Эхо девяностых

Она открыла верхний ящик. Паспорта. Три штуки. Российский, заграничный биометрический и старый советский серпастый-молоткастый, выданный в Ленинграде.

Владимир Сергеевич Романов. Год рождения тысяча девятьсот восемьдесят шестой.

Фотография заставила ее замереть.

На нее смотрели глаза матери с первой фотографии из архива. Те же высокие скулы, тот же разлет бровей. Но вместо детского испуга в них плескалась ледяная, спокойная пустота северного моря. Глаза профессионального снайпера. Или аудитора, списывающего активы.

Рядом с паспортами лежала коробка. Черный картон. Внутри, на бархатной подложке, покоились маникюрные ножницы фирмы Zwilling. И моток той самой бельевой веревки. Серый хлопок. Три метра. Ровно отрезано ножом. Конец волокна пушился.

Лапшин подошел сзади, тяжело дыша.

— Нашли что-нибудь?

— Его кровать, — тихо сказала я, указывая на огромную кровать из паллет и кожи посреди комнаты.

Изголовье кровати было придвинуто вплотную к панорамному окну. Спящий человек мог лежать и смотреть на город. Или наблюдать за тем, как полиция топчется у тела его работы.

— Тут флеш-накопитель, — Лапшин протянул мне металлический брусок Titanium. — Лежал под матрасом.

Я взяла накопитель. Холодный металл обжигал пальцы. Вся жизнь Владимира Романова — его месть, его искусство, его боль — была записана на эту маленькую микросхему. Протоколы, фотографии слежки, финансовые проводки взяток чиновников. И видеозаписи убийств. Своего рода режиссерская версия фильма.

— Уходим, — скомандовала я. — Вызывайте криминалистов по форме. Официально. По рапорту о подозрении в незаконном хранении оружия. Пусть перевернут здесь всё. Нам нужны пальчики с этих ножниц. ДНК с рукоятки.

Мы вышли из квартиры так же тихо, как и вошли. Прошли мимо изумленного консьержа, который теперь понимал, что впустил волка в овчарню.

На улице дождь усилился. Вода в канале Грибоедова стала совсем черной, маслянистой. Где-то там, глубоко на дне, наверняка лежат старые вещдоки по делу Топляка, спрятанные кем-то в панике конца девяностых.

Я села в машину Лапшина. Руки мелко дрожали. Адреналин отходил, оставляя после себя звенящую пустоту.

— Он знал, что мы придем, — сказал майор, поворачивая ключ в зажигании. Дворники размазывали грязь по стеклу. — Оставил нам камеру и веревку. Как визитную карточку.

— Нет, — я покачала головой, сжимая в кулаке холодный титановый диск. — Он оставил нам приманку. Он хочет, чтобы мы нашли флешку. Хочет, чтобы мы прочитали его манифест. Для него это не война. Это диалог. Он пишет сценарий, а Зотова должна сыграть роль антагониста. Вопрос только в том, кто написал роль для самого Романова?

Машина тронулась, разбрызгивая лужи. Впереди мигали красно-синие огни скорой помощи, которую вызвали для протокола — констатировать смерть госпожи Орловой официально.

Впереди было сорок семь глав пути. И первая развилка осталась позади.