылку.

— Нам прислали работу, — ответила я.

Олеся прочитала накладную.

— Ночная смена? С повышением вас.

— Откажусь.

— Не торопитесь. Может, доплата.

— Там цветы.

— Тогда точно обман.

Курьер с надеждой спросил:

— Вы родственница?

— Через улицу.

— Можете принять?

— Через улицу — это не доверенность.

Пока мы спорили, коза вышла из тени сарая и направилась к ящику. Я попыталась её отвести, но она сунула морду между горшками и ухватила белую пластиковую табличку. Та зацепилась за край, выскочила из земли и упала на ступеньку.

Настасья Петровна подняла её. Чёрным маркером было написано: «Тамара Зуева».

— Это сорт? — спросил курьер.

— Если сорт, то с трудовой книжкой, — ответила Олеся.

Я раздвинула листья. На других табличках тоже были имена. Ближайшая сообщала: «Светлана Руднева». На следующей значилось: «Марина Крылова».

— Остальные не вытаскивай, — сказала Настасья Петровна. — Сначала зафиксируй порядок.

Я достала телефон и сфотографировала ящик.

Курьер переступил с ноги на ногу.

— Разгружать?

— Нет, — сказала Настасья Петровна.

— Да, — одновременно сказала я.

Она повернулась ко мне.

— В машине цветы сварятся. Примем на хранение, а в накладной напишем, что доставка ошибочная.

— В приложении такого поля нет, — возразил водитель.

— На бумаге место есть.

Жара помогла ему согласиться: края нескольких листьев уже опустились. Настасья Петровна крупно написала на накладной: «Получено временно без признания заказа. Должность ошибочная» — и расписалась.

— Мне теперь объяснительную писать, — сказал курьер.

— Напишите правду, — посоветовала Олеся. — Она иногда помещается в одно поле.

Мы перенесли ящик на крыльцо. Водитель уехал так быстро, словно опасался, что его назначат ответственным за козу. Калитка осталась открытой, за ней пустела раскалённая дорога.

Я сняла номер заказа и каждую табличку на месте. Восьмой горшок стоял в дальнем углу. Под листьями было имя: «Елена Волкова».

Девятый горшок оказался пустым. Влажная земля сохранила форму у стенок, а табличка лежала обратной стороной вверх. Я перевернула её. На одной стороне было написано имя Галины. На другой — «Смена не окончена».

Олеся перестала улыбаться.

— Галину Петрову я знала, — сказала она. — Она умерла месяц назад.

Настасья Петровна взяла пустой горшок, посмотрела на землю и вернула его в ящик.

— Сначала уберём цветы с жары. Потом решим, где ошибка, а где чужая дурь.

Мы втроём перенесли ящик с горшками в прохладные сени главного дома. Цикламены стояли там яркими пятнами и выглядели ещё более неуместно.

Ящик оказался тяжелее, чем выглядел. Вода плеснула из одного поддона на мои босоножки, Олеся едва не прижала дверью собственную руку, а коза решила, что ей наконец разрешили участвовать официально.

— Отведи её, — сказала Настасья Петровна.

— Она меня не слушает.

— Тогда говори как ответственный сотрудник.

Я повернулась к козе.

— Ваша смена окончена.

Коза посмотрела на меня, откусила ещё один край листа и ушла к сараю. Олеся, которая несла свой край ящика, начала смеяться и чуть не опустила его мне на ногу.

— Очень авторитетно, — сказала она. — Видно городскую подготовку.

— В городе коз меньше.

— Поэтому вы там и не умеете с ними разговаривать.

Ящик мы всё же донесли без потерь. Настасья Петровна пересчитала горшки у порога, затем ещё раз на столике. Пустой поставила отдельно, но не дальше вытянутой руки, чтобы он оставался в общем порядке.

Настасья Петровна велела ставить растения на старый столик по одному. Я сохраняла порядок, Олеся записывала имена на обороте рекламного листка из салона.

— Тамара Зуева, — прочитала она. — Работает в пансионе. Весной просила стрижку, которую не надо укладывать, потому что ей некогда.

— Это ничего не доказывает, — сказала я.

— Конечно. Но работа у неё настоящая.

