- -
- 100%
- +
- Эта скульптура, Актриса, называется «Любовь», - оживился Ленька. - Папа изваял ее в день свадьбы и подарил маме.
Девушка взяла скульптуру в руки и зачарованно смотрела на нее. Неземная гармония любви мужчины и женщины были запечатлены в металле настолько ярко и необычно, что человек, даже не искушенный в тонкостях искусства, легко мог назвать это творение уникальным. Как смог художник так трепетно и вдохновенно отразить духовную силу горячей любви двух одиночеств в холодном металле? Это можно объяснить только одним словом - талантом.
- Если бы у меня была эта великолепная скульптура, то я бы смотрела на нее вечно… - мечтательно произнесла Алена
- И не поступила бы в институт. В желании выражается сущность человека. Актриса! Ты мечтаешь о любви! Это опасно. Я тебя предупреждаю, как человек знающий любовь не по книжкам. Любовь, Актриса, это помрачнение рассудка, - вставил Ленька высокопарно театрально, в своей шутливой манере.
- Ну и пусть. Хочу сойти с ума от любви настоящей… - прошептала девушка и, о чем-то глубоко задумавшись, медленно поставила скульптуру на место. И , не отводя глаз, все так же продолжала смотреть на живую любовь, согревающую холодный металл.
- Я не знаю, я даже не представляю, как помочь твоему папе - трогательно произнес Мишка.
- Вы уже помогли, - отозвался Ленька.
- Чем? - спросила Актриса.
- Тем, что пришли со мной сюда. Мне больше ничего не нужно… Мне очень жаль отца. Очень жаль… Но что делать?
На следующий день Мишка с заговорщицким видом на перемене собрал друзей в углу за столиком школьного буфета.
- У меня есть потрясающая идея насчет скульптур Ленькиного отца.
- Какая? - спросила Алена.
- Я знаю, как мы спасем любовь…
- Как говорит мировой опыт, остановил его Димка, - подобные заговоры возникали в романтических мозгах часто, но реализовывались крайне редко. Ты, может, заодно спасешь и дружбу, благородство, честность, нежность? - теперь он уже язвил в своей высокомерной манере.
- А ты все равно не поймешь, Софист! Надо меньше спать! Я говорю образно о скульптуре Ленькиного папы! - огрызнулся Мишка.
- Голос истины противен слуху! - говорят мудрецы. О какой скульптуре ты здесь вещаешь, Морячок? Тебя, мне кажется, штормит сегодня капитально, - невесело засмеялся Димка.
- О скульптуре Ленькиного отца, которая Актрисе так понравилась. У меня есть идея, как помочь отцу Музыканта, - пояснил Морячок.
- Избегай дел, зависящих от других, стремись к тому делу, которое зависит от тебя самого, - изрек Софист.
- Очень умно. Поэтому я предлагаю Димке обеспечить нам визит к главному архитектору области и тогда мы…
- Что за детство. Вы вчера, чем ночью занимались, что наутро любовь спасаете? Архитектурой увлеклись не на шутку. Бред какой-то, - надменно произнес Софист.
- Мы друг друга понимаем! А тебе долго рассказывать. Лучше помоги в хорошем деле, - произнесла настойчиво Актриса.
- У вас так все просто устроено, как в детском саду…Вы мне даете комсомольское поручение спасти папу Леньки? Пойми те же! Областной архитектор - это величина. Я его лично не знаю. Да и с какого перепуга я буду организовывать какую-то встречу по спасению шизофренической скульптуры-любви, - раздраженно произнес Дима.
- А ты мне хвастался, что все можешь, а к какому-то архитектору попасть и то слабо… - пренебрежительно произнесла Алена, глядя Димке пристально в глаза. Она знала, что он не выдержит ее прямого взгляда. Актриса была уверена, что она раззадорит Димкино самолюбие.
- Если договоришься - пойдем с тобой в кино вдвоем на вечерний сеанс, - кокетливо улыбаясь, произнесла Актриса, отчего глаза Димки неожиданно заблестели.
- Я подумаю… Если и договорюсь, то пойдете сами. Мне нельзя. Сами понимаете, семейное положение… - важно и свысока посмотрев на друзей, произнес Димка как-то снисходительно.
- Да ладно, Софист, - возмутился Мишка - ты только договорись. Мы без твоей помощи этого архитектора по косточкам разложим и сложим.
