Лечение бессмертия
- -
- 100%
- +
Пролог
После прощания я вернулась в дедов кабинет и села разбирать счета. На одном стояла его пометка: «Уточнить, за что». Я отложила лист, чтобы спросить, и только тогда вспомнила, что спрашивать больше не у кого. Сегодня я ошиблась дважды.
Деда мне не показали. Родственники сказали, что он сам просил закрытого прощания, и я не стала возражать. Теперь хотелось увидеть его руку, которой он придерживал счёт, проверяя подсчёты.
В дверь постучал мужчина, привозивший деду семейные бумаги. Он поставил на стол книгу с медной застёжкой.
— Семён велел передать вам. Здесь нужно расписаться.
— Дом ведь уже оформлен на меня.
— Это о принятии хозяйства. Семейная запись.
Я открыла книгу на вложенном листке. Подпись деда стояла внизу, под несколькими строками. Он успел сделать и это.
— А расходы тоже теперь мои?
— По ремонту всё остаётся, как договаривались.
Платить за дом предстояло из моих заказов, а работать сегодня никак не получалось.
— Окна доделают?
— Нужно связаться с мастером. Его номер у Семёна в тетради.
Мужчина достал ручку, но я взяла свою. Сначала следовало прочитать запись. Обычно дед торопил меня в таких случаях: мол, всё проверено, чего сидеть. Сейчас торопить было некому, а я всё равно чувствовала, что задерживаю человека.
Под листком лежала записка: «Нина, дом пока не продавай. Сначала разбери бумаги. Семён».
Продавать я и не собиралась. Дед передал мне дом ещё при жизни, а я обещала помочь с ремонтом. Я прочитала строки о принятии хозяйства и поставила подпись рядом с его именем.
— Книгу заберёте?
— Она остаётся у вас.
Проводив мужчину, я убрала книгу в шкаф. Пришло сообщение заказчика. Он ждал восстановленный лист. Я написала, что пришлю фотографию завтра, и вернулась к счетам.
Из окна тянуло. Дед собирался поправить раму до осени; я нашла его тетрадь и обвела номер мастера. Вечером нужно было позвонить. Мне хотелось услышать, как дед из соседней комнаты спрашивает, долго ли ещё я буду возиться. Пока можно было закончить то, что он оставил.
Часть 1. Наследство
Глава 1. Рабочая рука
Первого сентября мастер позвонил в половине девятого. Я освобождала стол для работы. Он мог зайти через час и посмотреть окно. Я согласилась и убрала лампу: её провод мешал подойти к раме.
На столе лежал лист из семейного альбома заказчика. Нижний угол был надорван, и прежний владелец подклеил его канцелярским скотчем. Ленту я сняла раньше, а сегодня хотела закончить работу с повреждённым участком. Фотографию результата обещала ещё накануне.
Я собрала волосы и открыла снимок исходного состояния. За разрывом терялся край рукава. Заказчик просил дорисовать недостающее, но мы договорились сохранить изображение, восстановив сам лист.
Он позвонил прежде, чем я успела написать.
— Доброе утро, Нина. Сегодня покажете, что получилось?
— Пришлю фотографию после обеда. Сейчас жду мастера, он посмотрит окно, потом вернусь к листу.
До прихода оставалось время перенести коробки и отодвинуть стол. Обычно я так и рассчитывала: домашнее дело займёт немного, рабочее подождёт. К вечеру выяснялось, что рабочее ждало весь день.
Альбом закрыла и положила в шкаф. Там же оставила папку с семейными бумагами, которые разбирала вчера. Домовую книгу пришлось подвинуть на полке: медная застёжка цеплялась за папку. Подписи в ней больше не хотелось разглядывать.
В комнате мы с дедом устроили мне рабочее место два года назад. Он обещал убрать тяжёлую настенную полку, но до неё не дошли руки. На доску я складывала картон для упаковки; дед считал, что хорошая вещь ещё пригодится. Пока она в основном мешала подойти к столу, и я часто задевала её плечом.
