Эхо девяностых

Глава 1. Ржавчина на граните

Туман в Петербурге — это не просто погода. Это состояние материи, вязкая прокладка между миром живых и гранитным склепом города. В три часа ночи Петроградская сторона пахла именно так: мокрым асфальтом, прелой листвой, которую дворники ленятся убирать до первого снега, и тяжелым духом Большой Невки, запертой в каменные берега.

Весея Василевская стояла под желтым кругом света от патрульного «Форда», чувствуя, как тонкая ткань форменной куртки ППС мгновенно пропитывается влагой. Куртка была ей велика, рукава закрывали костяшки пальцев. Свой бежевый кашемир она оставила висеть на спинке стула в кабинете по борьбе с имущественными преступлениями. Ее подняли из теплого сна, где она пыталась продать бабушкину квартиру в Купчино капризному клиенту, фразой: «Василевская, тут жмурик странный, а криминалисты встряли в пробке на ЗСД. Глянь одним глазком, ты же все-таки почти убойный». Слово «почти» сейчас резало слух сильнее, чем сирены.

— Долго мы еще будем изображать маяк? — спросил прапорщик Сомов, переминаясь с ноги на ногу. Его ботинки оставляли на брусчатке темные полукруги. — Лапшин орет, чтобы никого не пускали, но холодно, сил нет.

— Смотри лучше, — огрызнулась Весея, хотя смотреть здесь было решительно не на что. Кусты боярышника, старая трансформаторная будка, обклеенная выцветшими афишами девяностых, и тополь. Огромный, корявый тополь, корни которого вспучили советскую плитку, создав причудливый рельеф.

Именно эти корни заставили Сомова выбежать за ленту оцепления десять минут назад. Он увидел то, что сначала принял за брошенный манекен. Но манекены не синеют таким специфическим, трупным оттенком, и их шеи не перетягивает бельевая веревка.

Из тумана выплыл массивный силуэт майора Лапшина. Он двигался тяжело, переваливаясь, словно старый морж на суше. Лицо у него было цвета сырого цемента.

— Ну? — буркнул он, останавливаясь рядом с Весией. От него пахло валидолом и плохим кофе. — Что твоя интуиция шепчет, будущая звезда сыска?

— Она шепчет, что меня уволят раньше, чем подпишут приказ о переводе, если я затопчу следы, — ответила Весея, кутаясь в чужую куртку. — Что там?

— Лучше бы тебе этого не видеть, девочка. Иди сюда. Только смотри под ноги. Там кровищи натекло — Нева позавидует.

Лапшин приподнял желтую пластиковую ленту. Весея шагнула внутрь периметра. Сырость земли моментально всосалась в тонкие подошвы ее городских ботильонов. Под старым тополем, там, где переплетение корней образовывало естественное кресло, лежала женщина.

Первым делом взгляд цеплялся за одежду. Это был не какой-нибудь маргинал или уличная девчонка. Дорогущее кашемировое пальто цвета слоновой кости стоило больше годовой зарплаты Весеи. Сейчас оно превратилось в грязную тряпку, впитавшую болотную воду с брусчатки. Женщина лежала лицом вниз. Одна рука вытянута вперед, пальцы неестественно выгнуты, словно в последней судороге она пыталась ухватиться за жизнь или за древесную кору. Вторая рука прижата к телу, ладонью вверх.

— Удушение? — спросила Весея, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Оно самое, — кивнул Лапшин, подсвечивая фонариком затылок жертвы. — Веревка ушла глубоко. Заходи сзади, только осторожно. Я хочу, чтобы ты кое-что увидела.

Весея обошла тело. Туман оседал каплями на волосах. Она присела на корточки, инстинктивно расставив руки для равновесия, подальше от темной лужи, растекшейся под головой женщины.

И тогда она его увидела. Узел.

Это была не грубая удавка отчаявшегося грабителя. Это было произведение жестокого искусства. Витиеватая, сложная конструкция из толстой серой хлопковой бечевки. Три симметричных петли, сходящиеся в центре идеальным ромбом. Бечевка не врезалась в кожу хаотично — она лежала плотно, профессионально, распределяя давление.

*Бегущий булинь,* — пронеслось в голове Весеи. Или что-то дьявольски на него похожее, но усложненное вплетением встречного штыка. Морской узел. Узел, который не затягивается намертво сам по себе, его нужно вязать с расчетливым усилием, фиксируя каждый виток. Человек, сделавший это, никуда не торопился. Ему нравился процесс.

