Книга 9. Следствие ведут духи. Чемодан без прописки

Глава 1. Чемодан у последнего автобуса

Последний автобус вывернул из темноты и остановился у занесённой снегом лавки. Фары выхватили Олесю в шапке с таким помпоном, что по нему можно было встречать самолёты. Двери открылись с задержкой, и я вышла на мороз вместе с запахом мокрых валенок и бензина.

Вторым пассажиром оказался Панкрат Ильич с авоськой. В ней звякали три банки тушёнки, и он нёс их с видом человека, спасшего из города самое важное.

— Вера! — Олеся замахала рукой. — Наконец-то. Я уже думала, тебя расписание съело без сдачи.

— Меня оно только надкусило, — ответила я и стащила с плеча сумку. — Дальше водитель отбил.

— Раз жизнь победила, — сказала Олеся, — пусть она теперь объяснит, чей это багаж.

Она показала на снег у заднего колеса.

Я сначала решила, что моя сумка съехала с плеча и завела самостоятельную жизнь. Но она была при мне, а на снегу стоял чужой чемодан.

Старый, потёртый, тёмно-синий, с оббитым углом и ручкой, обмотанной изолентой. Одно колёсико ушло в снег, второе торчало криво, как после тяжёлой дороги. К ручке была привязана бумажная бирка в прозрачном кармашке.

— Не мой, — быстро сказал Панкрат Ильич. — У меня всё имущество в авоське. И то половина по акции.

— У меня его не было, — сказал водитель. — В районе открывал отсек: две сумки, мешок с комбикормом, ваша клетчатая сумка и детские санки без ребёнка. Чемодана не было.

Я присела рядом. Снег под чемоданом был аккуратно примят, будто вещь стояла тут давно. До прибытия автобуса площадка оставалась чистой, приглаженной ветром.

— Что на бирке? — спросила Олеся.

Я стёрла снег варежкой и прочитала. Буквы были напечатаны на обычной бумаге, но две последние строки вписали от руки.

Саида Каримова.

Не уехала.

Надпись не успокаивала.

— Не уехала — это сильно, — сказал водитель. — Обычно пишут город, телефон или «осторожно, стекло». А тут прямо жизненная позиция.

— Вы Саиду Каримову везли? — спросила я.

— Я сегодня вёз вас, Панкрат Ильича, две сумки, мешок, санки и одну женщину до поворота на ферму. Женщина была наша, с уткой. Саиды не было.

Панкрат Ильич прижал авоську к груди. Тушёнка жалобно звякнула.

— А вдруг там… — начал он и не договорил.

— Там найденная вещь, — раздался голос Настасьи Петровны.

Она подошла со стороны деревни так тихо, что я заметила её только у самого фонаря. Поверх дублёнки был повязан тёмный платок, в руке она несла маленький фонарь. Свет лёг на чемодан, на бирку и на наши лица. До этого случившееся ещё можно было считать дорожной нелепостью. При Настасье Петровне любая нелепость быстро превращалась в работу.

— Добрый вечер, — сказала она водителю. — Вы багаж принимали?

— Нет, Настасья Петровна. И не выдавал. Я человек автобусный, не складской.

— Пассажирка с таким именем была?

— Не было. Я бы запомнил.

— Тогда не трогаем лишнего, — сказала она и посмотрела на меня. — И не вскрываем.

Я уже успела протянуть руку к застёжкам. Пришлось убрать её с видом человека, которого поймали не за преступлением, а за преждевременным любопытством.

— Я только замки хотела посмотреть.

— Смотри глазами. Руками потом. Сперва время, место, свидетели.

— Настасья Петровна, — Олеся вздохнула с восторгом, — вы сейчас так сказали, что чемодан сам должен написать объяснительную.

— Чемоданы объяснительных не пишут. За них потом люди врут. Поэтому запоминаем правильно.

Я достала телефон. Мороз сразу уменьшил заряд, но заметки открыть успел.

— Время — двадцать два часа двадцать семь минут. Место — остановка деревни N. Предмет — чемодан тёмно-синий, потёртый, с биркой на имя Саиды Каримовой. Надпись «Не уехала». Замки закрыты.