Первую коробку перенесла в коридор и вернулась за второй. Она стояла под полкой, на краю старого стола. Когда я потянула её к себе, картон зацепился за выступающий угол. Послышался треск, доска наклонилась. Я начала отступать, но её край ударил по правой кисти и прижал руку к столу.
Сначала я не поняла, как освободиться. Левой рукой приподняла доску, выдернула правую и отпустила. Полка стукнула об пол. Из стены торчал один кронштейн, второй лежал рядом с куском штукатурки.
Я села на стул. На тыльной стороне кисти выступила кровь, пальцы оставались полусогнутыми. Попробовала пошевелить ими и остановилась: боль отдала к запястью. Во рту стало неприятно, захотелось лечь. Я наклонилась вперёд и подождала, пока перестанет кружиться голова.
Альбом был в шкафу. Я посмотрела на закрытую дверцу и вспомнила, что успела убрать его до падения. Всё остальное могло оставаться на полу.
До телефона у окна добралась, прижимая правую руку к себе. Позвонила мастеру, отменила встречу и объяснила, что еду к врачу. Он предложил подойти и помочь. Я поблагодарила, но ждать не хотелось.
В ванной осторожно смыла кровь. Повреждение кожи оказалось небольшим, зато кисть распухала на глазах. Застегнуть рукав не получилось. Я прикрыла ссадину чистой салфеткой, взяла документы и вызвала такси.
Я позвонила в медицинский центр у остановки. Там принимали с такими травмами и велели приезжать сразу. Закрыв рабочую комнату, я вышла ждать такси.
В центре женщина за стойкой посмотрела на кисть и отложила бланк. Записала имя с моих слов, взяла документы и проводила к кабинету.
На двери было написано: «Мельников Антон». Врач поднялся из-за стола и придвинул стул.
— Садитесь. Предплечье положите сюда, руку не держите на весу. Расскажите, что случилось.
Я рассказала, как падала полка. Антон уточнил, сколько времени кисть была прижата и как я её освободила. Я следила за его лицом, надеясь услышать, что ничего серьёзного не произошло.
— Через сколько можно будет работать? — спросила я. — Я реставратор бумаги. У меня лист из альбома, осталось немного.
Он посмотрел на припухшую кисть, потом на меня.
— Сначала выясним, что с рукой. Срок я сейчас обещать не могу.
Мне стало неловко. Про руку он ещё не успел ничего сказать, а я уже пыталась договориться о возвращении к столу.
Антон снял салфетку и осмотрел ссадину. Попросил показать, где больнее. Когда коснулся основания указательного пальца, я дёрнулась. Он остановился и дал мне устроить предплечье удобнее.
Проверяя чувствительность, врач сравнивал обе руки. Я отвечала, одинаково ли ощущаю прикосновения, и пыталась следить за тем, что он делает. Пальцы были тёплыми, но сгибались плохо. По его просьбе я попробовала приблизить их к ладони; боль усилилась раньше, чем получилось закончить движение.
Антон попросил не заставлять себя и записал результат. Я оставила кисть на столе.
— Если ничего не сломано, я смогу хотя бы понемногу? — спросила я.
— Даже если перелома нет, пользоваться рукой как обычно пока нельзя. Сделаем снимок, потом решим.
В рентгеновском кабинете сотрудница помогла уложить кисть. Я выполняла указания и думала о лампе, которую утром сняла со стола. Если бы оставила её на месте, коробку пришлось бы переставить иначе. Меня попросили повернуть руку, и я с трудом это сделала.
Антон открыл снимки на мониторе. Я узнала очертания кисти, но разобраться в изображении не могла. Сидела, поддерживая правую руку левой.
— Перелома на снимках не видно, — сказал он. — Ушиб выраженный. Отёк и ограничение движений есть, поэтому сегодня руку берегите. Завтра покажитесь ещё раз.
— Именно завтра?
— Да. Хочу увидеть, как меняется состояние. После такого удара важно не пропустить ухудшение.
Антон дописал результат осмотра. От падения прошло чуть больше часа. Я рассчитывала, что к этому времени уже вернусь к альбому.