- Все-таки молодец Софист, пообещал и выполнил, - восторженно верещала Алена, поднимаясь по массивной лестнице Областного Дома Архитекторов.
- Ладно тебе, Актриса, ему арии петь. Он только перед тобой и хотел себя показать, - ревниво парировал Мишка.
- А ты, что ж, ничего показать не можешь? - игриво заметила девушка.
- У меня московского дедушки, от звонка которого все местное начальство готово бежать, куда он скажет, к сожалению, нет, - сухо произнес Мишка-Морячок.
- Нет, Морячок, здесь ты не прав. Димка, молодец! Если этот дядька папе поможет, то я ему век буду благодарен, - с надеждой добавил Ленька.
Табличка « Главный Архитектор» выглядела так торжественно, что наши герои на минуту усомнились в правильности принятого решения идти к такому большому начальнику. Однако время для раздумий у них оказалось совсем мало.
Неожиданно перед ними вырос небольшого роста смешной лысый добряк, на вид лет шестидесяти. Он обнял ребят за плечи и повел за собой в просторную приемную.
- Таисия Сергеевна, это ко мне гости, сделайте нам, сударыня, непременно горячего чаю, - весело скомандовал он.
Ребята глядели по сторонам, не веря своим глазам - самый главный, самый грозный архитектор области, от которого может зависеть судьба будущего великого художника - это милый добрый лысый человек.
Друзья сидели в просторном кабинете на высоких мягких стульях за большим столом, заваленным папками с чертежами. Хозяин кабинета громко отвечал то на один, то на другой звонок, весело поглядывая на них. Его приятная открытая улыбка говорила им - «Извините друзья меня за эти звонки. Не имею права не взять рубку. Работа есть работа».
А ребятам становилось стыдно оттого, что они отвлекают этого занятого государственного человека своими казавшимися теперь незначительными личными просьбами.
Наконец, ответив на какой-то очередной важный звонок, Иван Пантелеймонович, отхлебнув смачно глоток чая из стакана, обрамленного изящным серебряным подстаканником, подчеркнуто заинтересовано спросил у ребят:
- Что молчите, молодежь? Чем могу вам помочь?
- Ничем, - неожиданно отрезал Ленька. - Пошли ребята. - Ему стало невообразимо стыдно за эту наглую выходку с походом к областному архитектору.
- Нет! Так не пойдет. Без чая из этого кабинета еще никто не уходил. Да и от Таисии Сергеевны мне достанется. Она готовилась, ждала вас - конфеты, бублики купила, а вы сбежите. Нехорошо. Успокойтесь и рассказывайте. Не каждый день ко мне такие делегации ходят. - Главный архитектор просто и по-доброму улыбнулся. Эта улыбка успокоила ребят и придала им уверенность.
- Вот, посмотрите, - Мишка смело достал пачку заранее подготовленных фотографий. Четыре ночи друзья фотографировали и печатали работы Ленькиного папы, пока не добились необходимого качества фотографий.
- Любопытно, любопытно. Уникальный подчерк. Я такого не припомню ни у кого. Очень свежо, романтично, а вот это и с юмором. Занятно. Что же это за фотографии? Что за сюрприз? - Иван Пантелеймонович с неподдельным интересом внимательно рассматривал фотографии.
- Это скульптор Назаров из Пришиба, - выпалила счастливая Алена
- Назаров? Не припомню. Но я думаю, что вы ребята ошибаетесь. У нас в области такими формами точно никто не работает. Ну, разве что Малышенко немного в последнее время стал экспериментировать. Нет. Вы меня разыгрываете, молодые люди!
- Да нет же. Это мой отец. Просто он работает с Малышенко, и тот использует папу. Поэтому папу никто не знает, а папа очень талантлив, но он такой скромный…- сбивчиво заговорил Ленька
- Понимаю, понимаю… - грустно произнес хозяин кабинета и как-то нервно достал сигарету и закурил.
- Сделайте хоть что-нибудь, - взмолилась Алена, видя неуверенное поведение главного архитектора, - человек погибает от непризнания. Ведь вам же понравились его работы?
- Да, работы без сомнения заметные, но… - Иван Пантелеймонович выпустил вверх несколько клубков дыма и о чем-то задумался…
- Неужели даже вы ничего не можете сделать, - спросила настойчиво Алена, глядя пристально прямо во все еще добрые глаза главного архитектора области.