— Видишь? — тихо спросил Лапшин, светя чуть в сторону. — Правая нога.

Весея перевела взгляд ниже. Светлые брюки дорогой марки были залиты грязью, но правая брючина задралась выше щиколотки. На ногах женщины не было обуви. Совсем. Ни сапог, ни туфель. А главное — отсутствовали шнурки. Петли на дорогих кожаных туфлях-лодочках (они валялись в трех метрах, аккуратно поставленные нос к носу) зияли пустотой. Шнурки забрали. Как и ремень. Пряжка от дорогого ремня тоже исчезла.

— Серийник? — хрипло выдавила Весея. Горло пересохло.

— Если это серийник, то мы все мертвы, — мрачно отозвался Лапшин. — Потому что этот фасон я уже видел. Давно. Слишком давно.

Он посветил на левую руку жертвы. Маникюр был свежим, французский. На безымянном пальце — широкая платиновая полоса. Обручальное кольцо содрано вместе с кожей, остался лишь багровый, размоченный водой след.

— Документы? — спросила Весея.

— Сумочка вон, болтается на ветке, — махнул рукой майор. — Телефон разбит. Били об асфальт, пока микросхемы не посыпались. Личность установим утром, когда база ЗАГСа очнется. А теперь иди обратно за ленту. Сюда едет наша карьеристка.

Весея послушно отступила, но уходить не спешила. Она снова посмотрела на узел. В памяти щелкнуло что-то полузабытое, прочитанное в архивных учебниках академии МВД, которые они листали от скуки на третьем курсе. *«Дело Топляка. Не раскрыто. Почерк: отсутствие шнурков, сложные узлы...»*

Ее размышления оборвал визг тормозов. Черный внедорожник Следственного комитета затормозил прямо на тротуаре, едва не снеся урну. Из машины вышла Маргарита Зотова. Без шапки, волосы уложены идеально даже для трех часов ночи, длинное черное пальто развевается, как мантия инквизитора. Она обвела взглядом сцену, проигнорировала Весею, бросила водителю «Ждать» и царственной походкой направилась к Лапшину.

Весея сделала шаг назад, сливаясь с туманом. Ей здесь не место. Она — младший опер по кражам велосипедов. Но узел на шее мертвой женщины развязываться из головы отказывался.

***

Сырость сменилась запахом хлорки и старой бумаги. Воздух стал сухим, спертым, прокуренным дешевым табаком.

Октябрь 1994 года. Тот самый год, когда страна училась дышать заново, захлебываясь свободой и бандитскими пулями.

Молодой Илья Борисович Зимин стоял на коленях. Колени ныли сквозь плотную ткань джинсов — колени всегда начинали ныть перед дождем, а дождь в том октябре шел третьи сутки подряд, превративший ямы Петроградской стороны в озера мазута. Над ним нависал полковник Громов, начальник районного угро. От полковника разило перегаром и злобой.

— Ты мне мозги не пудри, эксперт, — гудел Громов, стряхивая пепел прямо на опавшие листья вокруг тела. — Какой нахрен профессионализм? Напиши: самоубийство на почве личных неприязненных отношений. Мужика у нее увела, вот и сиганула с моста. Или повешалась. Нам глухарей не надо. План горит.

Тело той женщины в 1994 году выглядело иначе. Старое драповое пальто мышиного цвета, стоптанные ботинки. Но положение рук было точно таким же. Левая вытянута, пальцы скрючены, царапают землю. И горло перехвачено той же самой бечевкой.

Илья промокнул лоб тыльной стороной ладони, испачканной в графитовом порошке. Он работал над фиксацией следов.

— Товарищ полковник, это не самоповешение, — устало повторил Зимин в сотый раз. — Высота падения тела не соответствует высоте ветки. Узел профессиональный. Посмотрите на трихины на петле — ворс направлен внутрь, ее подтягивали наверх. Это классический подвес с оттяжкой. Двое минимум работали. Один держал, второй вязал.

— Мне насрать, кто там кого держал! — рявкнул Громов, наклоняясь так близко, что Зимин почувствовал запах гнилых зубов. — Мне нужен висяк, который закроется через месяц! У нас вчера инкассаторов на Большом положили, весь отдел на ушах! А ты со своими моряцкими узлами лезешь!

Зотин — тогда еще совсем зеленый стажер, приставленный к Илье учиться жизни — кашлянул в кулак:

— Илья Борисович, может, правда... напишем несчастный случай? Гражданочка перебрала...

