Увлекательные похождения в челдониях

Время шло к вечерней трапезе. Повёл мурзу подальше от любопытных глаз в свой богатый шатёр. Проникся нежданным интересом к нему, ожидая нового сказа. Хоть незваный гость и татарин, но не часто такого встретишь. Слушать – не говорить. Можно стерпеть. И думать не мешает. А думать есть о чём…

Потчевал Ермак:

– Ты нынче нашему богу подвластен. Забудь заветы Корана. Кумыс в заводе не держим. Пей всласть, что бог послал – вино заморское. Вкушай вяленую кабанятину. Бог наш добрый, токмо насчёт жён поскупился. Да мы недостачу на воле наше казачьей восполняем, – хмыкнул Ермак и продолжил. – Давеча царёвы слуги полонённу басурманску княжну сплавляли в верха. Пограбил маленько и княжну приглядел. Довелось ей погостевать у меня вволю. Любы стали ей и казачки мои. По сию пору кочует по шалашам. Шалашовкой прозвали…

Икнул мурза, но смолчал. Потом, обретя дар речи, ответил:

– О скоромных яствах верно молвил, Ермак. Ныне я во христовой вере, не гнушаюсь запретным харамом. С раннего утра во рту крохи не держал.

И жадно принялся за еду.

* * *

Разбухший огненно-рыжий шар, теснимый розовой ватой облаков, отражался в темнеющей реке и клонился к горизонту. Он вот-вот зашипит, как горящая головня, брошенная в воду. По другую сторону небосвода уже грудились и темнели свинцовые тучи. С нарастающей силой налетали вихри жгучего ветра и нестерпимо горячего песка раскалённой приволжской степи. Суслики, что целыми днями стояли столбиками у своих норок, вдруг засуетились и попрятались в них.

Песок набивался в уши и скрипел на зубах потревоженных казаков, спешивших к своим убогим шатрам и шалашам. Добротный атаманский шатёр и тот дрожал от порывов ветра. Во внезапно наступившей в предчувствии разгула стихии звенящей тишине слегка погрохатывал ещё не близкий гром. Тёмное небо над степью озарялось всполохами далёких молний.

Первый настоящий гром прогремел за шатром Ермаковым. Ещё робкие, долгожданные струи небесные омыли его. Ермак с мурзой, помолившись, перекусили, изысканной атаманской снедью, да винами заморскими из разных бурдюков. Удобно уселись на мягком ковре, готовясь к долгому сказанию и слушанью.

Ветер стих. Дождь делался сильнее и гуще, пока не хлынул сплошным потоком. Он без разбора нещадно лупцевал по шатрам атаманов и убежищам прочих казаков. Громы и молнии крепчали и близились. Сотрясали всё вокруг и освещали на миг испуганную природу. А с нею перепуганных и беспомощных в своих жалких укрытиях казачков. Те лишь крестились и шептали молитвы, какие помнили. Сквозь шум дождя до атаманского шатра доносились испуганные вскрикивания «Господи помилуй!»

Мурза молчал и всем своим сжавшимся телом не выражал храбрости духа. При громких раскатах грома вздрагивал и бормотал: «Ай! Ай! Уймись шайтан треклятый! Сохрани бог!»

Ермак посмеивался, подливая в чарки крепкого вина.

– Гроза – милость божья.Казачки мои смелы токмо в кровавом бою, рубить и терзать твово брата басурмана и прочих нехристей, однакож пред силой небесною лишь твари дрожащие.

Тем временем гроза усиливалась, а внутри шатра давешнее напряжение снизилось. Гроза будет грохотать и сверкает, покуда ей не надоест; успокоится и поползёт дальше. А пока продолжала пугать ермаковских казачков и прерывать мурзу на полуслове.