- Ну, почему ж совсем не могу? Кое-что могу… - хозяин кабинета потушил сигарету в огромной пепельнице и глаза его снова весело заблестели. - В конце концов, чем черт не шутит… Сейчас мы заканчиваем комплектацию выставки нашей области в Центральном Доме Художника в Москве. Думаю, что мы успеем включить в экспозицию с десяток работ вашего скромного Назарова, - заключил он и улыбнулся.
- Вот это здорово, - восторженно закричала Алена - Она готова была расцеловать от счастья весь мир и этого лысого дядечку. Ведь, по сути, он спасал любовь - ту скульптуру, которая так потрясла девичье воображение.
- Спасибо вам, спасибо… - невпопад восторженно благодарили ребята, так и не притронувшись к чаю и конфетам.
- Перестаньте! Всем кто-то когда-то помогает, а здесь случай особый - у художника есть юные покровители. Молодежь нередко интуитивно разбирается в искусстве больше, чем некоторые искусствоведы - отличает настоящее от подделки. В вас нет пока жизненной конъюнктуры. Я даже вам спасибо скажу, ребята. Мне ведь тоже когда-то кто-то в жизни помог… - Иван Пантелеймонович глубоко задумался о чем-то грустном и сделал вид, что не заметил, как друзья выскользнули из кабинета и исчезли за массивной дверью.
Григорию Назарову недавно исполнилось тридцать восемь лет. Он выглядел намного старше своих лет из-за густой экстравагантной бороды, которая, казалось, спрятала от мира не только все его лицо, но и самого художника. Именно в этот день он получил самое важное письмо в своей жизни.
- Представляешь, дорогая, я еду на выставку в ЦДХ в Москву! - выкрикнул Назаров жене прямо с порога, вваливаясь как всегда слегка выпившим в маленькую двухкомнатную хрущевку.
- Ты ничего не придумал, Гриша? - удивилась Ольга.
- Да я сам глазам не верю, но вот, полюбуйся, официальное приглашение на мое имя об участии в выставке, подписанное самим главным архитектором области. Вот -черным по белому. Имею право выставить десять моих работ в центральной экспозиции. Я тебе говорил, дорогая Олюшка, талант он любую стену пробьет,- Назаров от гордости так расправил свои сутулые плечи, что Ольге показалось, будто он стал выше сантиметров на десять.
- Ничего не понимаю, Гришенька. С чего это к тебе такое внимание. Тебя даже на областные и городские выставки не зовут, а тут сразу Москва. Чудеса какие-то… - удивлялась она, внимательно рассматривая важную бумагу.
- Я говорил тебе, что звездный час будет и у меня. Неси водку, жена. Отметим… - радостно продекламировал Назаров.
- Дай Бог, Дай Бог, Гришенька. Но что-то поздно этот звездный час к тебе пришел. Водки в доме давно нет, а та, что не в доме, наверное, вся выпита… - с сожалением произнесла Ольга.
- Оленька, может ты права и мне не ехать в эту Москву? Все равно везде эта малышенковская мафия. и меня не пустят никуда, - обреченно произнес художник и по привычке снова сгорбился, превратившись в маленького, несчастного гнома.
- Бери, собирай чемодан и вперед покорять столицу! Надо в любом случае что-то делать, Растрелли! Только прошу тебя, много не пей и деньги не транжирь. Мне еще за садик за три месяца долги надо гасить. Да что тебе об этом говорить… Все равно, что в стенку горохом. Творческая натура…
Центральный Дом художника был полон людьми и шумел ульем восторженных голосов. Назаров долго уговаривал накануне руководителя областной делегации, своего давнего патрона Малышенко, хотя бы одну работу выставить в центральной экспозиции, в галерее, где были представлены именитые мастера области.
- Назаров, дружок, у тебя скульптурки , по сути, согласись, какие-то детские, как по исполнению, только не обижайся, так и по характеру, - Малышенко снисходительно по- отечески улыбнулся. Ему было за шестьдесят, но выглядел он моложе, сияя энергией здоровья и самодовольства. - Я из благородства и любви к тебе согласился взять тебя в экспозицию, но разместить могу только, прости, в детскую галерею, - не терпящим возражения тоном объяснил Народный художник.