Зимин поднял глаза на стажера. Взгляд у эксперта был тяжелый, немигающий.

— Запиши в протокол осмотра места происшествия, — ровным голосом сказал Илья, игнорируя начальника. — При осмотре одежды потерпевшей зафиксировано полное отсутствие шнурованной фурнитуры. Ботинки расшнурованы, шнурки изъяты преступником. Ремень брюк отсутствует.

Громов замер с занесенной для удара папкой.

— Чего-чего изъято?

— Шнурки, товарищ полковник. Преступник забирает шнурки. Это фетиш. Или подпись.

В кармане плаща Зимина зажужжал старенький дозиметр, которым они проверяли фон вещдоков — батарейки садились. Звук показался выстрелом в наступившей тишине.

Громов сплюнул.

— Псих, значит. Хорошо. Псих нам подходит. Пиши: убийство, совершенное душевнобольным лицом. Мотив устанавливается. И найди мне хоть одну зацепку, кроме своих узлов, иначе я тебя самого этой веревкой перевяжу. Понял, эстет?

Полковник развернулся и пошел прочь, хрустя битым стеклом. Старался держаться под козырьками домов, но ливень все равно промачивал его шинель насквозь.

Илья остался один на один с телом. Он достал лупу. Вода стекала по линзе. Он накрыл кисть убитой женщины своей ладонью, пытаясь согреть мертвую окоченевшую плоть.

Под ногтем указательного пальца женщины, в грязи, застряла крошечная белая нитка. Не хлопок. Синтетика. Нейлон. Такая используется в производстве парашютных строп или дорогого туристического снаряжения.

Этой детали не будет в официальном протоколе. Громов прикажет ее смыть. Но Илья спрятал улику в бумажный пакетик для монет, который носил в портмоне специально для таких случаев.

Топляк гулял по городу. Настоящий убийца дышал этим же воздухом, завязывал свои идеальные морские узлы и смотрел, как менты пытаются списать его работу на пьяных мужей.

Ливень 1994 года смывал кровь в канализацию Петроградской стороны.

***

Ветер налетел внезапно, швырнув в лицо Весеи горсть ледяной взвеси. Она вздрогнула и открыла глаза.

Она сидела на жестком стуле в дежурной части отдела полиции. Голова гудела, во рту стоял вкус дешевого автомата с растворимым кофе. Рядом храпел, уронив голову на стол, тот самый прапорщик Сомов.

Три сорок пять утра. Прошло двадцать минут после приезда Зотовой. Главная следовательница уже объявила план «Перехват-Водосток», выставила посты на мостах и укатила пить свой безупречный эспрессо в Главк, оставив районных собирать грязь.

Весея потерла виски. Галлюцинация от недосыпа? Нет. Флешбэк был слишком четким. Узлы сошлись. Деталь тридцатилетней давности легла поверх сегодняшней реальности, как трафарет.

Она вытащила из кармана чужой куртки смартфон. Старый альбом дела «Топляк» хранился в цифровом архиве управления, доступ к нему был у любого опера второго звена.

Пальцы быстро набрали пароль. Раздел: «Нераскрытые серийные убийства. Архив 1990-1996».

Фотография номер четыре. Жертва Смирнова Е.В., апрель 1995. Увеличить. Шея.

Узел. Идеальный ромб. Три петли.

Следующее фото. Август 1995. Жертва Коваленко О.П. Увеличить. Отсутствие шнурков.

Совпадение составляло сто процентов. Копия. Кто-то не просто подражал. Кто-то восстанавливал картину по чертежам, недоступным широкой публике. Фотографии узлов в прессу никогда не попадали, их видели только следаки того времени.

— Василевская, — раздалось над ухом.

Весея едва не пролила холодный кофе на клавиатуру. Перед ней стоял Лапшин. Выглядел он еще хуже, чем на улице.

— Я подписал рапорт, — сказал майор, кладя перед ней бумагу. — О твоем временном прикомандировании ко мне. До выяснения обстоятельств. Поздравляю, звезда сыска. Теперь эта кровь — твоя головная боль.

— Почему я? — выдохнула Весея. — У меня дел по квартирам гора.

— Потому что ты единственная, кто не блевал в кусты, — усмехнулся Лапшин, но глаза остались серьезными. — И потому что Зотова тебя терпеть не может. Значит, мешать бизнесу не будет. Собирайся. Поедем в морг. Хочу, чтобы наш медик посмотрел на шею до того, как Зотова пришьет туда своего человека.