— Стяжка есть? — спросила Настасья Петровна.

На молнии висела белая пластиковая стяжка с серым пятном у хвостика. Обычная, хозяйственная, но целая.

— Есть. Не вскрыта.

— Снег?

Я посмотрела вниз и почувствовала себя человеком, который впервые составляет акт на сугроб.

— Под чемоданом примят. Вокруг — наши следы, следы водителя, Панкрата Ильича и, кажется, Олесины.

— Олесины всегда «кажется», — сказала Олеся. — Я передвигаюсь красиво и не оставляю доказательств.

— Ты вчера ко мне приходила, я потом по твоим доказательствам до калитки песок сыпала, — ответила Настасья Петровна.

Водителю хотелось уехать и забыть про чужой багаж до ближайшей диспетчерской. Он достал ручку, но та замёрзла. В итоге он написал в путевом листе моей ручкой: она лежала во внутреннем кармане и ещё верила в жизнь.

На бирке темнела фамилия. Саида Каримова. Я пыталась представить женщину, которая оставила такую надпись сама. «Не уехала». Не «помогите», не «найдите», не «верните». Просто короткое возражение против чужой версии.

Олеся больше не шутила. Она осторожно коснулась кармашка пальцем и убрала руку.

— Я эту фамилию слышала.

— Где?

— Летом. Когда сезонники на ферму приезжали. Помнишь, я рассказывала про городское агентство? Они жильё обещали «без лишней бюрократии», а потом привезли бумаги, от которых у меня даже лак на ногтях испугался. Саида переводила разговор. Помогала людям понять, что они подписывают.

Панкрат Ильич переминался у лавки.

— Так, может, это она и прислала? Чтобы вы знали?

— Может, — сказала я. — А может, так хочет выглядеть человек, оставивший чемодан.

Настасья Петровна одобрила эту осторожность только половиной взгляда.

— До утра версии не плодим. Забираем в сени. Там холодно, замки не попортятся, и мыши не доберутся. Утром позвоним участковому и на почту сходим. Если вещь найденная, у неё путь должен быть не через догадки.

Чемодан оказался тяжелее, чем выглядел. Мы с Олесей взялись за боковые ручки, Настасья Петровна светила под ноги. Колёсики по снегу не катились, а упирались. Через несколько метров я поняла, что найденные вещи отличаются от обычных именно этим: свои несёшь с раздражением, чужие — с подозрением.

— Самый молчаливый гость праздника, — сказала Олеся, пыхтя. — Пришёл без приглашения, сразу с документами и молчит, чтобы интрига не просела.

— Гостей на снегу не оставляют, — сказала Настасья Петровна.

— Даже таких?

— Особенно таких. Обычный гость сам в дом зайдёт. Этот уже показал, что с дорогой у него отношения сложные.

Во дворе у Настасьи Петровны было светло. Из главного дома тянуло теплом, у крыльца лежала свежая дорожка от лопаты. Мой маленький домик в глубине двора стоял тёмный, но труба уже чуть дымила: Настасья Петровна протопила его к моему приезду.

В сенях пахло дровами, валенками и сушёной мятой. Мы поставили чемодан у стены. Настасья Петровна принесла кусок мела и обвела ножки чемодана на старой половице.

— Это ещё зачем?

— Чтобы утром знать, двигали его или нет.

— Я думала, мы акт составляем, а не место преступления.

— Если вещь ушла от хозяина, место уже не обычное.

Олеся присела на корточки и сфотографировала чемодан.

— Сохраню у себя, но никому не отправляю. Имя Саиды пока тоже никуда?

Я кивнула. После прошлых дел Олеся изменилась без объявлений. Раньше она могла за пять минут узнать половину деревни и договориться со второй половиной о встрече у калитки. Теперь перед каждым шагом ставила паузу: можно ли, кому можно, не сделает ли её забота хуже.

— Пока только мы, водитель, Панкрат Ильич и Настасья Петровна. Утром участковый. Без рассылки.

Я достала блокнот из сумки. Телефон мог сесть окончательно, а бумага в таких случаях вела себя надёжнее. На первой чистой странице написала дату, время, место и фамилии свидетелей. Рука после дороги слушалась плохо. Слово «чемодан» получилось с наклоном, будто уже пыталось уйти со страницы.