- Но в письме ведь сказано - десять работ для центральной экспозиции. Вы меня хотите уничтожить, сделать посмешищем перед всеми художниками страны. Я ведь пригласил на выставку своих однокашников по Суриковскому училищу, - запричетал Назаров
- Брось, Назаров, ты хороший мой помощник. Я тобой доволен. Не лезь впереди батьки в пекло. Будь скромней. Не ожидал я от тебя такой гордыни, не ожидал, - Малышенко, театрально выражая свое недовольство, насупил брови.
- Но в каталог выставки мои работы можно было включить? Это же не справедливо, - еще более безнадежным тоном, полным мольбы, произнес Назаров.
- Слушай, не выводи меня из себя. Скажи спасибо, что взяли твою ерунду в Москву. Будешь своим детям и внукам хвастаться, что здесь выставлялся, а в центральных залах или коридоре - истории это уже не важно, - по отечески похлопав Назарова по плечу, завершил разговор Малышенко.
Назаров одиноко сидел на стуле в коридоре среди детских рисунков учеников детских художественных школ и вспоминал, как и он когда-то учился в такой школе и учителя пророчили ему великое будущее…
Редкие посетители забредали в этот уголок ЦДХ. В основном это были родители с детьми да граждане, желающие посетить туалетные комнаты, расположенные рядом. Иногда Назарову приходилось объяснять заблудившимся посетителям, как к ним пройти.
Скульптуры свои после долгих раздумий он все- таки выставил в детском секторе. Он представлял себе, как вернется домой, как будет врать жене о своем успехе, о поклонниках... Назаров давно чувствовал накопившуюся усталость семьи от его постоянных неудач, от отсутствия денег на самое необходимое, от его пьянства, но сделать с собой ничего не мог. Одиночество сдавливало его сердце и возможность вздохнуть полной грудью на мгновения давал лишь алкоголь.
Его жена, без сомнения, была святой женщиной, и терпение ее, казалось, продлится вечно. Но струнки разочарования временами рвались в ее усталом сердце. Назаров знал, что часто вместо покупки вещей для детей, она отдавала деньги на материалы для его художественного творчества.
Неожиданно какой-то надвигающийся гул отвлек Назарова от тяжелых мыслей. Змейка людского потока стала неожиданно приближаться к нему, сверкая вспышками многочисленных камер. «Снова заблудились. Воды, что ли, обпились? Или массовый понос от чрезмерного потребления шампанского на них напал?», - подумал он.
- Выставку нужно начинать, а не завершать детьми, господа. Не хорошо прятать рисунки детишек так далеко от людей, - раздался громовой голос высокого господина лет пятидесяти с оригинальной тростью в правой руке, придающей ему сразу же особую власть над всеми окружающими.
Чуть ли не наступая на пятки, за незнакомцем семенил восторженно пресмыкающейся походкой Малышенко, пытаясь вписаться в шеренгу первого ряда чиновников, сопровождающих важного господина.
- Ну, что ж, посмотрим, как наша смена дает молодые художественные побеги, - незнакомец обращался своими речами к маленькому сутулому господину, одетому в строгий дорогой черный костюм без галстука. Назаров узнал в нем директора ЦДХ Орлова. Остальные с вожделением ловили каждое брошенное слово незнакомца, высказывая всем видом почтение, преданность, обожание и другие атрибуты советского подобострастного отношения к влиятельному человеку, да еще, кажется, из-за рубежа.
- А это что за работы? - неожиданно спросил незнакомец у Орлова, подходя к скульптурам Назарова.
- Я и не знаю. Я формировал основную экспозицию, а детский… - директор стал озираться по сторонам в поисках ответственного помощника.
- Это мои работы, - набравшись смелости, громко сказал Назаров
- Это наш, можно сказать, периферийный художник. Любитель, по сути. Мой помощник - из толпы донесся голос Малышенкова.
- А вы кто? - строго спросил ненакомец, без интереса взглянув на народного художника.
- Я народный художник России Малышенков Федор Федорович, - он, наконец, вырвался в первую шеренгу и гордо встал рядом с мировой знаменитостью, самодовольно позируя перед вспышками фотокамер.
- И вы народный художник считаете, что это самодеятельное творчество?- громовым голосом спросил раздраженно незнакомец.
- Вот именно, ближе к детским поделкам, - не зная, что ответить, пропел лилейным голосом Федор Федорович.