Весея взяла ручку. Холод металла отрезвлял. Она взглянула на чистый бланк объяснения.

На столе дребезжал старый городской телефон, но никто не брал трубку. Где-то там, в тумане Петроградской стороны, под другим тополем или в другой парадной, человек с мотком бельевой веревки ждал наступления рассвета.

Глава 2. Архивная пыль и мертвые петли

Утро в управлении на Литейном пахнет одинаково во все времена: мастикой для паркета, выдохшимся озонатором, которым безуспешно пытаются забить запах столетней пыли, и усталостью. Усталость здесь имеет физическую плотность — она оседает на подоконниках серым налетом, висит в воздухе табачным дымом, хотя курить внутри запретили еще при прошлом мэре, и впитывается в казенную обивку стульев.

Я ненавидела этот запах. Мой отдел по борьбе с имущественными преступлениями находился двумя этажами выше, там всегда было светло от панорамных окон и пахло кофе из капсульной машины. Здесь, в недрах бывшего «убойного», куда меня сослали Лапшин под предлогом временного прикомандирования, окна выходили в глухой колодец двора. Свет едва пробивался сквозь вековую грязь двойных рам, превращая лица людей в посмертные маски.

На моем столе высилась гора бумаги. Настоящей, бумажной, пожелтевшей по краям. В двадцать шестом году, когда нейросети пишут протоколы за секунды, а улики сканируют лазерными лучами, дело «Топляка» выглядело как вызов всей современной криминалистике. Пять томов. Каждый толщиной с кирпич.

— Кофе будешь, Василевская? — Лапшин бухнул передо мной пластиковую кружку с бурой жижей. На его небритом лице читалась тяжелая работа мысли, которая обычно заканчивалась тем, что он шел писать рапорт о списании бензина. — Зотова звонила. Рвет и мечет. Сказала, если ты до обеда не родишь версию про сумасшедшего сталкера-реконструктора, она заберет у нас дело в Главк. А тебя отправит регулировать движение на Невский.

— У сталкеров нет доступа к технологии вязки бегущего булиня такой сложности, — я даже не подняла головы от третьего тома. Пальцы были уже черными от типографской краски старой копирки. — Майор, посмотрите на это.

Лапшин тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул старыми пружинами. Он заглянул в раскрытую папку через мое плечо.

— Что я тут должен увидеть? Протокол допроса дворника дяди Миши? Дядя Миша был пьян, ничего не видел, но слышал крик чайки. Стандартная классика девяностых.

— Не то. Смотрите сюда. Описание места происшествия номер два. Март девяносто пятого. Жертва — гражданка Седова. Найдена на набережной Робеспьера. Эксперт-криминалист Зимин Илья Борисович. Лично. Изымает образцы биоматериала. Под ногтями жертвы — кровь и эпителий нападавшего. Образец упакован в конверт, опечатан. Направлен в лабораторию ЭКО Кировского РУВД. Результат анализа… отсутствует.

Я перелистнула страницу. Сухой звук бумаги резал слух.

— Том четыре. Июнь девяносто пятого. Жертва Игнатьева. Волосы на куртке преступника. Группа крови на асфальте (выблевал кровью после удара потерпевшей). Смыв взят. Результат…

— Да где же он… — Лапшин сощурился, водя пальцем по строчкам. Его палец остановился. — Тут пустое место. Как будто лезвием вырезали.

— Ничего не вырезали, — я подвинула к нему настольную лампу, направляя свет на лист. — Вот микроволокна бумаги. Текст стирали химически. Растворителем на основе ацетона. Это видно по изменению цвета листа вокруг строки. Они удаляли данные о группе крови. Системно. По всем пяти жертвам Топляка, где биологику удалось собрать.

Лапшин откинулся на спинку стула так сильно, что дерево затрещало. Он снял очки и начал протирать их полой засаленного пиджака.

— Ты хочешь сказать, экспертный отдел тогда работал вслепую?

— Я хочу сказать, что в деле серийного убийцы, которого трясли на уши весь город, отсутствуют базовые вводные. ДНК-тестов тогда толком не делали, страна только училась читать генетический код. Но группа крови — это база. Ее нет. Зато есть другое.

Я открыла первый том, самый тонкий. Постановление о возбуждении дела.