— У деревни есть своё понимание слова «акт», — сказала Олеся, заглядывая мне через плечо. — Акт — это когда все видели, никто не понял, но ответственной назначили Веру.

— Ответственной никто никого не назначал, — сказала Настасья Петровна. — Вера записывает, потому что у неё почерк городской. Олеся фотографирует, потому что у неё телефон лучше моего. А я не даю вам обеим сделать глупость раньше утра.

На кухне нас ждал чай, но чаепитие вышло коротким. Я пила стоя, потому что усталость после дороги тянула к постели, а любопытство вело себя наглее. Олеся молчала дольше обычного и всё поглядывала в сторону сеней. Там, за закрытой дверью, стоял чемодан с именем на ручке, и от этого обычный деревенский вечер уже не хотел быть обычным.

— Имя — ещё не человек рядом. И надпись — ещё не правда. Запомни, Вера. Сперва вещь, потом версия. Не наоборот.

Мне хотелось возразить. Фраза на бирке уже жила во мне занозой. «Не уехала». Так пишут, когда боятся, что все поверили другому слову: сбежала, бросила, виновата. Я знала, как быстро чужую жизнь можно уложить в удобный глагол.

Когда я перешла в свой домик, было уже за полночь. Настасья Петровна дала мне грелку и сказала, что если я полезу ночью «проверять на всякий случай», то наутро она составит отдельный акт о моём упрямстве. Олеся ушла через улицу к себе, а через три минуты прислала сообщение: «Дошла. Чемодан за мной не увязался. Пока».

Я легла, но сон не шёл. Мешала дорога, потом фраза на бирке, потом мысль о Саиде, которую Олеся помнила не как пропавшую женщину, а как человека, способного встать между работниками и бумагами на чужом языке.

За стеной щёлкнуло дерево. Потом послышался другой звук.

Сперва я решила, что ветка скребёт по стеклу. Но у моего окна веток не было. Звук шёл со стороны главного дома. Скребло коротко, с паузой, потом снова. Так бумажная бирка могла задевать старую половицу, если её тянуло сквозняком.

Я села на кровати и пожалела, что не легла в носках. Телефон показывал 2:43.

Я накинула куртку, сунула ноги в валенки и вышла во двор. Мороз окреп. Снег под ногами скрипел громче, чем хотелось. В главном доме свет не горел, но в сенях через маленькое окно виднелась слабая полоска от ночника.

Дверь была закрыта на крючок изнутри. Я постучала тихо, потом сильнее. Через минуту в доме послышались шаги.

— Вера? — голос Настасьи Петровны был бодрым настолько, что стало ясно: она тоже не спала.

— Там звук.

— Слышу.

Мы вошли в сени вместе. Чемодан стоял в меловом контуре. Стяжка на молнии была цела, замки закрыты, ручка повёрнута так же, как вечером.

Потом бирка снова скребнула по полу.

Она уже не висела на ручке. Прозрачный кармашек лежал рядом с чемоданом, но нитка по-прежнему тянулась к ручке. Сквозняка в сенях не было. Дверь за нами закрылась плотно, маленькое окно не открывалось с осени. Кармашек медленно подтянулся на длину нитки и остановился у самой меловой линии.

— Вот теперь я хочу отвёртку, — прошептала я.

— Вот теперь ты хочешь блокнот, — сказала Настасья Петровна.

Она посветила фонарём на пол. Меловой контур не нарушился. Чемодан не сдвинулся. Двигалась только бирка. Или казалось, что двигалась. В таких делах слово «казалось» было удобной щелью, через которую страх пытался выбраться первым.

— Записывай время.

Я достала блокнот из кармана куртки.

— Два сорок семь. Бирка находилась на полу у правой стороны чемодана. Нитка целая. Движение замечено мной и Настасьей Петровной. Чемодан в пределах мелового контура.

— Хорошо. Теперь положи кармашек на крышку.

— Руками?

— Варежкой. И не открывай.

Я подняла бирку. Пластик был холодный, бумага внутри чуть влажная по краю, но надпись читалась ясно. Пока я несла кармашек, он не дёргался и не скрёб. Обычная вещь. Неприятно обычная.