Следующей была Светлана Руднева. Её Олеся тоже знала: Светлана привозила в деревню тётку и однажды опоздала забрать её из-за смены.

— Пансион на старой санаторной дороге, — пояснила Олеся. — «Тихая смена».

— Название подходящее, — сказала я. — Особенно если смены продолжаются после смерти.

Настасья Петровна посмотрела на меня.

— У нас пока есть цветы, имена и чужая накладная. Остальное не придумывай.

Она проверила землю, приподняла первый горшок и заглянула в отверстия снизу. Потом осторожно освободила край корневого кома.

— Земля прохладная, — сказала она.

— Здесь тоже прохладно.

— Не настолько.

Корни были светлые, без гнили. Вода в поддоне не стояла.

— Их готовили заранее, — продолжила Настасья Петровна. — Им обеспечивали нужную температуру, потом вывели на цветение. В обычном деревенском хозяйстве сейчас так не получится.

— Значит, профессиональная теплица, — сказала я.

— Скорее всего. Сначала найдём подтверждение.

Олеся присела рядом.

— У «Тихой смены» есть большая теплица. В районной группе показывали. Постояльцы держат лейки, директор улыбается.

— А поливает потом кто? — спросила я.

— Этого в ролик не взяли.

Настасья Петровна осмотрела пустой горшок.

— Растение вынули недавно. В земле остался след корней.

— Или хотели посадить позже.

— Тогда стенки были бы рыхлее.

Олеся прочитала остальные имена. Два ей ничего не сказали, а Елену Волкову она узнала сразу.

— Директор пансиона.

— Она тоже работала с цветами? — спросила я.

— Перед камерой директор работает со всем, что хорошо выглядит.

— А Галина?

Олеся положила листок.

— Жила на соседней улице, ближе к старой дороге. Работала санитаркой в пансионе, но теплицей во многом занималась она. Из сломанного черенка могла вырастить нормальный куст. В салон приходила два раза и оба раза просила быстрее, потому что её вызывали.

— В выходной?

— Один раз точно. Она смеялась, что выходной у неё только на бумаге, а бумага домой не звонит.

Надписи были сделаны одним чёрным маркером. Имена на всех табличках были написаны крупно и полностью, буквы легко читались. Только на табличке Галины фразу написали с большим нажимом: под последним словом пластик был продавлен.

— Один человек подписывал? — спросила я.

Настасья Петровна положила рядом две таблички.

— Похоже. Но почерк по пластмассе мы определять не будем. Рука могла дрогнуть, маркер мог быть другой.

— А фраза?

— Фраза есть. Всё остальное пока наши догадки.

Олеся прочитала её ещё раз, уже без улыбки, и положила табличку рядом с пустым горшком.

— Галина чужую работу не бросала, — сказала она. — Если обещала полить, приезжала даже с температурой. За это её хвалили те, кому не приходилось приезжать вместо неё.

— Она жаловалась? — спросила я.

— Нет. Отшучивалась. Иногда это хуже жалобы: все смеются и считают, что помощь не нужна.

Настасья Петровна ничего не добавила. Она поправила поддон под горшком и продолжила осмотр.

— Когда? — спросила она.

— Весной. Я посмотрю по ежедневнику.

Таблички я сложила в бумажный пакет, написала сверху время и положила его на полку у закрытого окна.

— Чтобы потом не обвинять ветер, — сказала Настасья Петровна и проверила защёлку.

— Ветер через закрытое окно был бы слабой версией.

— У тебя слабые версии иногда живут дольше сильных.

Олеся засмеялась.

— Вера ещё сумку не разобрала, а уже получила замечание по расследованию.

— Никакого расследования нет. Завтра вернём ящик и забудем.

— Ты сфотографировала землю с четырёх сторон.

— Для возврата.

— И номер машины курьера.

Я посмотрела на экран. Номер действительно попал в кадр.

— Случайно.

— Разумеется. Ещё случайно заведёшь тетрадь.

Настасья Петровна вынесла пустой ящик на крыльцо и стала осматривать дно. Под транспортной наклейкой обнаружилась небольшая бирка. На ней было напечатано: «ТС-Т», ниже стояли сегодняшняя дата и время — шесть сорок утра.

