Трудяги моря

Сьер Клабен был вдовцом; его жена, как и он сам, пользовалась высокой репутацией честного человека. Она умерла, прославившись своей неподкупной добродетелью. Если бы баилли нашептал ей на ухо что-нибудь галантное, она бы подала на него в суд перед королем. Если бы святой занимался с ней любовью, она бы рассказала об этом священнику. Эта пара, Сьер и дама Клабен, воплотили в Тортевале идеал английского эпитета «респектабельный». У дамы Клабен была репутация белоснежного лебедя; сьер Клабен был подобен самому горностаю — любое пятно было бы для него смертельным. Он едва ли смог бы взять в руки булавку, не наведя справки о владельце. Он посылал городского глашатая за коробком спичек. Однажды он зашёл в винную лавку на улице Сен-Серван и сказал хозяину:

«Три года назад я завтракал здесь; вы ошиблись в счёте», — и вернул ему тринадцать су. Он был воплощением честности, а слегка сжатые губы свидетельствовали о бдительности. Казалось, он действительно всегда начеку — для чего? Вероятно, для мошенников. Каждый вторник он командовал судном «Дюранда», следовавшим из Гернси в Сен-Мало. Во вторник вечером он прибыл в Сен-Мало, пробыл там два дня, чтобы разгрузить и принять новый груз, и в пятницу утром снова отправился на Гернси. В то время в Сен-Мало была маленькая таверна недалеко от гавани, которая называлась «Jean Auberge». Строительство современных причалов уничтожило этот дом. В этот период море доходило до ворот Сент-Винсент и Динан. Сент-Мерлан и Сент-Серван сообщались друг с другом с помощью крытых повозок и других транспортных средств, которые курсировали взад и вперёд между судами, стоявшими высоко на суше, избегая буёв, якорей и тросов и подвергаясь риску время от времени они ударялись кожаными капюшонами о спущенные реи или об конец стрелы. В промежутках между приливами и отливами кучера гнали своих лошадей по этим пескам, где через шесть часов ветер уже разгонял накатывающиеся волны. Двадцать четыре собаки-поводыря из Сен-Мало, которые в 1770 году растерзали морского офицера, имели обыкновение бродить по этому пляжу. Чрезмерное рвение с их стороны привело к уничтожению стаи. Их ночной лай больше не был слышен между малым и большим Таларом. Сьер Клабен обычно останавливался в гостинице «Жан Оберж». Там находилось французское представительство «Дюранды». Сотрудники таможни и береговой охраны приходили перекусить и выпить в «Jean Auberge». У них были отдельные столики. Сотрудники таможни Биника сочли удобным встретиться там со своими коллегами из Сен-Мало. Капитаны судов тоже приходили сюда, но ели они за другим столом.

Сьер Клабен сидел то за одним, то за другим столом, но предпочитал стол таможенников столу морских капитанов. Ему всегда были рады и за тем, и за другим. Столы были хорошо сервированы. Специально для иностранных моряков подавали необычные напитки. Здесь можно было бы угостить хеладой какого-нибудь модного моряка с Бильбоа. Люди пили там крепкий портер, как в Гринвиче, или брауни-гез, как в Антверпене. Капитаны судов, вернувшиеся из дальних плаваний, и каперы иногда появлялись за столом капитанов, где они обменивались новостями.

«Как дела с сахаром? Эта комиссия взимается только за небольшие партии.

— Коричневые сорта, однако, заканчиваются. Три тысячи мешков ост-индского и пятьсот бочонков сагуа.

— Поверьте мне на слово, противостояние закончится победой Виллеля. — А как насчет индиго? Только семь серонов Гватемалы перешли из рук в руки.

— Нанино-Хулия на дорогах.; симпатичная мастерица из Бретани.

— Два города Ла-Платы снова поссорились.

— В то время как Монте-Видео толстеет, Буэнос-Айрес худеет.

— Было признано необходимым перевезти груз с судна «Реджина-Кели», которое было конфисковано в Кальяо.

— Кокосовые орехи быстро расходятся.

— Стоимость мешков карака оценивается в сто тридцать четыре, а Тринидада — в семьдесят три.

— Оказывается, во время смотра на Марсовом поле люди кричали: «Долой министров!»

— Сырые соленые шкуры Саладерос продаются по шестьдесят франков., а коровы — в сорок восьмом.

— Они уже перешли Балканы?

— При чем тут Дибич?

— Анисовое семя пользуется спросом в Сан-Франциско. Оливковое масло Plagniol пользуется популярностью.

— Сыр Грюйер оптом стоит тридцать два франка за центнер.

— Ну что, Леон XII мертв? и так далее, и тому подобное.

Всё это обсуждалось и комментировалось вслух. За столом, где находились сотрудники таможни и береговой охраны, они разговаривали вполголоса. Вопросы, связанные с полицией и налоговыми сборами на побережье и в портах, на самом деле требуют немного большей конфиденциальности и немного меньшей ясности в разговоре. За столом морских капитанов председательствовал старый капитан крупного судна месье Гертре-Габуро. Месье Гертре-Габуро вряд ли можно было считать человеком; скорее, он был живым барометром. Долгая жизнь на море наделила его удивительной способностью предсказывать погоду. Казалось, он издает указ о том, какой будет погода на завтра. Он чувствовал ветер и, так сказать, держал руку на пульсе приливов. Можно было вообразить, что Он просит облака показать свой язык, то есть, скажем, свои раздвоенные молнии. Он был врачевателем волн, бриза и шквала. Океан был его пациентом.