Мы положили бирку на крышку чемодана и прижали сверху пустой стеклянной банкой из-под варенья. Банка выглядела слишком домашней для такой задачи, но справилась лучше многих официальных мер.

— Может, мышь? — спросила я, хотя сама не верила.

— Мышь с уважением к фамилии, — сказала Настасья Петровна. — У меня таких образованных нет.

— Тогда что?

Она помолчала.

— Пока не «что», а «куда». Бирка тянулась к двери.

Я посмотрела на пол. Если продолжить линию от чемодана через кармашек, она действительно вела к наружной двери. Дальше были двор, калитка, улица и остановка.

Спать после этого было самонадеянно, но я всё же вернулась в домик. До утра я проваливалась в короткие куски сна и каждый раз выныривала с ощущением, что по полу где-то скребёт бумага. Один раз я почти встала, чтобы проверить сени, и вспомнила обещанный акт об упрямстве.

Окончательно я поднялась ещё затемно. Небо за окном было серым, словно его забыли включить. Я быстро умылась, взяла блокнот и вышла во двор.

Настасья Петровна уже стояла на крыльце главного дома. Платок был завязан кое-как, что для неё считалось признаком сильного события.

— Он ушёл, — сказала она.

— Кто?

Она посмотрела на меня так, что вопрос сам почувствовал себя лишним.

Мы вошли в сени. Меловой контур на полу остался. Стеклянная банка лежала на боку, целая. Бирки не было. Чемодана тоже не было.

На крыльце снег был почти нетронут. Наши ночные следы подмёрзли, рядом с ними отпечатались лапы дворового кота, который всегда выбирал самое неподходящее время для участия в важных делах. Следа тяжёлого чемодана не было. Никакой борозды от колёсиков, никакой полосы от боковой стенки.

— Может, дверь не заперли?

— Заперли.

— Может, Олеся решила…

— Олеся уже звонила. У неё кот опрокинул коробку с блёстками, она считает это отдельным расследованием и никуда не выходила.

Через семь минут Олеся появилась у калитки в пуховике поверх домашнего костюма и с блёсткой на щеке. Она посмотрела на пустые сени, на меловой контур, на банку и перестала отряхивать рукав.

— Самый молчаливый гость праздника оказался ещё и невоспитанным. Ушёл не попрощавшись.

— Не ушёл, — сказала Настасья Петровна. — Вернулся.

Мы пошли к остановке втроём. Улица была пуста, окна домов ещё не проснулись. Снег приглушал шаги, но каждый наш след оставался чётко. Я всё время смотрела под ноги, ожидая увидеть полосу от колёсиков. Её не было. Были собачьи следы, вчерашняя лыжня, отпечатки валенок у соседской калитки. Чемодан не оставил ничего.

На остановке он стоял у лавки, почти на том же месте, где мы нашли его вечером. Тёмно-синий, потёртый, с оббитым углом. Бирка снова висела на ручке. Стяжка на молнии была цела.

Олеся выдохнула так, что пар закрыл ей лицо.

— Ну здравствуй, пассажир без билета.

Я подошла ближе и остановилась. Теперь рядом с чемоданом на снегу лежала старая деревянная табличка. Белая краска облупилась, один угол был отколот. Чёрные цифры ещё читались.

Дом № 17.

Настасья Петровна ничего не сказала. Она только посветила фонарём на табличку, потом на чемодан и на пустую дорогу за остановкой. Я открыла блокнот, но рука несколько секунд не двигалась. Вчера у вещи было имя без хозяйки. К утру у неё появился адрес, и этот адрес явно не собирался ждать, пока мы выспимся.

Глава 2. Бирка «Не уехала»

У остановки мы простояли дольше, чем требовалось здравому смыслу. Чемодан стоял возле лавки так спокойно, будто ночь провёл именно там, где ему и положено. Рядом лежала табличка «дом № 17», а вокруг не было следа, который объяснил бы его возвращение. Мороз щипал пальцы, Олеся тёрла ладони, Настасья Петровна светила фонарём на снег и молчала так выразительно, что мне тоже расхотелось говорить первой.

