Научи меня прощать

Глава 1

Артём поправил запонку и посмотрел на часы. У него было ещё четыре минуты до начала презентации, и он потратил их на то, чтобы оценить масштаб скуки в глазах девушки напротив.

— Мне кажется, ты меня не слушаешь, — сказала она, отодвигая чашку с нетронутым кофе.

— Слушаю, — ответил он ровно. — Ты рассказывала про свою подругу и как ей муж подарил на годовщину кольцо с бриллиантом.

— Я рассказывала это пять минут назад. Сейчас я спросила, может, слетаем на выходные в Милан?

Артём позволил себе короткую улыбку — ту самую, которую его партнёры называли «фирменной улыбкой человека, который уже всё решил». Он действительно всё решил. Ещё вчера.

— Не поедем. У меня запуск нового контракта. Эти выходные я в офисе.

— У тебя каждые выходные в офисе. — В её голосе звякнула сталь. — Зачем ты вообще предложил встречаться, Артём? Чтобы я ждала тебя в пустой квартире?

Он сделал глоток эспрессо. Крепкий, горячий — единственное, что держало его после четырёх часов сна. Светлые волосы зачёсаны назад, дорогой костюм сидит безупречно, на запястье — швейцарские часы. Ему тридцать семь, но выглядит он моложе — подтянутый, с резкими чертами лица и холодным, оценивающим взглядом. Женщины обычно находили это привлекательным. До поры.

— Я не просил тебя ждать.

Она поджала губы. Красивые, аккуратно обведённые карандашом. Он сам выбирал ей эту помаду. Dior, оттенок «нюд». Дорого, стильно, без претензий. Как он любил.

— Знаешь, что самое обидное? — тихо сказала она. — Ты ведь не злой. Ты… никакой. Ты можешь приехать ночью, привезти мне дорогущий букет, а утром исчезнуть на три дня, даже не позвонив. Я не понимаю, нужна я тебе или нет.

— Нужна, — сказал он. — Но у меня бизнес. Ты знала, на что шла.

Она встала. Достала из сумочки ключи от его квартиры и положила на стол.

— Вот. Ты хороший, Артём. Но с тобой невозможно.

Он не стал её останавливать. Она ушла, цокая каблуками по плитке кофейни. Он допил эспрессо и подумал, что надо было всё-таки взять двойной.

---

В офис он вошёл ровно через шесть минут — на две минуты позже, чем планировал. Охрана кивнула, секретарша протянула папку с документами на подпись. Он шёл по коридору, поправляя галстук, и в голове крутилась одна мысль: «Хорошо, что она ушла сама. Меньше проблем».

Запуск нового контракта. Азиатские партнёры, жёсткие сроки, миллионные риски. Вот что имело значение. Вот где он был живым.

Переговорная встретила его кондиционированной прохладой и запахом дорогой кожи. Партнёры уже сидели за столом — трое вьетнамцев в идеально отглаженных рубашках и один переводчик. Артём сел во главе стола и открыл презентацию.

— Господа, начнём. Проект «Берег»…

Телефон завибрировал.Он бросил взгляд на экран. «Мама».

Сердце пропустило удар — не от волнения, а от неожиданности. Она звонила редко, а он звонил ещё реже. Раз в месяц, когда переводил деньги на её счёт.

Он нажал «отбой». Вернулся к презентации.

Телефон завибрировал снова. «Мама».

— Прошу прощения, — сказал он партнёрам и поднял трубку. Голос его был холоден, как вода из кулера.

— Да?

— Артём… — Голос матери дрогнул. — Сынок, мне нужно с тобой поговорить.

— Я на переговорах. Перезвоню.

— Это важно. — Она задышала часто, как после долгой ходьбы. — Врачи… Мне поставили диагноз. Мне нужно, чтобы ты приехал.

Артём посмотрел на партнёров. Они ждали, вежливо опустив глаза. Он перевёл взгляд на график в презентации. Проект «Берег». Запуск через две недели.

— Что за диагноз? — спросил он без эмоций.

