Трудяги моря

VIII

Пока месс Летьери был в состоянии выполнять свои обязанности, он командовал «Дюрандой», и у него не было другого лоцмана или капитана, кроме него самого; но, как мы уже говорили, пришло время, когда он был вынужден найти преемника. Для этой цели он выбрал сьера Клабена из Тортеваля, человека молчаливого. На побережье сьер Клабен отличался строгой честностью. Он стал альтер-эго, двойником месса Летьерри. Сьер Клюбен, хотя и походил скорее на нотариуса, чем на моряка, был моряком редкого мастерства. Он обладал всеми талантами, необходимыми для того, чтобы противостоять опасностям любого рода. Он был умелым судоводителем, хитрым и осторожным человеком на борту, быстрым и осмотрительным боцманом, умелым рулевым, опытным лоцманом и смелым капитаном. Он был благоразумен, и иногда его благоразумие доходило до дерзости, что является отличным качеством на море. Его природное предчувствие опасности было смягчено сильным чутьём на то, что возможно в чрезвычайной ситуации. Он был одним из тех моряков, которые готовы идти на риск в той степени, в которой они сами это прекрасно понимают, и которым, как правило, удаётся успешно выйти из любой ситуации. Он обладал всей уверенностью, на которую способен человек, имеющий дело с такой непостоянной стихией, как море. Более того, сьер Клубен был известным пловцом; он принадлежал к той породе людей, которые отдаются на волю волн и могут оставаться в воде столько, сколько им заблагорассудится, — могут стартовать с Гавр-де-Па на Джерси, обогнуть Колетт, проплыть вокруг Эрмитажа и замка Элизабет и вернуться через два часа в отель — точку, с которой он начал. Он приехал из Тортеваля, где, по слухам, часто переплывал столь страшный проход от скал Хануэй до мыса Пленмон. Одним из обстоятельств, которое рекомендовало сьера Клубена мессу Летьерри больше, чем что-либо другое, было то, что он правильно оценил характер Рантена. Он указал Летьерри на нечестность этого человека и сказал: «Рантен тебя ограбит».

Его предсказание подтвердилось. Не раз — правда, в делах не очень важных — мессир Летьерри проявлял свою всегдашнюю скрупулезную честность и свободно беседовал с ним о своих делах. Месс Летьери любил повторять: «Человек с чистой совестью ожидает, что к нему будут относиться с полным доверием».

IX

Месс Летьери, ради собственного удобства, всегда носил морскую одежду и предпочитал лёгкой куртке брезентовый бушлат. Дерюшетт иногда досадовала на эту странность. Нет ничего прекраснее надутой красавицы. Она смеялась и бранилась.

«Мой дорогой папа, — говорила она, — как он пахнет смолой!» — и легонько хлопала его по широким плечам. Этот старый добрый моряк собрал о своих путешествиях много удивительных историй. На Мадагаскаре он видел птичьи перья, трех из которых хватило бы на крышу дома. В Индии он видел полевой щавель, стебли которого достигали девяти дюймов в высоту. В Новой Голландии он видел стада индеек и гусей, которых водила и охраняла птица, похожая на стадо пастушьих собак; эту птицу называли агами. Он побывал на кладбищах слонов. В Африке он столкнулся с гориллами, ужасным видом человекообразных обезьян. Он знал повадки всего обезьяньего племени, от дикой обезьяны с собачьей мордой, которую он называл Макако-Браво, до воющей обезьяны или Макако-Барбадо. В Чили он видел, как обезьяна в мешке вызвала сочувствие у охотника, показав своего детёныша. В Калифорнии он видел, как на землю упал полый ствол дерева, такой огромный, что человек верхом на лошади мог бы проехать в нем сотню шагов. В Марокко он видел, как мозабиты и биссскри сражались матраками и железными прутьями — биссскри, потому что их называли келбами, что означает «собаки»; и мозабиты, потому что с ними обращались как с хамси, что означает «люди пятой секты». В Китае он видел, как пирата Чан-Тхонг-Куан-Ларх-Куои разрубили на куски за то, что он убил главу деревни. В Ту-Дан-Мот он видел, как лев унёс старую женщину с открытой рыночной площади. Он присутствовал при прибытии Великого Змея, привезенного из Кантона в Сайгон, чтобы отпраздновать в пагоде Чоллен праздник Куан-Нам, богини мореплавателей. Он видел великого Куан-Су среди племени Мои.