Глава 2

в которой татарский мурза правдиво рассказывает о своих приключениях в Сибири

* * *

Гроза разгулялась в полную силу. Частые всполохи молний сопровождались близкими раскатами грома. На мгновения освещали нутро шатра и дрожащий от грома ночной светильник. Вдруг, шум чуть стихающего ливня прервал особенно сильный и продолжительный раскат грома. Перед тем, почти в одно время, под светом небывало яркой молнии засветилось, заблестело шатровое убранство. Даже Ермак содрогнулся могучим телом, а мурза, распластавшись, плюхнул плоским лицом в мохнатый ковёр.

Так длилось не долго. Постепенно гроза усмирялась. Молнии сверкали не так ярко, а гром делался тише. Это уже не мешало мурзе Тимеру начать свой неспешный рассказ, а лишь придало ему драматическую остроту.

Стихия природы вторила сильным сомнениям Ермака. Думай казак, решай! На карту поставлено много. Риски велики и соблазны не малые.

Мурза стал рассказывать Ермаку удивительную историю о своих странствиях и о поисках чудодейственной шали. Тот начинал слушать его с нескрываемым любопытством и живым интересом к неведомым ему местам. Но иногда взгляд упирался в одну точку на внутренней поверхности шатра, и он погружался в свои думы.

– Внемли, Ермачко, речам моим, коль аще сумления гложут.

И начал свой долгий рассказ:

«Как поминал доселе, добрался плывучем караваном до моря-Каспия. Одолел без штормовых невзгод и перебрался на караван верблюжий. Двинулся дале по проторенной большой «шёлковой дороге», аки прозывают сей путь.

Долго ли кратко – через раз, два, три.., кажись, дён десять пути – миновали аулы и кишлаки, грады малые и грады поболе. Кой-какие базары были. Помалу наш товар на заморский меняли. Стезёй пыльной и знойной, с торговлей попутной, меж других караванов – достигли, хошь не скоро, каменна града Самарканда. Стали большим привалом опочивать в караван-сарае.

Чуден град Самарканд! Ай, дивны в оном медресе да мечети!

Град сей зело велик, сплошь покрыт без окон да из глины избами, да заборами с ходами узкими. Где шире, там арыки вырыты, да зело вонючи. Дожди редки в сею пору, арыки помоями полнятся. Кабы не зловонность сия, не было б места краше. Базары богаты, было чем отовариться. Там и сям чайханы прохладные в местах мало-мальски тенистых. Торговали в сих краях и живым товаром – молодцами крепкими и девками красными. Девки да бабы вовсе нагие, чуть прикрытые по низ животов. Будь я в прежней вере, ладных баб себе бы набрал. Одна дивно красна была! Ай, ай! Очи черны, ланиты румяны, ягодицы белы! Коих купить надумали, щупали мужики в разных дивных да укромных местах… Да мы не по сей части были».

Любопытно стало Ермаку. Слушал, не прерывая.

Помолчал мурза недолго, вспоминая самые яркие, волнующие его мужскую душу и тело моменты. Даже суровый Ермак ухмыльнулся.

«…Покинули сей славный град. День за днём, вёрст по полсотни двигались по степям да пустыням, от одного оазиса к иному, покуда не достигли страны Кашгарии.

Путь лежал меж градами большими и малыми, дай бог памяти, да не упомнил прозвания. Племена в сих краях воинственны, враждуют меж собой, служат разным богам. Братья мои по крови, мусульмане, часто воюют с тибетскими да монгольскими буддистами, с иными идолам поклонниками. Проникли и христиане да кой-где закрепились.

В сей сумятице, случалось, доставалось и нашим караванам купеческим, да, хвала всевышнему – нам и прочим было чем оборониться. Сказывали, ране Кашгария де процветала и богатела, да войны религиозные, распри кровавые вскорости привели в упадок, коему и я был свидетель. Торговали мало, и мы не задержались.