Медсестра обработала ссадину. Врач выдал рекомендации и объяснил, как беречь кисть. Я слушала, пока не стало понятно, что обычная работа пока откладывается. Тогда начала прикидывать, что получится сделать левой.
— Я могу работать другой рукой, — сказала я. — Правой буду только придерживать лист.
— Тогда она всё равно получит нагрузку. Переписка с заказчиком — одно, работа с материалом — другое.
Я объяснила, как удерживаю инструмент. Даже рассказывая, подалась правой рукой вперёд, чтобы показать, и остановилась от боли. Рабочее место можно было устроить иначе, но главное движение оставалось за этой кистью.
— У меня срок, — сказала я.
— Понимаю. Но обещать восстановление к нему я не могу. Заказчика лучше предупредить сейчас.
Антон объяснил, когда обращаться за помощью до повторного приёма. Я переспросила про ощущение в пальцах. Он вернулся к рекомендациям и дождался, пока я перестану смотреть на часы.
Я прочитала заключение, прежде чем убрать в папку. Моя рабочая рука теперь была описана в нескольких строках.
— Заключение и снимки сохраните, — сказал Антон. — Завтра сравним с сегодняшним осмотром.
Я взяла листы левой рукой. Он прижал край к столу, чтобы я смогла сложить бумаги, и только потом отпустил. У стойки мне назначили время на следующее утро и помогли внести его в телефон.
Дома полка всё ещё лежала на полу. Я обошла её, закрыла окно и остановилась перед рабочим столом. С утра было понятно, что делать дальше. Теперь даже передвинуть стул пришлось другой рукой.
Заказчику позвонила, чтобы не набирать длинное сообщение. Объяснила про травму и повторный осмотр.
— Значит, фотография сегодня отменяется? — спросил он.
— Да. Завтра после врача скажу точнее, сколько времени потребуется. Сам лист в порядке, я успела убрать альбом.
— Тогда пусть лежит. Не беритесь сейчас. Мне важнее получить его целым.
Я пообещала сообщить после приёма. Он не потребовал нового срока, но в переписке осталась дата, которую я предложила сама.
В банковском приложении проверила остаток. Заказ оплачивался в два этапа; вторую часть я собиралась получить после передачи листа. Пятнадцать тысяч на ежемесячный платёж за ремонт отложить можно было. На работу с окнами после этого оставалось меньше, чем я рассчитывала.
Пришлось снова позвонить мастеру. Он спросил, что сказал врач, и попросил пока не поднимать доску. Обещал на днях зайти, снять второй кронштейн и посмотреть раму.
— С окном подождём, — сказала я. — Пока не знаю, когда вернусь к заказам.
— Осмотр денег не стоит. Посмотрю, скажу, что нужно. Потом решите.
Я согласилась и положила тетрадь рядом с телефоном. Вчера обведённый номер был частью дела, которое я могла закончить за деда. Сегодня выяснилось, что для него тоже нужны деньги и две работающие руки.
Голод напомнил о себе, когда я складывала медицинские бумаги в папку. Достала еду из холодильника и села за стол. Левой рукой есть получалось медленно. Один раз потянулась правой за стаканом и остановилась ещё до прикосновения.
Я устроила руку так, как показал врач, и села на диван. Читать мешала мысль о недоделанном листе. В коридоре шли часы, которые дед заводил по воскресеньям.
Я задремала и проснулась от сообщения. Мастер уточнял, когда можно зайти. На часах было начало седьмого. Ответив, отложила телефон и заметила, что кисть больше не пульсирует.
Сначала решила, что удачно устроила руку. Осторожно пошевелила пальцами. Они согнулись заметно свободнее, чем в кабинете. Я остановилась, подождала и попробовала ещё раз, без усилия. Боль возникла только ближе к концу движения.
Повязку не снимала. Видимая часть кисти была менее припухшей. Я различала привычные очертания суставов и сравнивала со здоровой рукой.
Хотелось проверить, смогу ли удержать инструмент. Я посмотрела на дверь рабочей комнаты и осталась на диване. Врач объяснил, почему отсутствие перелома не позволяет сразу работать. Ничего другого он пока не разрешал.