В Рио-де-Жанейро он видел, как бразильские дамы по вечерам втыкали в волосы маленькие газовые шарики, в каждом из которых было по красивому светлячку, и все это образовывало головной убор из маленьких мерцающих огоньков. В Парагвае он сражался с полчищами огромных муравьёв и пауков, больших и пушистых, как голова младенца, они передвигались на своих длинных ногах в треть ярда и нападали на людей, укалывая их своими щетинками, острыми, как стрелы, и причиняющими болезненные ощущения и оставляя кровавые волдыри. На реке Аринос, притоке Токантинса, в девственных лесах к северу от Диамантины, он установил существование мифических людей в форме летучих мышей, мурчилаго, или людей, которые рождаются с белыми волосами и красными глазами, которые живут в тенистых уединённых лесах, спят днём, бодрствуют ночью, ловя рыбу и охотясь в темноте, где видят каждый куст лучше, чем при свете луны. Он рассказал, как однажды в лагере экспедиции, в которой он участвовал, недалеко от Бейрута, из палатки был украден дождемер, принадлежавший одному из участников экспедиции. Волшебник, одетый только в две или три полоски кожи и выглядевший так, словно на нем не было ничего, кроме подтяжек, затрубил в колокольчик на конце рога с такой силой, что гиена в конце концов откликнулась на призыв и вернула пропавший инструмент. Вором на самом деле была гиена.

Эти правдивые истории сильно походили на вымысел, но они забавляли Дерюшетту. Пупе, или «кукла» Дюранды, как жители Нормандских островов называют фигурку на носу корабля, была связующим звеном между судном и племянницей Летьерри. На Нормандских островах носовую часть корабля, грубо вырезанную деревянную статую, называют Пупи. Отсюда и местная поговорка, означающая «плыть под парусом». Месс Летьери особенно ценил пышку из Дюранды. Он поручил мастеру сделать её похожей на рулет. Это выглядело как грубая попытка вырезать лицо топором или как неуклюжее бревно, изо всех сил старающееся походить на девушку.

Эта бесформенная глыба произвела огромное впечатление на воображение месса Летьерри. Он смотрел на неё почти с суеверным восхищением. Его вера в неё была безгранична. Он смог обнаружить в ней поразительное сходство с Дерюшеттой. Таким образом, догма похожа на истину, а идол — на божество. У месса Летьери было два больших праздника в неделю: один — во вторник, другой — в пятницу. Его первой радостью было увидеть, как «Дюранда» поднимает якорь, а второй — как она снова входит в порт. Тогда он облокачивался на подоконник, созерцая свою работу, и был счастлив. По пятницам появление мессера Летьери у его окна служило сигналом. Когда люди, проходившие мимо «Храбрецов», видели, как он раскуривает трубку, они восклицали: «Ага! пароход уже виден».

Один клуб дыма следовал за другим. «Дюранда», войдя в порт, привязывала свой трос к огромному железному кольцу под окном месс Летьери и закрепляла его в подвале дома. В эти ночи Летьерри крепко спал в своём гамаке, ощущая умиротворяющее присутствие Дерюшетты, спящей в своей комнате рядом с ним, и «Дюранды», пришвартованной напротив. Причал «Дюранды» находился недалеко от большого портового колокола. Отсюда начиналась небольшая полоска набережной перед входом в «Храбрецов». Набережная, поселок Браве и его дом, сад, аллеи, окаймлённые бордюрами, и даже большей части окружающих домов больше не существуют. Спрос на гернсейский гранит распространился и на них. Вся эта часть города теперь занята мастерскими каменотесов.

X

Дерюшетта приблизилась к своему совершеннолетию, но все ещё не была замужем. Месс Летьери, воспитавший её так, чтобы у неё были белые руки, также спитал её несколько привередливой. У такого воспитания есть свои недостатки, но сам Летьери в жизни был ещё более привередливым. Он хотел бы обеспечить одновременно обоих своих кумиров; найти в проводнике и спутнике жизни командира и для себя и капитана для судна. Что такое муж, как не кормчий в супружеском путешествии? Почему бы тогда не назначить одного и того же проводника для судна и для девушки? В делах домашнего хозяйства есть свои приливы и отливы, и тот, кто умеет управлять барком, должен знать, как направлять судьбу женщины, поскольку и та, и другой подвержены влиянию Луны и ветра. Сьер Клубен, будучи всего на пятнадцать лет моложе Летьерри, был бы лишь временным капитаном «Дюранда». Необходимо было найти молодого капитана, постоянного капитана, настоящего преемника основателя, изобретателя и создателя парохода «Большой Канал». Капитан «Дюранды», который соответствовал бы его идеалу, уже был бы почти зятем в глазах Летьерри. Почему бы не сделать его зятем в двойном смысле этого слова? Идея ему понравилась. Муж из отряда Дерюшетты преследовал его в мечтах.