На исходе третьего месяца перешли рубежи с Китай-страной и вошли в град Хами. Град обширный, да почитай сплошь тенистый сад – чудный оазис средь степей и пустынь. Под густою листвою ив плакучих, тополей, шелковичных и иных дивных дерев – под зеленым шатром лепились мелки домишки из сырого кирпича, в коих жизнь текла в покое и мире.

Люди, исконные, коих осталось не мало, там всё боле идолопоклонники и вещают особым языком. Землепашеством живы. Еды и питья изобилие. Хлеб торгуют странникам прохожим.

Сказывали иные купцы, правду ли нет – гостям чужеродным завсегда зело рады. Бабам де приказ дают сполнять желания и прихоти. Сами покинут их, якобы по делу, и дён два-три в избы не ходят. А гости, что пожелают, то и творят с бабами. Да бабы те красны и веселы, приохотились себя и гостей потешить. Самому спытать не довелось – не до сего было…»

– Ты про Сибирию сказывай, в кою путь мне сулишь.

– Погоди мало, сему свой срок, – сказал и продолжил рассказ.

«Тяжко захворали два мои человека – заразы кругом зело много и от жару зело множится. Целебные снадобья не пособляли. Караван возрос, да рук не довольно стало. Потребно подмогу искать. Прослышал о торговле рабами. Сыскал дом с живым товаром.

Купил не зело дорого раба пригожего. Бады-Сагааном звали, с севера из страны Тубы. Владатель рабов много просил, да я сторговался. Страна Туба бывшая ордынская. Орды многие лета не стало. Рабство не единожды отменяли. Да обычаи кое-где блюлись – больно велика охота сработать лёгкий куш, живым товаром торгуючи.

Посредством толмача сказывал Бады о сей стране. Вскорости он мало-помалу по-нашему кумекать стал.

Сказывал о богатом мягкой рухлядью крае – горностай белоснежный, куница, рысь, соболь. Захаживал в оную страну и чудо-соболь, от ярко черного до золотистого цвета, коего кличут баргузинским с северного моря Байгал. Сказывал, мол, обитают в сих краях особы ламы с Тибета. Много мудростей и тайн ведают, да не всем открывают. Ему, охотнику дикому, не довелось изведать. И добавил: идти в сей край надобно на северо-восток из места, в коем мы теперича. Жилья де и вмале не встретишь, токмо кочевья и стойбища».

Загорелись глаза Ермака.

– Мягкой рухляди не малое число?

– И то верно – не малое.

«Меня, грешным делом, любопытство обуяло и мягкой рухлядью прельстило. Ночь вовсе очей не сомкнул, ворочался, думавши. Решил, по сему и быть и перекроить наново планы мои. Всякий предполагает, однако бог располагает».

– Сие и есть Сибирия? – спросил Ермак.

– Почитай, още далече станет.

* * *

На том прервался мурза ненадолго дух перевести. Дождь за шатром затих, лишь лёгкий шелест стекавших по шатру струй нарушал тишину шедшей к концу ночи. Тихо стало в лагере Ермака. Перепуганные грозой казаки – и те обрели предутренний покой. Лишь нарушали его богатырским храпом.

Ничто впредь не прерывало плавную, чуть нараспев, речь мурзы. Разомлел он от вина сладкого и кушанья жирного, но держался и продолжал:

«Поутру порушил караван. Большу часть с товарами заморскими, с здравыми и хворыми провожатыми повернул взад. Велел идти тем же путём на Русь-матушку. Сам со товарищи дале путь держал. Оставил при себе пол дюжины самых верных и крепких человеков с рабом, купленным, да с сыном моим, Киримом. Крепче вооружился добрыми ружьишками. Запасов съестных взяли не шибко много – муки мешок, соли да по мелочи – кормиться будем ловом дичи и рыбой. Водителем стал новый слуга – дорогу к отчизне он запечатлел, когда в рабство гнали. Прикупили коней, в пешей ходьбе правды нет.