Я достала блокнот и записала время. Семь часов девятнадцать минут. Место прежнее. Чемодан найден повторно. Табличка обнаружена рядом. Стяжка целая. Замки закрыты. Бирка на ручке.

— Надо вернуть в дом, — сказала я.

— Надо, — согласилась Настасья Петровна. — Но теперь уже не в сени. Сперва сфотографируй всё как стоит.

Олеся подняла телефон.

— Сейчас сделаем чемодану портфолио. Вид спереди, вид сбоку, официальный профиль у лавочки.

— Без профиля, — сказала Настасья Петровна. — Дело и так начинает кокетничать.

Мы взялись за чемодан вдвоём. После ночного исчезновения он казался ещё тяжелее. Я всё время ждала, что внутри шевельнётся бумага или замок щёлкнет сам. Ничего не произошло. Чемодан просто упирался колёсиками в снег.

Табличку Настасья Петровна несла отдельно, завернув в старое полотенце. На обороте доски виднелись следы гвоздей и тёмная полоска.

— Это от какого дома? — спросила я.

— По памяти скажу — от пустого на Нижней улице. Но память утром после такой ночи надо проверять ногами.

В сенях главного дома мы поставили чемодан в старый меловой контур. Настасья Петровна заперла наружную дверь, потом сразу открыла.

— Нет. Так неправильно. Если будем уходить, вещь должна быть при свидетеле.

— Вы хотите взять чемодан с нами на почту? — спросила Олеся.

— Не хочу. Но если оставить, а он снова пойдёт гулять, мы будем бегать за ним до Крещения. Вещь надо провести по человеческому пути.

Через полчаса мы шли к почте. Чемодан ехал на старых колёсиках и стучал по насту. Олеся привязала к ручке красный шнур от подарочного пакета и держала конец в руке.

— Это не поводок, — предупредила она. — Это мера профилактики. Я не готова ловить его по всей деревне с криком: «Стойте, у него нет прописки».

— Не надо кричать, — сказала Настасья Петровна. — И слово «прописка» пока не произноси.

— У него на лице написано.

— У чемодана нет лица.

В этот момент бирка, висевшая обратной стороной, медленно повернулась к нам надписью. Нитка чуть скрутилась, кармашек качнулся и остановился. Ветра на улице почти не было. Я шагала последней и видела это хорошо.

Олеся уставилась на бирку, потом на меня.

— Ладно. Лицо у него временно исполняет бирка.

— Запиши, — сказала Настасья Петровна.

Я записала движение бирки и пока не стала его объяснять. Неизвестность тревожила сильнее готовой версии.

Почта помещалась в небольшом доме рядом с магазином. У крыльца стояли синие санки Валентины Игнатьевны, почтальона, начальницы отделения и знатока деревенской почты. Она как раз выметала снег с порога маленькой метлой.

— С Новым годом наступающим, — сказала она и увидела чемодан. — Это вы мне что привезли?

— Найденную вещь, — сказала я.

— Мне?

— Пока не вам. Нам надо понять порядок.

Валентина Игнатьевна посмотрела на чемодан, на красный шнур в руке Олеси и на табличку под мышкой Настасьи Петровны.

— Если вещь на поводке, порядок уже нервничает.

Олеся оживилась.

— Вот! Я говорю, мера профилактики.

— У нас чемодан появился ночью у остановки, — сказала я. — Без пассажира. Потом стоял в сенях, утром снова оказался у остановки. Рядом была табличка.

— Вера, — мягко сказала Настасья Петровна. — Сперва официальное.

Я начала сначала: время, место, водитель, свидетели, состояние замков. Валентина Игнатьевна слушала внимательно. Когда я прочитала имя на бирке, она поправила очки.

— Саида Каримова?

— Знакомо?

— Фамилия знакомая. Летом была женщина, приезжала с работниками. Не жила у нас. В магазин заходила, на почту тоже. Русский знала хорошо, но говорила не за себя. Больше за других.

— Она получала письма?

— При мне нет.

— А на дом № 17 письма приходили?

Валентина Игнатьевна снова посмотрела на табличку. Лицо у неё стало рабочим. Так люди смотрят не на тайну, а на бумажную неприятность, которую давно подозревали в плохом характере.