— «Тихая смена», теплица, — сказала Олеся. — Или товарищество сердитых тёток, но первое вероятнее.

— Почему теплица? — спросила я.

Олеся нашла страницу пансиона. На старой фотографии с рассадой была такая же бирка.

Теперь происхождение растений стало почти ясным. Утром их отгрузили из теплицы пансиона, а через несколько часов доставили во двор Настасьи Петровны как имущество ночной смены.

Я позвонила в «Тихую смену». Женщина на том конце сообщила, что возвраты принимают по будням до шестнадцати.

— Сегодня будний день, — сказала я.

— Приём уже завершён. Ответственный сотрудник занят.

— Ночной сменой?

В трубке помолчали.

— Назовите номер заказа.

Я продиктовала. Женщина попросила подождать. Вместо музыки шло шуршание, затем связь оборвалась. На повторный звонок никто не ответил.

Затем я набрала номер курьера из сообщения о доставке. Ответил автомат и предложил оценить качество услуги. После трёх попыток я поставила сервису единицу. Оценку он принимал быстрее, чем заявление об ошибочной доставке.

Через минуту пришло уведомление: «Спасибо, ваше мнение помогает нам становиться лучше».

— Уже помогло? — спросила Олеся.

— Пока только мне стало неловко.

— Значит, сервис работает.

— Очень вежливо, — сказала Олеся. — Сначала вернули нам цветы, потом вернули тишину.

Настасья Петровна забрала накладную.

— Утром поедем сами.

— Мы?

— Ты хотела вернуть ящик. Я должна снять с себя должность. Олеся знает дорогу.

— Я работаю до десяти, — сказала Олеся. — Потом свободна до обеда, если мои клиентки не решат срочно изменить жизнь через цвет волос.

— Значит, после десяти, — решила Настасья Петровна.

Я не стала напоминать, что приехала из города ради тишины и сна. Рядом с табличкой умершей женщины этот план звучал несерьёзно.

До вечера я занималась домиком. Открыла ставни, вытряхнула половик, разобрала сумку. На письменном столе лежала старая тетрадь. Я положила рядом телефон и решила ничего не записывать. Через пять минут тетрадь была открыта.

Я переписала данные с накладной и бирки. Потом добавила имена. Возле Галины Петровой поставила вопросительный знак и сразу зачеркнула: он выглядел так, словно сомнение относилось к ней самой.

Олеся заглянула в домик и осталась на пороге.

— Нашла в ежедневнике. Галина приходила двенадцатого мая и второго июня. Второго июня у неё был выходной. Она показывала график и ругалась, что её вызывают поливать.

— Почему запомнила?

— Я предложила перенести запись, а она сказала: «Если переносить всё из-за их смен, я облысею раньше, чем подстригусь».

Я записала даты.

— Её смерть была связана с работой?

Улыбка ушла с лица Олеси.

— Говорили, сердце. Умерла ночью после смены. Дочь живёт в районном центре и не любит деревенские обсуждения. Правильно делает.

— А надпись на табличке?

— Могла быть чья-то гадость. После смерти Галины спорили из-за выплат. Такой фразой удобно давить на администрацию.

Версия была разумной. Она не объясняла только адрес Настасьи Петровны.

— Вечером проверим пакет, — сказала я.

— Он никуда не денется.

— Тогда завтра у нас будет одной загадкой меньше.

Олеся посмотрела на тетрадь.

— Новую, говоришь, не заведёшь?

— Эта старая.

— Тогда всё нормально. Новое дело в старой тетради не считается.

После её ухода я попыталась читать. Жара спадала, из главного дома доносился звон посуды. Я почти убедила себя, что утром мы вернём цветы, получим извинение и успеем домой до обеда.

На крыльцо Настасьи Петровны я пришла, когда солнце ушло за крыши. Она вынесла лампу. Олеся подошла через минуту с листком имён.

— Сначала проверяем обычное, — сказала Настасья Петровна. — Окно закрыто. Двери тоже.

— Коза? — спросила Олеся.

— В загоне.

— Может, научилась пользоваться ключом.

— Тогда отдам ей ночную смену.

Я сняла пакет с полки. Он был пуст.