Дале на восход пролегла страна Китай. Також к восходу, да ближе к северу – страна Монголия. За сей още к северу – неведома страна Туба. К оной надобно и путь держать. Помолились господу нашему Иисусу Христу да Аллаху – и в путь дальний.

Сперва шли степями пустынными с пожухшим к скорой осени разнотравьем. Наперёд ужо зримей явились отроги гор Алтайских. Свежей травы коням мало. Вскорости вступили в среднегорье. Воздух делался свежее, трава зеленее».

Мурза встрепенулся, словно стряхивая с себя такой желанный, но недоступный сон. От вина крепкого, вкусного и вольного, разомлел малость.

– Пошто жмёшься, мурза? Выдь наружу, слей напрягу – полегчает.

Протёр тот ладонью глаза, вышел по спешной нужде, глотнул свежего от прошедшей грозы воздуха, вернулся и продолжил:

«Идти до страны Тубы потребно, почитай, тыщу вёрст, путями промеж гор да тропами.

Дня два шли плоскими долинами с болотами и озёрами. Много в сих краях ведомых зверей: лисы, волки, косули, козы дикие, зайцы. Охотничали не мало – Бады умельцем великим проявился.

Вошли в невысок хребет – отроги алтайского камени. Дён пару дюжин шли. Своротили к восходу и вышли к великой гряде каменной. Пересекли оную, идучи к северу, и открылись дали дальние страны Тубы.

Ух! Дивна даль сия!»

* * *

Затих мурза, вспомнив минувшие долгие странствия и предстоящие, не менее долгие. Но продолжал:

«Воспрянул водитель наш. Почуял отчизну, по коей долго тосковал. Дошли вскорости до речки Чаа-Холь, впадавшую в реку, зело велику – Улуг-Хем1[1]. Стали на большой привал.

Осень в разгар вошла. Степи вовсе пожелтели, травы увяли, ночными морозцами тронуты. За Улуг-Хемом даль широкая гор Саянских. Вершины, дальние и ближние, вовсе побелели, оснежились.

Да дела наши сами обернулись и сладились. Вовсе близ от постоя оказался вертеп невелик, дира в камени, при коей обитали ламы тибетские. В вертепе зело малый молельный храм буддистский. По обе стороны от входа выбиты два каменных болвана мужеска полу, стоящие при саблех. За оными иные болваны, стоячие и сидячие. Молельный барабан и древние письмена в коробах…»

– Да где ж твоя Сибирия? – не выдержал Ермак. – Доколе ждать?

– Не гневися атаман. На ейном южном рубеже оказалися.

Строгий читатель в праве усомниться в правдивости занятных рассказах мурзы. Что он обо всём напридумывал? Трудно сказать – так ли это. Однако можно возразить. Эту пещеру мы ещё увидим лет через сто, даже больше. Тогда сможем разглядеть её подробнее и узнаем, что станет с ней.

* * *

«Бады свёл нас с ламами, коих было числом двое. На наречии евойном втолковал, кои мы и пошто сюда явилися. Уверовав в намеренья наши добрые, прониклись ламы доверием.

Поведали нам, де по Урянхаю – так сей край още кличут – и степной Тубе буддийские монастыри ныне строят не малым числом. Уйдут рано ли поздно в сии храмы они, ибо в их краях тревожно стало. Чаа-хольская пещера-вертеп буде не потребна им. Дале поведал лама иную историю.

Ламы по-нашему не вещали. Их речения нам водитель толковал. Сказываю, как упомнил:

«Были с нами още двое лам, один – наипервейший и наимудрейший. Такую силу мы не имаем. Проведал оный, де в дальней стране Бурятии стал насаждаться буддизм тибетский, да с немалыми препонами. Крепко в Бурятии шаманство дикое и зело противилось новой вере. Кличут сих шаманов шайтанщиками. Порешил главный лама великий подвиг свершить для скрепления истинной веры в северной стране. Отправился с иным ламой в путь неблизкий, в страну дальнюю. Бог в оном подвиге подмогой стал. Путь держали на север Бурятии, в коей правило шаманство. К священной шаманской горе Асектамур – по ихнему чёрной, чёртовой горе – возле коей намерились поставить монастырь праведный. Сбирал он в дальний путь реликвии – опоры нашей святости.