— Рак, — сказала она. — Четвёртая стадия.

В переговорной было тихо. Кондиционер гудел ровно и спокойно. За окном светило солнце.

— Я приеду в пятницу, — сказал Артём. — Пока найду тебе врача. Клинику. Жди.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Вернулся к презентации. Голос его не дрогнул ни на секунду.

Но где-то глубоко внутри, под бетонной плитой, в которую он превратил своё сердце, шевельнулось что-то. Что-то, чему он не мог дать названия.

---

Переговоры закончились в половине шестого. Артём проводил партнёров до лифта, обменялся рукопожатиями и стандартными фразами про «перспективное сотрудничество», а когда двери закрылись, позволил себе выдохнуть. Контракт подписан. Проект «Берег» запущен. Ещё одна победа — сухая, чистая, без эмоций. Такие он любил.

В кабинете было тихо. За окном плавился июньский вечер, стекло нагрелось так, что к нему было больно прикасаться. Артём ослабил галстук и сел в кресло. Телефон лежал на столе экраном вверх. Он смотрел на него и не двигался.

«Рак. Четвёртая стадия».

Странно. Он думал, что почувствует что-то другое. Злость, может быть. Или горе. Но внутри было ровно — как будто ему сообщили о проблеме в бухгалтерском отчёте. Есть вводные, есть задача, есть решение. Он уже отправил запрос своему ассистенту — найти лучшего онколога в её городе. Завтра утром на столе будет список клиник. В пятницу он выедет.

Он взял телефон. Набрал сестру. Илона жила в Италии — вышла замуж, родила троих детей, обжилась. Созванивались они редко. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом — её голос, мягкий, обволакивающий, как итальянский ветер.

— Алло? Артём?

— Илона.

Он услышал, как на заднем плане смеются дети. Много детей. Наверное, у них гости. Или она опять устроила детский праздник — она обожала эти шумные сборища, где все кричат, поют и едят пасту из огромных мисок.

— Подожди, я выйду на веранду, — сказала она. Её голос стал тише. — Всё, слушаю. Что-то случилось?

— Мать больна. Рак. Четвёртая стадия.Пауза. Он слышал, как она дышит.

— Господи, — прошептала Илона. — Когда?

— Вчера поставили. Она мне позвонила час назад. Я еду в пятницу, организую лечение. Тебе тоже надо бы приехать.

Снова пауза. Длиннее.

— Артём… — Её голос стал виноватым, как будто она уже тысячу раз репетировала этот разговор. — Ты же знаешь, я не могу. У меня дети. У Марко работа, он не сможет один. И билеты… это сейчас так дорого.

— Я оплачу билеты.

— Дело не только в деньгах. — Она вздохнула. — Просто… я не могу. Я не готова. Понимаешь?Артём молчал.

— Я пришлю ей цветы, — сказала Илона. — И позвоню. Обязательно позвоню. Может быть, после Рождества мы выберемся…

— Рождество в декабре, — напомнил он ровно. — Она может не дожить.

— Не говори так.

— Я говорю как есть.

На том конце закричал ребёнок — звонко, радостно. Илона быстро сказала: «Мне пора, прости, я тебя люблю, береги себя» — и повесила трубку.

Артём положил телефон на стол. Посмотрел на график контракта. Потом — на стену. Там висела картина — дорогая, абстракция, купленная в Доме художника. Она хорошо вписывалась в интерьер.

Он встал, взял ключи от машины и вышел из офиса.

---

Квартира встретила его тишиной. Дорогая, просторная, с панорамными окнами и дизайнерским ремонтом — но в ней не жили. В ней ночевали. Иногда — завтракали. Чаще всего — просто оставляли вещи.

Он не стал включать верхний свет. Только торшер у окна. Достал из бара бутылку виски, плеснул в стакан. Сел в кресло, которое стояло лицом к окну, и уставился на огни мегаполиса.

Первый глоток обжёг горло. Второй пошёл мягче.

Она умирает.