- Вот из-за таких народных художников, как вы, батенька, наше искусство и теряет гениев. Все они уезжают от вас подальше за кордон. Малевич для вас тоже ведь балуется детскими рисунками, - надменно произнес незнакомец.
Орлов тем временем с нескрываемым интересом рассматривал скульптуру «Любовь».
- Потрясающе, - хмыкнул он многозначительно.
- Как вас зовут, сударь? - поинтересовался с теплотой в голосе незнакомец, обращаясь к автору.
-Григорий. Григорий Назаров, - гордо произнес художник. Этой смелой уверенности в себе, без сомнения, способствовали две кружки пива, выпитые незадолго в буфете ЦДХ.
- А меня Эрнс Известный, - по-товарищески дружелюбно и почтительно произнес мэтр.
- Эти работы … - попытался сбивчиво что-то объяснить Назаров.
- Мне ничего не надо объяснять. Я все и так вижу. За вас говорят ваши работы. У вас истинный талант. У вас особый подчерк модернизма. Да на Западе ваши скульптуры уже стояли бы в центральных залах современного искусства в галереях Парижа и Лондона, - восторженно произнес Эрнст, указав на «Любовь».
- Лувр точно бы купил ваши работы, - поторопился добавить с чувством собственного достоинства Орлов, - и… кстати, ЦДХ после окончания выставки сколько сможет, столько приобретет. Денег у нас, к сожалению, не густо… Но такие уникальные произведения - найдем!
- Подожди, Петя, не спеши. У меня право первой руки, да и рука у меня легкая, поэтому я покупаю вот эту вашу работу для своей нью-йоркской экспозиции современного искусства. Леопольд! - из-за спины Известного вырос высокий отлично сложенный мужчина с блокнотом и ручкой в руках.
- Я вас слушаю! - ответил он с готовностью выполнить любое поручение шефа.
- Оплати достойно вот эту «Любовь», - взгляд знаменитости неожиданно перекинулся на другую работу. - Нет, Леопольд, я возьму еще вот эту замечательную композицию «Возмездие» и вот эту скульптурку - девочку-балерину обязательно приобрети. Позвольте с вами господин Назаров на память сфотографироваться. Боюсь, в ближайшее время мало кому эта честь будет так легко предоставлена, - с удовольствием подчеркнул Эрнст Известный.
Все это время Назаров находился как во сне. Подобострастные, комплиментарные речи и лобзания Малышенко. Интервью центральных газет и телевидения, контакты с самыми известными коллекционерами, контракты на монументальные скульптуры в Лондоне и Хабаровске, просьбы на проведение персональных выставок в Вене, Стокгольме и Женеве…
В 11 часов утра Григорий Назаров открыл своим ключом дверь маленькой хрущевской квартиры. Он был изрядно пьян. Пьян от вина, восторга, счастья. Была суббота, вся его большая семья сидела за маленьким столиком на кухне и дружно пила чай. Кроме сына, Назаровых бог наградил двумя дочурками. Маше было шесть лет, а Даше всего три годика. Григорий от нахлынувших на него чувств любви к своим детям не смог сдержать слезу.
- Папа приехал! - первая закричала маленькая Даша и бросилась в его объятия. - Папа, что с тобой?
Ольга с удивлением укоризненно посмотрела на пьяного мужа.
- Где твоя борода, Гриша?
- Она мне не нужна. Гриша умер. Родился великий русский художник Григорий Назаров.
Все это походило на пьяный бред.
Ольга, не реагируя на высокопарную речь супруга, сухо произнесла: - Ты же обещал не напиваться, Гриша! Иди спать, - она почувствовала, что произошло что-то важное, но не хотела вести разговоры при детях да еще в алкогольных парах…
- Нет. Никаких снов. Сегодня же мы покупаем самую большую, самую многокомнатную кооперативную квартиру в нашем городе, новую мастерскую, новый гардероб для всех членов семьи и идем всей семьей в ресторан обедать, - продолжал в своей манере восклицать хозяин семьи.
- Ты, по моему, уже с утра и пообедал и поужинал…- со снисходительной улыбкой ответила жена, - тебе надо спать, Гриша, и подумать, у кого одолжить деньги на квартплату. Кстати, в понедельник последний срок платить за садик - за три месяца уже задолжали.
- Вы что, действительно думаете, что я пьян? Я не пьян, я опьянен успехом. Это разные состояния души. Смотри.