Мы заглянули внутрь, затем Настасья Петровна направила лампу на столик. Все восемь табличек стояли в горшках. Каждая вернулась к своему растению, порядок совпадал с дневными фотографиями. Земля вокруг пластика была примята, а на полу не осталось ни крошки.

— Я их не ставила, — сказала Олеся.

— Я тоже.

Настасья Петровна ещё раз проверила защёлку. Пакет не был порван.

— Могла забыть? — спросила я.

— Могла. Но тогда вы обе забыли вместе со мной. И фотография тоже.

На дневном снимке таблички лежали в пакете, горшки стояли без них. Олеся медленно обошла стол.

— Здесь восемь. Была девятая.

Пустой горшок находился в середине, хотя днём мы оставили его у стены. В тёмной земле стояла табличка Галины Петровой. Я вынула её и перевернула.

Фраза сохранилась: «Смена не окончена». На этот раз версия о рекламной ошибке уже не годилась. Я вернула табличку в пустой горшок и закрыла тетрадь.

— Утром едем в «Тихую смену», — сказала я. — Ящик вернём после того, как нам объяснят, почему умершая женщина до сих пор числится на работе.

Глава 2. Ответственная за полив

На следующий день мы вынесли ящик к остановке за двадцать минут до автобуса. Настасья Петровна не доверяла расписанию, Олеся — автобусу, а я после вчерашнего перестала доверять табличкам.

Цикламены снова стояли на своих местах. Пустой горшок с именем Галины Петровой мы поставили в середину и накрыли картоном. В дороге я держала его на коленях, потому что в багажном отсеке он мог опрокинуться. На старой санаторной дороге автобус подбросило на выбоине, и табличка ударилась о картон.

— На месте, — сказала Олеся, заглянув под край.

— Она никуда не собиралась, — ответила Настасья Петровна. — Это мы её везём.

Пансион показался за соснами. Бывший санаторий отремонтировали: светлый фасад, новые окна, пандус у входа. Слева тянулся сад, за ним блестела крыша большой теплицы. Здание выглядело спокойно и ухоженно, без показной роскоши.

Узкий турникет на проходной для ящика не подходил. Охранник велел нести растения через служебный вход, но возврат требовал сначала зарегистрировать у него. Настасья Петровна поставила свой край ящика на пол и заметила, что вчера цветы добрались до деревни без всяких препятствий, а обратно их путь почему-то усложнился.

Охранник проверил накладную и нашёл Настасью Петровну в системе.

— Здесь вы указаны ответственной за полив.

— Я отвечаю только за свой двор.

— Ещё стоит ночная смена.

— Вот после неё и поговорим, если я до неё доживу.

За нами быстро собралась очередь. Охранник объяснил, что принять растения можно только после подтверждения транспортной бирки с телефона получателя. Получатель ничего не заказывал, но программа этого различия не учитывала.

— Переведи, — потребовала Настасья Петровна.

— Я должна отсканировать код своим телефоном.

— Почему ты?

— Потому что у меня откроется приложение.

— А у меня откроется дверь домой. Этого вашей программе мало?

Очередь начала шуметь. Я решила, что спор не приблизит нас к возврату, и отсканировала бирку. Страница возврата открылась внутри приложения доставки и запросила подтверждение номера телефона. После ввода кода на экране появилась зелёная карточка: «Временный сотрудник. Участок: теплица. Функция: полив».

На карточке имелся мой внутренний номер и серый значок пропуска. Имя и отчество страница подтянула из сохранённого профиля доставки; я их не вводила. Рядом с турникетом загорелась зелёная лампа, хотя проходить через него я не собиралась. Охранник заметил это и закрыл экран ладонью, будто лампа могла выдать его личную ошибку.

Олеся прочитала через плечо и поздравила меня с трудоустройством. Охранник назвал карточку временной технической ролью: она давала доступ только к заявке на возврат и должна была исчезнуть после её закрытия.

— Почему нельзя просто вернуть чужое? — спросила я.

— Программу не я делал.

— Но людей она нанимает при вас.

Он открыл турникет вручную и вызвал сотрудника теплицы. Пока мы ждали, под моим именем появилась новая строка: «Доступ ограничен. Смена не назначена». Настасья Петровна велела больше ничего не нажимать. Я возразила, что уже не нажимаю, но её это не успокоило.