Худо стало без оного. Нынче по сим местам всё боле разного люда, враждуют меж собой, да и нам тревожно сделалось. Почтения к нашей вере не стало. Не ровен час, погонят отсель. Ныне реже и с большими тяготами доходят до нас иные младые ламы, на подмогу и смену нам, старым и дряхлым. Не ведаю, долго ли усидим, веру нашу хранить сумеючи».

Много вещал лама о тяготах своих.

Открылся и я ламам, де сами мы из страны великой да дальней. Радеем душой и сердцем о многих бедах и невзгодах неправедных, царящих в оной. Зело уповаем на подмогу лам святых в избавлении от горестей. Готовы на подвиги и тяготы. Слёзно молил ламу о милости великой – пособить сему да указать путь в страну дальнюю, в кою лама их, наипервейший и наимудрейший, свой путь направил, дабы и он пособил нам, чем сумеет».

Ай да мурза! Не забывал о нуждах матушки России. Оказался настоящим патриотом. Не на словах, не по месту рождения и жительства. Не одними словами, но делами насаждать и взращивать патриотиэм. Не в дурмане «патриотическом», а в трезвом сознании. Но правильнее сказать – патриот Московии в границах Великой Тартарии2[2]. Змечтательные прожекты масштаба Владимира Жириновского3[3]!

«Посовещались ламы меж собой, поразмыслили и поведали нам: «Ламы оные ушли далече. Кой-какие направления укажем. Идти надобно долблёнками супротив течения. В скорости на Улуг-Хеме зело большой порог, но проходимый по высокой воде у берега. А дале по большему истоку Улуг-Хема – Бий-Хему и реке Канзаре тяжких порогов не будет, окромя водопада великого. Аки ламы шли далее, не ведаем. Путь держать надобно к северу, к перевалам саянским и рекам за оными, а дале к Байгал-морю и святой горе Асектамур. Путь неблизкий и тяжкий, однако к зиме грядущей, опосля сей, верно, достигните. Ежели сумеете, наипервейший лама вам пособит».

Замолк лама да зело обнадёжил. Решено быть по сему.

Дело к зиме шло. Зимы в краях сих дюже лютые. Но деваться некуда. Надобно к зиме обустроиться. Отдали местным пастухам коней. Тубинец Бады пособил привлечь на подмогу соплеменников. Леса доброго близ не водилося. Стали добывать топляк на постройку зимовья. Сгодились тополя и прибрежный ольшаник, сушняк к костру и очагу. Утеплили немудрёный сруб и крышу сухой травою, очаг сложили из каменьев и глины. Наловили поболе тайменя и хариуса, засолили, накоптили. Пастухи пособили вяленым мясом, диким луком и прочими яствами, тёплой одёжей и сапогами добрыми на меху. Обещали к весне изготовить у родичей в тайге лодки-долблёнки. Лёгкие да по мелководью зело ходкие в грядущем пути по саянским и иным рекам. У оных же добыли за зиму, сколь смогли, пушнины нашему купеческому каравану. Опосля дали нам иного водителя и толмача, родом с Бурятии. Он давно чаял вертаться в отечество…»

– Да много ли дали мягкой рухляди? – перебил Ермак рассказчика. – Сказывал, дивны меха сии.

– Ах! Токмо начали мы сбирать сию благодать. Будет зело много по всей Сибири. Ай, дивна сия! Ах! Ах! Нынче чёлн наш оной полнится.

Удивился Ермак и о чём-то задумался, почти не слушая татарина.

* * *

«В хлопотах и заботах минули конец осени и начало зимы. До весны недалече стало. Дождались большой воды и начали путь, аки указал лама. Бичевой миновали велик порог на Бий-Хеме. Свернули по леву руку в Канзару-реку.