Я достала заключение и перечитала запись об отёке и ограничении движений. Утром она соответствовала моей руке; к вечеру пальцы сгибались иначе. Может быть, помог отдых. Мне хотелось верить, что завтра удастся вернуться к листу, но обещать заказчику ещё один срок я не стала.
В телефоне записала время, когда заметила перемену. Проверила завтрашний приём и положила папку в сумку. На рабочем столе всё оставалось на своих местах. До утра руку я берегла: пусть сначала Антон сравнит её с тем, что увидел сегодня.
Глава 2. Повторный осмотр
Утром второго сентября я застегнула пуговицы правой рукой и только на последней вспомнила, зачем собиралась в медицинский центр. Вчера для этого пришлось бы просить помощи или искать одежду без застёжек. Я разжала пальцы, поднесла кисть к окну и сравнила её с левой. Небольшая припухлость ещё оставалась, но под повязкой уже угадывались костяшки.
Я отогнула край повязки. Кожа возле ссадины выглядела спокойнее. При осторожном движении тянуло у основания указательного пальца. Проверять, сколько выдержит рука, я не стала и положила в сумку вчерашнее заключение.
В автобусе по привычке взялась правой рукой за поручень и ослабила хватку. Боли почти не было, хотя вчера приходилось беречь кисть от любого толчка.
В центре, пока ждала, перечитала запись в телефоне. Первые перемены заметила около шести, после сна. Хорошо, что записала: утром уже хотелось считать вчерашнюю боль преувеличенной.
Антон открыл дверь и позвал меня в кабинет. Я поставила сумку на стул и протянула руку, прежде чем он успел спросить о самочувствии.
— Сегодня лучше. Намного.
Он снял остаток повязки и сначала осмотрел кисть, затем попросил повернуть её ладонью вверх. Нащупал место, от которого вчера я отдёрнула руку. Теперь я выдержала нажатие, хотя короткое болезненное ощущение осталось. Антон повторил проверку осторожнее и посмотрел на меня.
— Здесь вчера болело сильнее?
— Да. И согнуть палец я почти не могла.
Он попросил показать движение. Я медленно согнула пальцы, оставив между ними и ладонью небольшой промежуток. Дальше пробовать побоялась и сказала об этом. Антон отметил это в карте, сравнил обе руки и осмотрел ссадину.
Он открыл вчерашние снимки, проверил фамилию и дату рождения, сверил время исследования. Я ждала, что найдётся простая ошибка. Но снимки были мои, а вчерашнюю руку он видел сам.
— Расскажите, что было после приёма. Сначала дорога домой.
Я рассказала, как поела левой рукой и легла поспать. Вечернее улучшение описала по записи в телефоне. На вопросы Антона ответила, что дополнительных средств не применяла и до утра оставила руку в покое.
Мне захотелось предложить объяснение: может быть, доска ударила вскользь и я больше испугалась. Но я помнила её тяжесть и усилие, с которым освобождала руку.
— Вчера отёк и ограничение движений были выражены, — сказал Антон. — Сегодня они заметно меньше. Такое быстрое улучшение я объяснить пока не могу.
— То есть с рукой всё хорошо?
— Состояние лучше. За ним ещё нужно понаблюдать.
Я опустила взгляд на кисть. Хотелось получить разрешение вернуться к столу и тем самым закончить эту историю. Антон, видимо, заметил, куда я смотрю, потому что попросил рассказать, что именно делаю при реставрации.
Я показала, как придерживаю документ, когда работаю кисточкой. Иногда удерживать бумагу приходилось долго, а переплёт требовал большего усилия. Пока можно было заняться фотографиями альбома. Антон согласился, если удастся обойтись без нагрузки на правую руку.
Антон объяснил, за какими изменениями следить. При возвращении боли или отёка следовало обратиться в центр. Тяжёлые вещи пока оставались под запретом. Мы договорились о дальнейшем наблюдении.
— Вчерашнее заключение тоже сохраните, — добавил он, возвращая папку.
— Я его взяла, чтобы вам показать.
— Теперь сохраните для сравнения.