— Первое убийство произошло в феврале девяносто четвертого. Последнее, официально приписанное Топляку — в августе девяятого пятого. Дальше серия обрывается. Хотя почерк тот же. Узлы те же. Отсутствие шнурков то же.

— Ну и слава богу, что обрывается, — буркнул майор. — Значит, сдох или сел за другое.

— Нет. Официально арестован Сергей Валерьевич Глебов, разнорабочий, бомж. Взяли его в декабре девяносто пятого. При нем нашли веревку и ботинки одной из жертв. Шнурки срезаны. Прямых улик ноль, кроме этих ботинок, которые ему явно подбросили опера, чтобы закрыть висяк. Глебов сидит в СИЗО, пишет жалобы прокурору, слюной брызжет. В марте девяносто шестого Глебов умирает в «Крестах». Причина: открытая форма туберкулеза. Дело закрывают в связи со смертью обвиняемого.

Я достала из сумки свой планшет, включила камеру и начала фотографировать чистые пятна в старых протоколах.

— Но смотри на даты смерти Глебова. Март девяносто шестого. А последнее убийство *в стиле* Топляка происходит в ноябре девяносто седьмого. Через полтора года после того, как маньяк умер от кашля в тюремной больнице.

Лапшин замер с очками в руках. Стекла поймали тусклый свет лампы, сверкнув, как лед.

— Погоди. Ноябрь девяносто седьмого? Но в официальной сводке серии конец стоит август девяносто пятого.

— В официальном — да. Но архивариус внизу, пока выдавал мне ключи от хранилища, шепнул, что пятый том — неполный. Есть приложения. Секретка. Которую изъяли из общего доступа в двухтысячном году.

В кармане завибрировал телефон. На экране горел контакт «Зотова». Вызов я сбросила. Если я сейчас отвечу, услышу лишь высокомерное шипение о дедлайнах. Мне нужно было закончить здесь.

— Собирайся, — сказала я, вставая. Колени неприятно хрустнули. — Мы едем в старый архив ГУ МВД. Тот, что в подвале на Захарьевской. Если кто-то стер группу крови из открытых протоколов, он мог забыть про журналы вещдоков. Или про акты уничтожения.

***

Подвал на Захарьевской встретил нас холодом склепа. Здесь не было времени. Только бесконечные стеллажи из крашеного металла, уходящие в темноту, и гул вытяжки. Пахло мокрым бетоном, мышами и тленом.

Хранитель архива, седой старичок в толстых линзах, похожий на высохшую библиотекаршу, долго смотрел на мой временный пропуск.

— Девочка, дела девяностых годов — это радиация, — просипел он, надевая нитяные перчатки. — Вы думаете, вы первые роетесь в грязном белье Орловых? Тогда ведь половина главка полетела, когда выяснилось, что они крысятничали гуманитарку. Дело Топляка тянуло за собой такие хвосты, что мама не горюй.

Старик медленно, шаркая стоптанными тапочками, повел нас в секцию «С-О».

— После того как Глебов склеил ласты, приказ пришел сверху. Засекретить всё, что касается связей фигурантов. А фигурантами там были не только алкаши с окраин.

— Какие связи? — спросил Лапшин, подсвечивая фонариком телефона корешки дел.

— Логистика. Склады. Медикаменты. В девяносто четвертом пропала партия инсулина и антибиотиков прямо с таможни. Миллионов на десять по тем деньгам. Искали шумно. А потом бах — и появляется Топляк. Общественность пугается, милиция героически ищет психа. Удобная ширма, правда? Пока люди смотрят на трупы с веревкой на шее, они не смотрят на накладные.

Мы остановились у секции «Дело оперативного учета №44-Бис». Старик открыл решетку своим огромным кольцом ключей.

— Вот ваше счастье. Материалы оперативной разработки группы предпринимателей. Там и ваш Топляк мелькает. Вернее, его родной брат.

Он вытащил картонную коробку, перевязанную бечевкой. Обычной хозяйственной бечевкой, от которой веяло чем-то зловещим, учитывая мою утреннюю находку.

Коробка была легкой. Слишком легкой для пяти лет работы опергруппы.

Я перерезала узел перочинным ножом. Внутри лежало три тоненьких папки-скоросшивателя. И больше ничего. Ни кассет, ни дискет, ни пакетов с уликами.

— Где остальное? — прошипела я. — Где вещдоки? Где коробка с образцами волос?