Сия Канзара широка да зело дивна в изумруде лесных берегов с горными далями! Течение не шибко трудное для хода долблёнок. Перемежалась широкими и долгими плёсами. Порожки редки и не велики. Горные брега по малу сходились. Путь не тяжкий, покуда не явился нам водопад. Зело широкий да высотой в пять саженей. Надобно стало тянуть лодки берегом и плыть дале до великих горных озёр. Под водопадом хариуса наловили и накоптили немеряно.

Уф! Красот сих зреть ране не доводилось, да самые дива ждали вскорости».

Замолк мурза ненадолго. Погрузился в приятные воспоминания, устав от долгого своего рассказа. Притомился, видимо, и Ермак-богатырь, в ночи бессонной мурзу слушая, но вида не подал. Интерес к странам неведомым и приключениям мурзы у него не иссяк, а лишь усилился. Особенно, о дивной пушнине думая.

Наверное, притомился и ты, дорогой читатель. Дай бог тебе терпения, как хватало его Ермаку.

Остатки дождя ещё висели в светлеющей ночи. Сквозь неплотные стыки шатра стал проникать робкий и зыбкий свет грядущего утра. Проникали и свежие струи воздуха, промытого грозой и прохладой ночи. С щебетанием просыпалось степное птичье племя, ожившее после долгих знойных дней.

Рассказ мурзы предстоял ещё долгий со многими приключениями на его длинном пути. Вдохнув глубоко, он продолжил:

«Озёра, горные и немалые, не заставили долго ждать. Вошли в первое –Дотот. Плыли озером с дивными видами на горы высокие да лесистые. Стали постоем на светлом мысу при впадении Дотот-реки.

Проведали по оной путь дале до зело великого водопада, саженей в десять, за коем тянулся на две версты глубоко ущелье с крутыми стенами над ревущей водою. Абау! Диво-дивное!

За сим ущельем и вовсе чудный водопад о трёх могучих струях, саженей в двадцать ростом. И-и-и! Охо!Шап!»

Снова помолчал мурза, окунувшись в яркие воспоминания и набирая силы для дальнейшего рассказа.

* * *

«Передохнув день да сил набрамши, пошли в тяжкий путь. Опосля долгих обносов водопадов учинили днёвку для роздыха. Дале великих препон не было. Пороги и шиверы, немногим числом, шли бичевой либо обносами не шибко великими.

Вёрст сорок, а то и боле плыли до горного перевала. По перевалу шли озерцами, ручьями мелкими, мхами и болотами. Волок долгий и тяжкий вели. Путь на полярну-звезду держали. После перевала шли речками, мелкими да шиверистыми.

Спускались Кадрос-рекой. Из Кадроса вышли в Кара-Бурень –приток большой Уды-реки. Всё бы славно идти течением, да с товарищем нашим велика беда стряслась. Шайтан попутал плыть большей струёй. Выпал он из долблёнки на коварном пороге. Утянуло в стремнины. Не сыскали. Осталось нас шесть душ, со мною и с сыном моим Киримом.

Из реки Уды вошли в иную реку Селенгу. Отсель путь, не близкий и не скорый к Байгал-морю. Явились в страну Бурятию. Люди в оной больше мирные. Встречали без вражды, и мы помалу вели дела купеческие.

Не шибко скоро, однако вошли в Байгал. Брега по сей стороне не горные, да простор от оных без края. На Байгал-море о ламах наслышаны. Северную сторону моря, по кой селились боле тунгусы, прозывали «ламой». Сие боле уверило нас в пути верном. Тунгусы да буряты и дале путь указывали».

* * *

«Лето к исходу шло. Ласкало днями тёплыми и видами Байгал-моря прелестными. Плыли к северу. Брега стали быть круче, лесистее. У Баргузин-реки пожили. С охотчими людьми торг наладили. Соболей баргузинских, зело дивных, сторговали немерено…»

При последних словах заволновался Ермак, но вида не подал.