Его идеалом был сильный моряк, загорелый от непогоды, морской спортсмен. Однако это не совсем соответствовало идеалу Дерюшетта. Её сны, если их вообще можно было назвать снами, носили более неземной характер. Дядя и племянница, во всяком случае, согласились не торопиться с решением этих проблем. Когда Дерюшетту начали рассматривать как возможную наследницу, появилась толпа поклонников. Внимание в таких обстоятельствах, как правило, многого не стоит. Месс Летьери чувствовал это. Он часто повторял старую французскую пословицу: «Девушка из золота, а жених из меди». Он вежливо проводил искателей счастья до двери. Он был готов ждать, и Дерюшетта тоже. Пожалуй, странным фактом было то, что он не питал особой симпатии к местной аристократии. В этом отношении месс Летьери показал себя не совсем англичанином. Трудно поверить, что он даже отказался от Дерюшетта Гандуэля из Джерси и Багне Николина из Сарка. Люди были достаточно смелы, чтобы утверждать, хотя мы сомневаемся, что это было возможно, что он даже отклонил предложения члена семьи Эду, которая, очевидно, вёл свое происхождение от Эдуарда Исповедника.

XI

У месса Летьерри был недостаток, и серьёзный. Он терпеть не мог священников, хотя и не как отдельных людей, а как организацию. Прочитав однажды — при том, что он не любил читать — в одном произведении Вольтера — до того он даже Вольтера не читал — замечание о том, что у священников «есть что-то кошачье в натуре», он отложил книгу, и было слышно, как он пробормотал: «Тогда, я полагаю, во мне есть что-то собачье и следовательно, со святошами мне не по пути!» Следует помнить, что священники — лютеране и кальвинисты, а также католики — энергично боролись с новой «дьявольской лодкой» и преследовали её изобретателя. Быть своего рода революционером в искусстве мореплавания, привнести дух прогресса в Нормандский архипелаг, нарушить покой бедного маленького острова Гернси новым изобретением — всё это, как мы не скрывали от читателя, было в их глазах отвратительной и заслуживающей осуждения заморочью. Они не преминули сразу громко осудить это. Не следует забывать, что сейчас мы говорим о духовенстве Гернси ушедшего поколения, сильно отличающемся от нынешнего, которое почти во всех местных местах отправления культа проявляет похвальную симпатию к прогрессу.

Они ставили Летьерри в неловкое положение сотнями способов; против него были использованы все средства борьбы, какие только можно найти в проповедях и ектиньях. Ненавидимый церковниками, он, естественно, в свою очередь стал испытывать к ним отвращение. Их ненависть была смягчающим обстоятельством, которое следовало принимать во внимание при вынесении ему приговора. Но следует признать, что его неприязнь к священникам была в какой-то степени заложена в самой его натуре. Вряд ли им было обязательно ненавидеть его, чтобы внушить ему отвращение. По его словам, он держался среди них, как собака среди кошек. Он испытывал к ним антипатию не только по разнице мировоззрений, но и по тому, что труднее поддается анализу, — по своим инстинктам. Он чувствовал их тайные когти и показывал им зубы; иногда, надо признаться, несколько невпопад и не вовремя. Было бы ошибкой не делать различий: неприязнь в массе — это предрассудок. Добрый савойский священник не снискал бы благосклонности в его глазах.

Не уверен, что Летьерри вообще мог вообразить достойного священника. Его философия заходила так далеко, что здравый смысл иногда покидал его. Существует такая вещь, как нетерпимость толерантных, а также жестокость умеренных. Но Летьерри был по натуре слишком добродушен, чтобы быть ярым ненавистником. Он не столько нападал, сколько избегал. Он держал представителей церкви на расстоянии. Он терпел зло от их рук, но ограничивался тем, что не желал им ничего хорошего. На самом деле, разница между его неприязнью и их неприязнью заключалась в том, что они испытывали враждебность, в то время как он испытывал только сильную антипатию и отвращение. Каким бы маленьким ни был остров Гернси, на нём, к сожалению, много места для религиозных распрей; если говорить в целом, то здесь есть католическая вера и протестантская вера; у каждой формы отправления культа есть свой храм или часовня. В Германии, в Гейдельберге, например, люди не столь разборчивы; они делят церковь надвое, одна половина принадлежит Святому Петру, другая половина — Кальвину, и между ними есть перегородка, предотвращающая религиозные разногласия, заканчивающиеся кулачными боями. Доли равны: у католиков три алтаря, у гугенотов три алтаря. Поскольку службы проходят в одно и то же время, один колокол созывает обе конфессии на молитву; по сути, он звонит как по Богу, так и по сатане, в зависимости от того, как каждая из сторон считает нужным это расценивать. Нет ничего проще.