Он путешествовал по миру, как врач, совершающий визиты, изучая все виды климата в их хорошем и плохом состоянии. Он был глубоко сведущ в патологии смены времён года. Иногда можно было услышать, как он говорит о себе в такой манере: «В 1796 году барометр опустился на три градуса ниже точки бури». Он был моряком из «настоящей любви к морю». Он ненавидел Англию так же сильно, как любил океан. Он тщательно изучал английское морское дело и считал, что обнаружил его слабое место. Он объяснял, чем «Соверен» 1637 года выпуска отличается от «Ройял Уильям» 1670 года выпуска и «Виктори» 1775 года выпуска. Он сравнивал их конструкцию с точки зрения форштевня и квартердеков. Он с сожалением оглядывался на башни на палубе и воронкообразные вершины «Грейт Гарри» 1514 года, вероятно, рассматривая их как удобные укрытия для французских пушечных ядер. В его глазах нации существовали только благодаря своим военно-морским институтам. Он позволил себе несколько странных оборотов речи по этому поводу. Он счёл, что термин «Тринити-Хаус» достаточно точно указывает на Англию. «Северные комиссары» были для него таким же синонимом Шотландии, а «Балластная комиссия» — Ирландии. Он был переполнен морской информацией. Он сам по себе одновременно был и морской азбукой и альманахом, указателем тарифов и отмелей, всё вместе взятое.

Он знал наизусть все маячные сборы, особенно на английском побережье, — один пенни за тонну, если пройти здесь, и один фартинг, если пройти там. Он мог рассказать вам, что маленький маяк, который когда-то сжигал двести галлонов масла, теперь потребляет полторы тысячи. Однажды на борту корабля на него напала опасная болезнь, и считалось, что он умирает. Команда собралась вокруг его гамака, и, несмотря на его стоны и мучения, он обратился к старшему плотнику со словами: «Вам лучше сделать пазы с каждой стороны основных крышек и вставить в них по куску железа, чтобы можно было продеть верхние веревки».

Привычка командовать придавала его лицу властную суровость. Редко случалось, чтобы темы разговоров за столом капитанов и за столом таможенников совпадали. Однако это произошло в первые дни того февраля, к которому нас теперь подводит ход этой истории. Трехмачтовый капитан «Тамаулипаса» Зуэла, прибывший из Чили и снова направляющийся туда, был темой обсуждения за обоими столами. За столом капитанов говорили о грузе судна, а за столом таможенников — о некоторых обстоятельствах, связанных с его недавними действиями. Капитан Зуэла из Копьяпо был отчасти чилийцем, отчасти колумбийцем. Он принял участие в Войне за независимость, действуя по-настоящему независимо, присоединяясь то к Боливару, то к Морильо, в зависимости от того, что он считал нужным. Он обогатился, служа всем сразу. Ни один человек в мире не мог бы быть большим бурбонистом, большим бонапартистом, большим абсолютистом, большим либералом, большим атеистом или более истовым католиком. Он принадлежал к той великой и известной партии, которую можно назвать Прибыльной Партией Халявы. Время от времени он появлялся во Франции с коммерческими рейсами; и, если верить слухам, он охотно брал на борт беглецов любого рода — банкротов или политических беженцев, или бунтовщиков, ему было всё равно, при условии, что они могли заплатить. Его способ взять их на борт был прост.

Беглец ждал в уединённом месте на побережье, и в момент отплытия Зуэла отправлял за ним небольшую лодку. В своём последнем плавании он помог таким образом преступнику, скрывавшемуся от правосудия, по имени Бертон; и в этот раз его заподозрили в том, что он собирался помочь бегству людей, замешанных в деле бидассоа. Полиция была проинформирована и положила на него глаз. Этот период был эпохой бегства. Реставрация во Франции была реакционным движением. Революции порождают добровольные бегства, а реставрации — массовые изгнания. В течение первых семи или восьми лет, последовавших за возвращением Бурбонов, паника была всеобщей — в финансах, промышленности, торговле люди чувствовали, что земля уходит у них из-под ног. В коммерческом мире было много банкротств, в политическом — всеобщее стремление спастись бегством.

Лавалетт обратился в бегство, Лефевр Денуэтт обратился в бегство, Делон обратился в бегство. Специальные трибуналы снова вошли в моду — приговоры штамповались повсеместно, плюс Тритайон. Люди инстинктивно сторонились моста Сомюр, набережной реки Реоль, стены Парижской обсерватории, башни Таврии Авиньонской — мрачных исторических памятников, на которых период реакции оставил свои следы, на которых до сих пор видны следы той окровавленной руки. В Лондоне дело Тислвуда с его последствиями во Франции: в Париже процесс Трогова с его последствиями в Бельгии, Швейцарии и Италии усилил мотивы беспокойства и бегства и дал толчок тому таинственному разгрому, который оставил так много пробелов в социальной системе Франции. в те дни Найти безопасное место — такова была общая забота. Оказаться замешанным в этом деле означало погибнуть. Дух военных трибуналов пережил их учреждение. Приговоры выносились в зависимости от обстоятельств. Люди бежали в Техас, в Скалистые горы, в Перу, в Мексику. Жители Луары, которые тогда были предателями, а теперь считаются патриотами, основали Азильское поле. Беранже в одной из своих песен говорит:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.