Я убрала оба листа рядом. В новом отмечалось улучшение; почему оно произошло за ночь, оставалось неизвестным. Антон не предлагал догадок, и мне стало спокойнее.
Дома подошла к упавшей полке. Доска лежала у стены, а на коробке остался след от удара: угол смяло, крышка разошлась по сгибу. Под край этой же доски попала моя рука. Вчерашнее происшествие явно стоило воспринимать всерьёз.
Я сфотографировала место крепления полки для мастера и подвинула пустую коробку ногой, освобождая проход. Разбирать стеллаж могла позже, с его помощью.
Альбом лежал под защитным листом. Я проверила, не сдвинулось ли что-нибудь, и приготовила место для съёмки. Обычно хотелось быстрее перейти к самой бумаге, но сегодня фотографии были подходящей работой.
Телефон поставила на держатель левой рукой. Перелистывала альбом медленно, поддерживая страницу снизу. На третьем снимке заметила тень от лампы, переставила свет и вернулась к первой странице.
Клиенту отправила фотографии и написала, что руке лучше, но пока работаю без нагрузки. Он ответил, что дождётся. Срок по-прежнему сдвигался, зато теперь я могла показать, чем занимаюсь.
Кисть ещё немного ныла, и я остановилась, оставив несколько страниц на завтра. Накрыла альбом и записала время. Через полчаса неприятное ощущение прошло.
В перерыве достала домашние бумаги. Пятнадцать тысяч на платёж уже отложила, расход на окно оставался неизвестным. Дед держал свежие квитанции впереди. Мне предстояло разобраться в бумагах и самой вести учёт.
В бумаге о семейном займе на ремонт остаток составлял четыреста двадцать тысяч. Я сверила сумму и даты с платежами в телефоне. Платить по пятнадцать тысяч каждый месяц предстояло ещё долго; сейчас расчёты сходились.
За квитанциями лежал договор дарения дома, подписанный раньше, при живом деде. Он хотел заранее привести документы в порядок. Я жила здесь и собиралась устроить мастерскую в комнате с большим окном, поэтому согласилась.
Теперь перечитала договор целиком. В нём дед передавал мне дом, а я принимала его. О его смерти там ничего не говорилось. На следующем листе были сведения о зарегистрированном праве; собственником значилась я. С оформлением дома это согласовывалось, хотя после прощания все вокруг называли полученное наследством.
Я положила договор на стол и принесла домовую книгу. Медную застёжку пришлось потянуть. На последней заполненной странице стояла моя подпись от тридцать первого августа. Рядом была дедова, поставленная заранее. В тот день мне объяснили, что я принимаю хозяйство и подтверждаю семейную запись.
Два документа я подписала в разные дни и по разным поводам. В книге ссылки на договор не было. Разница пока не удивляла: семья могла хранить свою запись отдельно. Я сфотографировала страницу, чтобы позже спросить о ней точно.
О наследственном деле говорили после прощания. Я помнила обещание передать бумаги, когда закончат оформление, но среди квитанций таких документов не было. Перелистала папку до конца и проверила карман обложки. Там нашлась только старая записка с показаниями счётчика. Возможно, остальное ещё находилось у человека, который привёз книгу.
Я записала вопрос и вложила лист поверх договора. Передача хозяйства выглядела незавершённой: мне дали ключи и часть бумаг, а подробности предстояло уточнять.
От дедовой подписи взгляд уходил к краю стола, где он оставлял очки. После прощания я убрала их в ящик. Хотелось достать, но я закрыла книгу и вернулась к альбому.
Третьего сентября проснулась без боли в кисти. Записала это в телефон и снова начала с фотографий. Осторожность раздражала: рука слушалась, а я отмеряла работу небольшими промежутками. После второго устала спина, и я всё-таки сделала перерыв.
Мастер пришёл ближе к полудню. Проверил окно и крепление стеллажа, помог отставить коробки от стены. После его ухода я отправила размеры комнаты для расчёта. Материалы пока не покупала.
Я закончила съёмку и сравнила фотографии с прежними. Новых заломов в альбоме не появилось. Первое дело за два дня удалось завершить, и я отправила клиенту сообщение.