Я полагаю, что флегматичный характер немцев благоприятствует такому своеобразному устройству, но на Гернси у каждой религии есть свое собственное местожительство; есть православный приход и еретический приход; человек может выбирать. Месс Летьерри выбрал «ни то, ни другое». Этот моряк, рабочий, философ и мелкий торговец, хотя и был простым человеком с виду, в глубине души отнюдь не был простаком. У него были свои мнения и предубеждения. Что касается священников, то тут он был непреклонен; он мог бы участвовать в ристалище вместе с Монлозье. Иногда он позволял себе довольно непочтительные шутки на эту тему. По этому поводу у него были некоторые странные выражения, свойственные ему самому, но достаточно многозначительные. Исповедь он называл «чистилкой совести». То немногое, что он знал — кое — что из прочитанного в перерывах между шквалами на море, — не помешало ему допускать орфографические ошибки. Он также допускал ошибки в произношении, некоторые из которых, однако, придавали его словам двойной смысл, что можно было заподозрить в коварном умысле.

После того, как в результате битвы при Ватерлоо был заключен мир между Францией Людовика XVIII. и Англией Веллингтона, мессир Летьерри, как было слышно, сказал: «Мы являемся сторонниками союза между двумя лагерями». Однажды он написал «папэти» для «папауте». Мы не думаем, что эти каламбуры были преднамеренными. Хотя он был ярым антипапистом, это обстоятельство отнюдь не способствовало примирению англиканцев. Протестантские настоятели любили его не больше, чем католические кюре. Провозглашение величайших догматов не помешало его анти-теологическому настрою вырваться наружу. Случай, например, однажды привёл его послушать проповедь преподобного Жакмена Эроде о вечной каре — великолепную речь, от начала до конца наполненную священными текстами, доказывающими вечную боль, мучения, погибель, неумолимые муки, бесконечными сожжениями, неугасимыми проклятиями, гневом Всемогущего, небесной яростью, божественным возмездием и другими неоспоримыми реалиями — было слышно, как он сказал, выходя из дома среди верной паствы: «Видите ли, у меня есть собственное странное мнение на этот счет; мне легче представить себе Бога, как милосердное существо».

Эта атеистическая закваска, несомненно, появилась благодаря его пребыванию во Франции. Хотя он был чистокровным уроженцем Гернси, на острове его называли «французом», но главным образом из-за его «неподобающей» манеры говорить. На самом деле он не скрывал правды от самого себя. Он был пропитан идеями, противоречащими устоявшимся институтам. Его упорство в создании «Дьявольской Лодки» доказало это. Он часто говорил: «Меня вскормил 89—й год — плохая кормилица для многих!». Это были не единственные его проступки. Во Франции «соблюдать приличия», в Англии «быть респектабельным» — главное условие спокойной жизни. Быть респектабельным означает соблюдать множество мелких правил, от строгого соблюдения воскресного дня до аккуратного завязывания галстука.

«Вести себя так, чтобы никто не мог указать на тебя пальцем» — таков ужасный социальный закон толпы. Когда на тебя указывают пальцем, это почти то же самое, что предать анафеме. Маленькие городки, всегда являющиеся рассадниками сплетен, отличаются той изолированной злобой, которая подобна страшному проклятию Церкви, увиденному не с того конца телескопа. Самые смелые боятся этого испытания. Они готовы противостоять буре, пушечному залпу, но сжимаются от взгляда «миссис» Гранди.

Месс Летьерри был скорее упрям, чем логичен, но под давлением даже его упрямство уступало. Он добавил, используя еще одно из своих выражений, в высшей степени наводящее на мысль о скрытых компромиссах, в которых не всегда приятно признаваться, «немного воды в вино». Он держался в стороне от духовенства, но не закрывал перед ним дверь. В официальных случаях и во время обычных пастырских визитов он с достаточной любезностью принимал как лютеранского настоятеля, так и папистского капеллана. Он даже, хотя и через определенные промежутки времени, сопровождал Дерюшетту в англиканскую приходскую церковь, куда сама Дерюшетта, как мы уже говорили, ходила только по четырём самым большим праздникам в году. В целом, эти маленькие уступки, которые всегда причиняли ему боль, раздражали его; и они не только не расположили его к церковникам, но только усилили его внутреннее неискоренимое отвращение к ним. Он компенсировал это ещё большим количеством насмешек. В его натуре, в целом лишённой мстительности, не было ничего жестокого, кроме этого. Однако изменить его было невозможно. На самом деле, это было заложено в самом его характере, и он был не в силах контролировать это.