Из боковой двери вышла женщина в медицинском костюме. На бейдже было написано: «Марина Крылова. Старшая медицинская сестра». Имя совпадало с одной из табличек.

Марина сразу посмотрела на растения, потом прочитала накладную. Она объяснила доставку ошибкой при обновлении базы: адрес мог подтянуться из старого списка, а комплект собирали для пересадки. На вопрос, какого именно списка, ответила, что логистикой не занимается.

Она попросила охранника закрыть заявку вручную. Тот показал экран: программа требовала отметку сотрудника. Марина напомнила, что перед ним стоят три человека, привёзшие цветы. Охранник ответил, что программа видит не людей, а статусы.

— Очень удобная система, — сказала Олеся. — Особенно если не хочется замечать человека.

Марина попросила показать мой телефон. Увидев зелёную карточку, она нахмурилась.

— Этого не должно быть.

— Но есть.

— Профиль удалят после возврата.

— Нам это уже обещали.

Марина позвонила в администрацию и попросила пригласить директора. Рядом с проходной висел распечатанный график полива. Теплица значилась в нём в семь утра и в шесть вечера. Ночного полива в открытом графике не было. Я сфотографировала лист, не привлекая внимания.

Директор пришла через несколько минут. Елена Викторовна Волкова оказалась женщиной лет пятидесяти с короткой стрижкой. На ней было лёгкое платье, а не строгий костюм. Она прочитала накладную, извинилась за ошибку и сразу признала, что техническая запись о должности тоже не должна была появиться.

Говорила Елена спокойно, не обвиняла курьера и не пыталась сделать виноватыми нас. Она назвала меня Верой Сергеевной, хотя я ей не представлялась. На мой вопрос объяснила, что имя и отчество пришли вместе с регистрацией возврата, и пообещала проверить настройки.

— Что было в ящике? — спросила она.

— Восемь цикламенов и пустой горшок. На табличках имена ваших работников.

Марина быстро посмотрела на директора. Я сняла картон с горшка. Елена прочитала имя Галины и перевернула табличку. На словах о незаконченной смене её пальцы задержались.

Она сказала, что раньше растения закрепляли за сотрудниками. Позже имена решили заменить названиями сортов, но часть старых меток могла попасть в отгрузку.

— И Галина Петрова? — спросила Олеся.

— Вы её знали?

— Она жила рядом с нами.

— Тогда вам известно, что Галина умерла.

— Поэтому мы и приехали.

Елена передала табличку Марине и предложила пройти в холл, чтобы не задерживать посетителей. Ящик увезли через служебную дверь. Карточка на моём телефоне мигнула зелёным, словно я действительно отметилась на работе.

В холле было прохладно. У окна сидели двое постояльцев. Молодой сотрудник помогал женщине застегнуть кофту и терпеливо ждал, пока с последней пуговицей она справится сама. На стене висели фотографии работников, рядом находилась доска благотворителей. Несколько благодарностей от семей были написаны от руки.

В глубине холла женщина за стойкой отвечала на звонок родственницы. Она не отделывалась общими словами: открыла расписание, назвала время процедуры и уточнила, когда врач перезвонит. Пожилой мужчина у окна попросил другой журнал, и ему не сунули первый попавшийся, а нашли выпуск с крупным шрифтом. Эти мелочи не были подготовлены к нашему приезду. Пансион существовал не только на фотографиях.

На доске рядом с благодарностями висело недельное меню. Под ним висела записка крупными буквами: «Кашу в четверг не подслащивать». Администратор, проходя мимо, поправила лист и сказала, что просьбу учли. Настасья Петровна прочитала записку, но ничего не прокомментировала. Я знала этот её взгляд: хорошую работу она замечала так же внимательно, как плохую.

Елена рассказала, что пансион работает восемь лет. Сначала в нём было двенадцать мест, теперь тридцать два. Здесь принимали людей после операций и тех, чьи родственники временно не справлялись с уходом. Часть мест оплачивали благотворители.

Пока Марина оформляла возврат, директор предложила показать теплицу. Настасья Петровна согласилась только после того, как увидела акт приёма ящика.