«Отсель велено плыть дале к северу. После Верхней Анги-реки велено сыскать устье реки иной, поменьше, коя зело студёная. Вверх по оной путь держать. Великого старого шамана и новых лам здесь все ведают.

Шли от северной макушки Байгала по реке, кою звали по-ихнему «Студёной». В западну сторону долго путь держали. Отодвинулись от Байгала. Река пошла густою хвойной тайгой.

Шли вверх по реке долго, дён с дюжину. Боле бичевой да волоком. Добрались до указанного тунгусами и бурятами места. Дале надоть было пешим ходом и волоком некрутым вверх идти, покуда не явилось взорам дивно озеро, аки зеркало ясное в изумрудной горной стране. За высоким таёжным склоном, узрели мы высоку шаман-гору, долго жданный Асектамур.

Буряты, охотчие да кочевые, указали путь, коим идти к подножью горы. Сперва озёрной водой, а опосля вытекающей речкой до знакового места с пологой дорогой к горе.

Передохнули дён два у озера – зело притомились по перекатам студёной реки да волоку к озеру. Цель близка была – пустились в путь к заветной горе Асектамур. Плыли по узкой речке. Брега стали болотными да равнинными. Гора-призрак являлась то с одной, то с иной стороны, держа нас в объятиях крепких.

Доплыли до указанного места, коего не заметить не можно было. Близ утоптанной дороги – невысоки камены курганчики. Прозывали их «обо». Идучи к святым местам, паломники оставляли каменный вклад на сим месте в честь духов, сберегавших стойбища и улусы. Так оные курганы взросли.

Долблёнки с лишним грузом пристроили под пригляд бурятского стойбища. Пешими налегке направились к ламам. Дорога была не долгой. Наступала осень, да в подгорье высоком – весна. Прошедши нижнюю тайгу и стланик кедровый, ступили на луга дивные, ярко зелены с разноцветьем пёстрым и малыми озерцами лазуревыми. Охо!Шап! Асектамур-гора совсем рядом явилась, сокрыв собою солнце вечернее…»

* * *

Встрепенулся Ермак. Скинул подступавшую дрёму:

– Доколе внимать, кои препоны да реки-горы велики и малы одолевал? Дождусь ли про шаль чудодейственную? Да про то, аки идти мне след за Урал-камень?

– Ужо, ужо, Ермак. Дай срок. Ныне проведаешь.

«Зело велика и крута Асектамур-гора. По оной водопады мелкие струились. В гроте глубоком узрели монастырь новый. Не шибко велик, не ярок, да красен узорами и резьбою затейливой, доселе не виданной. При входе барабан молильный, крутя кой, всяк паломник молился по-ихнему. Недалече юрта шамана виднелась.

Навстречу гостям вышли два ламы. Один в годах преклонных, иной моложе. Одеты в темно-червоные пелерины китайской парчи, без рукавов. Поверх светлые, широкие шали, с концами за спину. Встретили приветливо. Видать, слух дошёл тайгой окрестной о приближении нашем. Разместили для роздыха в приделе монастырском. До утра тревожить не стали.

Поутру накормили нас, чем ихний бог послал. Яства не зело затейливые, однако сытные. Всё боле из злаков, семена коих и овощей с собой из тубинских степей взяли. Горный лук и грибы не приняты у оных, да особо привередничать не можно было. Молоко, кое паломники из близких улусов приносили и мясного кой-чего. Сами не промышляли по вере их. Рыбалили мало, да рыбу боле от паломников едали. Буряты и тунгусы многажды навещали. У лам лечебных снадобий зело много, от хворей спасали. Шаману доверия меньше стало.

Однова довелось на шамановы дела глянуть. Камланьем зовутся. Дозволь, Ермак, вкратце о сем поведать.