Ему были неприятны все священники или служители культа подряд. Ему не хватало прежнего революционного благоговения. Он не делал различий между одной формой богослужения и другой. Он не оценил по достоинству этот великий шаг в развитии идей — отрицание реального присутствия. Его близорукость в этих вопросах даже помешала ему увидеть какую-либо существенную разницу между министром и аббатом. Преподобный доктор и преподобный отец были для него почти одним и тем же. Он часто говорил: «Уэсли мне по вкусу не больше, чем Лойола». Когда он видел преподобного пастора, прогуливающегося со своей женой, он оборачивался, чтобы посмотреть на них, и бормотал: «женатый священник», — таким тоном, который подчеркивал всю абсурдность этих слов для французов того времени. Он часто рассказывал, как во время своего последнего путешествия в Англию он видел «епископессу» Лондона. Его неприязнь к бракам такого рода доходила почти до отвращения.

«Мантия и облачение плохо сочетаются», — говаривал он. Жреческая функция была для него чем-то вроде особого пола. Для него было бы естественно сказать: «Ни мужчина, ни женщина, а всего лишь священник»; «курица — не птица — приор не человек!» и у него хватило дурного вкуса применить к англиканскому и римско-католическому духовенству одни и те же презрительные эпитеты. Он смешал две сутаны в одной и той же фразеологии. Он не потрудился изменить в пользу католиков или лютеран, или кем бы они ни были, обороты речи, распространенные среди военных того периода. Он сказал Дерюшетте: «Выходи за кого хочешь, только не за святошу».

XII

Месс Летьери запомнил сказанное слово, а Дерюшетта вскоре забыла его. В этом было ещё одно различие между дядей и племянницей. Воспитанная особым образом, о котором уже говорилось, Дерюшетта была не слишком приучена к ответственности. Недостаточно серьёзное образование таит в себе скрытую опасность, на которой нельзя слишком настаивать. Возможно, неразумно пытаться сделать ребёнка счастливым слишком рано. Пока она была счастлива, Дерюшетта считала, что всё в порядке. Она также знала, что её дяде всегда приятно видеть её довольной. Присущее ей религиозное чувство удовлетворялось посещением приходской церкви четыре раза в год. Мы видели её в рождественском наряде. О жизни она ничего не знала. У неё был характер, который в один прекрасный день мог привести к страстной любви. А пока она была довольна. Время от времени она пела, время от времени болтала, наслаждалась временем, пока оно проходило, выполняла какие-то мелкие обязанности и снова уходила, и во всём была очаровательна. Добавьте ко всему этому английскую свободу, которой она наслаждалась. В Англии даже младенцы ходят одни, девочки сами себе хозяйки, а в подростковом возрасте почти нет ограничений.

Таковы различия в манерах. Сколько из этих свободных девушек впоследствии становятся рабынями? Я использую это слово в его наименее одиозном значении; я имею в виду, что они свободны в развитии своей натуры, но рабы долга. Каждое утро Дерюшетта просыпалась, почти не думая о своих вчерашних поступках. Её бы очень расстроило, если бы ей пришлось отчитываться о том, как она провела время на прошлой неделе. Всё это, однако, не мешало ей переживать часы странного беспокойства; временами казалось, что какая-то тёмная туча заслоняет сияние её радости. Неужели эти лазурные глубины подвержены таким теням? Но подобные облака вскоре рассеивались. Она быстро стряхнула с себя это настроение весёлым смехом, не понимая ни того, почему ей было грустно, ни того, почему к ней вернулась прежняя безмятежность. Она всегда была увлечена игрой. В детстве ей доставляло удовольствие дразнить прохожих. Она подшучивала над мальчиками. Если бы сам дьявол проходил мимо, она вряд ли избавила бы его от какой-нибудь хитроумной выходки. Она была хорошенькой и невинной; и она могла злоупотребить иммунитетом, предоставляемым таким качествам. Она была готова к этому с улыбкой, как кошка — к удару когтей. Тем хуже для жертвы её царапин. Она больше не обращала на них внимания. Вчерашний день для неё не существовал. Она жила сегодняшним днём в полной мере. Вот это значит, когда на твою долю выпадает слишком много счастья! С появлением Дрюшетты впечатления исчезали, как растаявший снег.

Книга IV

«ВОЛЫНКА»