— Приходили, — сказала она. — Не ей одной. На несколько пустых домов приходили. Конверты одинаковые, белые, с окошком. Городское агентство отправляло.

— Какое агентство?

— В названии то ли «Домовой ключ», то ли «Ключ без хлопот». Сейчас не скажу. У меня журнал в отделении. Только вы поймите, письма по правилам. Адрес указан, индекс наш, дом числится. Я не могу конверту сказать: «Милый, там печка холодная и хозяин умер пять лет назад, иди обратно».

Внутри чемодан пришлось оставить у двери, потому что в маленьком помещении он занимал место как четвёртый сотрудник. Олеся сняла с него шнур, но привязала конец к батарее.

— Олеся, — сказала я.

— Что? У него склонность к самостоятельным прогулкам.

Валентина Игнатьевна достала журнал.

— Вот, — сказала она. — Дом № 17. Лето. Три письма. Потом осень — ещё два. Получатели разные.

Она повернула журнал так, чтобы мы могли видеть строки, но не дала сфотографировать.

— Переписывать можно только то, что относится к вашему вопросу. Полные данные чужих людей я вам не выдам, Вера. Даже если ваш чемодан выразительно молчит.

— Правильно, — сказала Олеся неожиданно строго. — Имена нельзя таскать просто потому, что нам интересно.

Я переписала даты, отметку об агентстве и номер отправления, который Валентина Игнатьевна разрешила записать без данных получателя. На строке за август была подпись, похожая на росчерк. Рядом стояли буквы «Р. У.» или «К. У.» — неразборчиво.

— Агентство занималось жильём для сезонных работников? — спросила я.

— Говорили так. Приезжали временно, документы оформляли через город. Сельская администрация радовалась: раз люди числятся, значит, дом жилой на бумаге. Бумага у нас порой бодрее дома.

— На пустой дом письма часто приходят?

— После смерти хозяина — бывает. Но тут письма шли как по расписанию. Одинаковые. На разные фамилии. Я думала, агентство им регистрацию помогает, а людям так легче. Может, и правда легче. Я же не проверяю, где человек ночует.

Настасья Петровна посмотрела на меня поверх очков Валентины Игнатьевны, хотя очки были не её.

— Сперва сведения, Вера.

— Я молчу.

— Ты молчишь лицом.

Олеся прыснула, но тут же отвернулась к чемодану. Бирка снова была повёрнута к стене. Как только Валентина Игнатьевна назвала его потеряшкой, кармашек качнулся и медленно развернулся наружу.

— Ой, — сказала почтальон.

— Записываю, — сказала я сама, потому что спорить с реальностью при свидетелях было неудобно.

После почты мы зашли в администрацию. Там чемодан за десять минут получил столько обозначений, что обычный человек на его месте уже попросил бы отпуск. Секретарь Марина записала его как найденную вещь, потом как оставленный багаж, потом решила, что при наличии таблички «дом № 17» он может относиться к имуществу неизвестной принадлежности.

— Имущество неизвестной принадлежности — это звучит как мой декабрь, — сказала Олеся.

— У нас форма такая, — ответила Марина.

Участковому дозвонились с третьей попытки. Наконец голос в трубке сказал, что приедет после обеда, если дорогу не переметёт, а до этого ничего не вскрывать, сфотографировать, не передавать посторонним и убрать в безопасное место.

— Он у нас уже был в безопасном месте, — сказала я.

— И как? — спросил участковый.

Я посмотрела на чемодан у стены администрации. Бирка висела прямо, будто слушала разговор.

— Место оказалось недостаточно убедительным.

В трубке помолчали.

— Вера Сергеевна, это опять вы?

— Да.

— Тогда тем более не вскрывайте.

Из администрации мы вернулись к Настасье Петровне. Чемодан поставили уже не в сенях, а в кухне у дальней стены, на старую клеёнку. Настасья Петровна сказала, что если предмет так любит показывать характер, пусть делает это при людях и под лампой. Табличку положили на лавку рядом, оборотом вверх. На ней виднелись две полосы краски: старая серая и поверх неё белая. Значит, номер действительно когда-то переставляли или перекрашивали.