К вечеру кисть выглядела почти как до удара. Я сфотографировала её при том же свете, что утром, и поставила телефон заряжаться. Потом убрала бумаги в папку, оставив лист с вопросами сверху. Завтра собиралась позвонить насчёт недостающих документов. Сейчас хотелось поесть, пока хватало сил готовить.
Я поставила на плиту кастрюлю, когда в прихожей повернулся ключ. Сначала даже не удивилась: звук был знакомым, с короткой задержкой перед вторым оборотом. Дед всегда чуть подтягивал дверь к себе, чтобы замок не заедал. Я повернула голову, собираясь сказать, что сегодня мастер наконец посмотрел окно.
Ложка осталась у меня в руке. Из прихожей донёсся стук подошв о коврик, затем дверь закрылась. Я вышла из кухни и увидела деда. Он держал ключи и снимал куртку, зацепив рукавом крючок. Освободил ткань тем движением, которое я знала с детства.
На прощании я не видела его тела. Стало трудно вдохнуть. Я смотрела на лицо, ожидая заметить ошибку, но передо мной стоял дед. Выглядел он уставшим, ворот рубашки примялся под курткой.
— Нина, ты ужинала?
Он прошёл мимо меня на кухню. Я отступила, пропуская его, и только после этого поняла, что опять сделала привычное. Дед сел на свой стул у стены и положил ключи возле хлебницы. На плите начала шуметь вода.
— Есть что-нибудь готовое? Я с утра толком не ел.
Я поставила ложку на стол. Несколько секунд смотрела на его руку рядом с ключами. На запястье виднелась знакомая светлая отметина. Я подошла и взяла его за предплечье, потом передвинула пальцы к запястью. Под кожей бился пульс.
Дед позволил мне держать его руку. Я коснулась тёплой щеки, почувствовала щетину. Он повернул голову, и я отдёрнула ладонь, хотя сама хотела убедиться, что могу до него дотронуться.
— Ты живой.
— Да.
В кастрюле закипела вода. Я выключила плиту, не снимая кастрюли, и вернулась к столу. Дед следил за мной. Наверное, ждал, что я достану тарелку, и я уже потянулась к шкафу, прежде чем остановилась. Три дня назад мне передали его ключи. Я стояла перед закрытым гробом, слушала слова о прощании и пыталась запомнить их, потому что всё происходило быстро.
— Где ты был?
Он провёл ладонью по лицу и посмотрел на пустое место перед собой.
— Я объясню. Сначала мне нужно попросить тебя об одном.
— О чём?
— Верни то, что получила.
Я оглянулась на папку в соседней комнате. Договор лежал рядом с книгой и моими вопросами. Он произнёс просьбу так, словно вернулся за забытой вещью.
— Дом?
— Дом остаётся тебе. Речь о другом.
Он посмотрел на мою правую руку. Я убрала её со стола и села напротив, не доставая тарелки. Теперь мне хотелось, чтобы он тоже смотрел на меня.
— Сначала расскажи, где ты был, когда я с тобой прощалась.
Дед открыл рот и помедлил. Я придвинула к себе его ключи, освобождая место для папки, но вставать за бумагами не стала. Он сидел на своей кухне живой, а я ждала ответа на вопрос, с которого ему придётся начать.
Глава 3. Человек на кухне
Дед сидел напротив и ждал, пока я уберу руку с его ключей. Я чувствовала зубцы под пальцами и не могла решить, куда положить ключи. Ещё утром они были частью хозяйства, которое я приняла после его смерти.
— Я был за городом, — сказал он. — Мне нужно было несколько дней.
— А мне сказали, что ты умер.
Он посмотрел на выключенную плиту, потом опустил глаза. Я представляла последний разговор, которого у нас не случилось. Теперь дед был здесь, и прежние вопросы оказались ненужными.
— Я всё устроил, Нина.
Я отпустила ключи и попросила рассказать, что именно устроил. Дед начал с того, что дом давно оформлен на меня и отбирать его никто не собирается. Я дала ему закончить.
— Кто лежал в гробу?
— Там никого не было, — ответил он, потирая запястье.