Он достал из кармана измятую газету «Культура», развернул ее и гордо ткнул пальцем на фотографию на первой странице. Здесь красовались в обнимку Григорий Назаров и Эрнст Известный. И огромный заголовок поверху просто кричал - «Великий Эрнст Известный зажег новую звезду Григория Назарова».
Потом Григорий достал свой огромный старый немецкий дорожный чемодан, бесцеремонно поставил его на обеденный стол и с гордостью открыл.
Ольга от неожиданности отшатнулась от стола. Чемодан был наполнен до краев пачками сотенных купюр.
- Что это? - только и вымолвила она
- Это мой звездный час, - серьезно произнес художник.
Наступил февраль 1981года.
Утро 1 февраля в школе было как всегда суматошным. Ученики, как муравьи, рассыпались в упорядоченном хаосе в свои классы.
Учитель истории Борис Иванович вальяжно сидел на стуле в просторном кабинете и ждал, когда все ученики, наконец, соберутся на его урок. Ему было за пятьдесят, но глаза совсем не выдавали усталости прожитых лет. Они постоянно с каким-то вечным озорством улыбались. Ребята замечали, как неравнодушно учитель посматривал на симпатичных старшеклассниц и порой незаслуженно из-за личных предпочтений завышал им оценки.
Прозвище «Хромой» Борис Иванович получил давно, лет пятнадцать назад. Оно передавалось учениками из поколения в поколение. Действительно учитель слегка прихрамывал на правую ногу после автокатастрофы, случившейся в его далекой юности. Борис Ивановича любили его школьные подопечные за природное благородство, самостоятельные суждения, честность и снисходительное отношение к проказам учеников.
Сегодня был особый день. Школа была охвачена невероятными слухами об уходе с работы директора. Говорили даже, что он арестован и находится в тюрьме.
- Актриса! Что-то твоего Миши в школе нет? Папке посылку в тюрьму понес? - язвительно пошутил прыщавый Толик из соседнего класса. Его мама была учительницей, и сынок с удовольствием разносил секреты преподавателей среди учеников.
Алена ничего не ответила. Она ждала появления своих друзей. В школу в этот день пришел только Димка. Он ничего не знал о происшедшем.
Чтобы положить конец грязным сплетням, Актриса набралась смелости и подошла к Борису Ивановичу.
- Правда, что у директора неприятности? - глядя в глаза? в упор спросила девушка.
- Все относительно, Алена. Иногда неприятности - это начало больших приятностей, а иногда большие приятности рождают большие неприятности, - иронично ответил учитель.
- Я серьезно вас спрашиваю. Протасов Миша мой друг...
- Я знаю. Не волнуйся девочка. Правда все равно восторжествует, хотя в этом мире зло на определенных фронтах побеждает добро, но это его временные успехи. Садись на место. Пора начинать урок. Я сам многого в этой жизни уже не понимаю. Не понимаю… - Борис Иванович нервно смял своими большими руками какой-то ненужный листок бумаги и пренебрежительно бросил его в урну.
Алена потерянная села за свою парту.
Иван Степанович Протасов никогда в своей жизни не был в прокуратуре. Последние дни представлялись ему абстрактным жизнесозерцанием, кошмарным сном, который почему-то все никак не прекращался. Верить, что произошедшее - жизненная реальность, Иван Степанович категорически отказывался всем своим существом идеалиста.
Настоящие напасти ворвались в его жизнь ровно неделю назад в понедельник неожиданным звонком из областной прокуратуры. Строгий женский голос властно приказал Протасову явиться к следователю Тимакову в понедельник в десять часов утра и иметь при себе все договора на ремонт школы за последние три года и паспорт.
За десять лет директорства Иван Степанович привык ко всяческим проверкам контрольных органов. Финансовая деятельность школы не оставалась без пристального внимания ГОРОНО, но никаких серьезных замечаний к деятельности народного учителя никогда не было. Директор понимал, что прокуратура - это вам не ГОРОНО. Это то слово, которое звучит устрашающе для любого нормального человека, не имеющего в своем багаже криминального опыта.
«Делать нечего. Надо идти», - думал с волнением Протасов.
Завхоз школы с исконно русской фамилией Дураков, с подобострастной улыбкой вручил ему запрашиваемые прокуратурой документы, аккуратно уложив их в серую картонную папку.