— А вот это правильный вопрос, — старик поправил очки. — Согласно акту инвентаризации от десятого января две тысячи второго года, вещественные доказательства по делу «Топляк» были переданы на повторную молекулярную экспертизу в федеральную лабораторию. Подписано генералом… секунду… Орловым. Виктором Семеновичем. Нынешним замминистра внутренних дел.

Лапшин грязно выругался. От крепкого духа подвального табака у него покраснели глаза.

— То есть тридцать лет спустя, когда Орлов пошел на повышение, он решил освежить память по старым делам? Зачем? Чтобы похоронить концы надежнее?

— Или чтобы забрать себе, — тихо ответила я.

Я открыла первую папку. Это были агентурные сообщения. Чеки, слежка. Читать это было невыносимо скучно, пока я не дошла до страницы сороковой. Справка-меморандум.

«Источник сообщает, что груз медикаментов сопровождал лично начальник охраны фирмы "Балт-Трейд" гражданин Зимин Илья Б., действующий под легендой отставного мичмана...»

Я перечитала фамилию. Зимин. Наш эксперт-криминалист из девяносто четвертого. Тот самый, чей взгляд стоял у меня перед глазами, когда я смотрела на тело сегодня ночью.

Эксперт, который собирал волосы и кровь, сам оказался связан с хищением груза? Или внедрялся?

— Майор, — позвала я. — Посмотрите на дату этого меморандума. Двадцатое мая девяносто пятого. За три месяца до ареста Глебова.

Лапшин наклонился. Его лицо вдруг стало жестким, собранным, сбрасывая маску уставшего циника.

— Три месяца… И ровно через неделю после этой справки совершается третье убийство. Самое жестокое. Женщину не просто удавили. Ей вскрыли брюшную полость. Забрали сумку с документами на транзит. Документов тоже нет в коробке.

Меня бросило в жар. Третье убийство. Я снова вспомнила слова Лапшина на месте преступления: *«Я уже видел этот фасон»*.

Если Зимин вел разработку банды воров-медиков, а убийства начали происходить именно в период активной фазы операции, значит, связь между ними прямая. Кто-то заметал следы. Маньяк ли устранял свидетелей кражи, или сами оперативники использовали имидж маньяка как идеальное прикрытие для ликвидации курьеров конкурирующей группировки?

— Здесь список всех, кого разрабатывал Зимин, — Лапшин ткнул пальцем в таблицу. — Семь человек. Трое убиты в девяносто пятом. Один погиб в автокатастрофе. Двое исчезли. Один… вот. Владимир Романов. Сын первой жертвы. Пропал без вести в девяносто шестом. Объявлен в федеральный розыск как предполагаемый член ОПГ.

Сын. Первой. Жертвы.

Картинка сложилась с тошнотворным щелчком дешевого фотоаппарата.

Мать Владимира Романова убита в феврале девяносто четвертого. Первая в списке Топляка. Мальчику тогда было восемь лет. Он исчезает в девяносто шестом — сразу после смерти Глебова в тюрьме.

Что, если настоящий убийца никогда не сидел в «Крестах»? Что, если мальчик вырос, узнал правду о том, кто на самом деле приходил к ним в квартиру той февральской ночью, и теперь, спустя тридцать лет, методично убивает тех, кто помог настоящему преступнику надеть петлю на шею его матери, а потом спрятаться за спину спившегося Глебова?

И делает это руками старого эксперта Зимина? Или используя его старые слепки? Информацию, которую знает только следственная группа того времени?

— Нам нужен Зимин, — сказала я, захлопывая папку. Пыль взметнулась облачком. — Живой. Сейчас же.

— Думаешь, старый хрен доживет до вечера? — мрачно усмехнулся Лапшин, пряча одну из папок во внутренний карман куртки. — Зотова нас сожрет. Мы лезем в огород заместителя министра без санкции прокурора. Это не карьера, Василевская. Это билет в один конец до Нижневартовска участковым.

— Пусть попробует, — я посмотрела на часы. Десять утра. — Сначала я должна понять, почему в официальных актах экспертизы написано, что группа крови преступника — вторая положительная, а на полях карандашом, рукой самого Зимина, нацарапано: «Смыв контаминирован. Кровь принадлежит жертве. Следов нападавшего в смыве нет».

Кто-то очень хотел, чтобы собака шла по ложному следу. И эта собака вела прямиком в тюрьму, к туберкулезному больному Глебову, пока настоящие волки рвали глотки свидетелям в тихих дворах Петроградки.