Женщина, которая когда-то сказала ему: «Рисование — это не профессия. Займись делом». Которая выбросила его альбом в мусорное ведро, пока он был в школе. Которая не пришла на выпускной, потому что у неё был корпоратив. Которая бросила отца, а потом даже на похороны опоздала — у неё была важная встреча.

Он сделал третий глоток. Четвёртый.

Она умирает. А он ничего не чувствует.

И это было самое страшное. Не болезнь. Не смерть. А то, что внутри — тишина. Как в этой квартире. Как в офисе после переговоров. Как в телефоне, где только что оборвался голос сестры.

Он налил ещё. Рука держала стакан твёрдо. Он всегда себя контролировал. Даже сейчас — пил ровно столько, чтобы притупить, но не столько, чтобы потерять лицо. Он никогда не терял лица.

За окном мигали огни. Город жил своей жизнью — шумной, равнодушной, бесконечной. Артём смотрел на него и думал о пятнице. О старом городе. О доме, куда он не возвращался пять лет.

Он допил. Закрыл глаза. Перед ним встало лицо матери — не сегодняшнее, а то, из детства. Молодое, красивое. Она красила губы перед зеркалом и говорила, не оборачиваясь: «Тёма, не мешай. У меня важная встреча».

Он открыл глаза. Налил ещё. Выпил.

В пятницу он поедет. Наладит лечение. Всё организует. Как всегда. Как машина.

Но что-то внутри уже треснуло. Тонко, едва заметно. Как лёд в начале апреля — ещё держит, но шагнуть уже страшно.

Он поставил пустой стакан на столик. Встал. Пошёл в спальню, не зажигая света. Лёг на спину и уставился в потолок.

Спал он в эту ночь плохо. Но наутро был в офисе ровно в восемь. Свежая рубашка, выглаженный пиджак, никаких следов вчерашнего. Никто бы не догадался.

---

Глава 2

Старый город встретил его запахом пыли и лип. В детстве здесь всё казалось огромным: дворы-колодцы, серые громады пятиэтажек, тополя, упирающиеся в самое небо. Теперь, въезжая на арендованной Audi по улицам, которые он помнил наизусть, Артём видел только облупившуюся краску на фасадах и покосившиеся скамейки у подъездов. Город сжался. Постарел. Как и та, к кому он ехал. Он припарковался у знакомого дома. Поднял голову — её окна на четвёртом этаже, всё те же бежевые занавески. Он не был здесь пять лет. Последний раз приезжал на какой-то праздник — кажется, её день рождения. Тогда они поссорились, он уехал раньше и не звонил месяц. Потом всё вернулось в привычную колею: деньги на счёт, короткие звонки раз в месяц. «Как здоровье? — Нормально. — Деньги получила? — Получила, спасибо. — Пока. — Пока». Он достал из багажника пакет с фруктами и дорогим вином — формальный набор, который покупают, когда не знают, что везти. Поднялся на лифте. Позвонил. Дверь открылась не сразу. Сначала он услышал шаркающие шаги, потом звякнула цепочка. Дверь отворилась, и Артём увидел мать. Она постарела на десять лет. Вера всегда хорошо выглядела — ухоженная, подтянутая, с аккуратной стрижкой и макияжем. Теперь перед ним стояла пожилая женщина с серым лицом и запавшими глазами. На голове — платок, скрывающий поредевшие волосы. Домашний халат висел на исхудавших плечах. От неё пахло лекарствами и чем-то сладковатым — так пахнет в палатах тяжёлых больных. — Артём, — выдохнула она и улыбнулась — натянуто, слишком широко, как будто эта улыбка стоила ей огромных усилий. — Сынок. Ты приехал. Она потянулась обнять его. Он позволил — на долю секунды, чуть наклонившись, чтобы она дотянулась. Отступил. — Проходи, проходи. — Она засуетилась, пропуская его в прихожую. — Я так ждала. Ты голодный? Я приготовила обед. Правда, сама почти не ем сейчас, аппетита нет совсем, но для тебя... — Я не голоден, — сказал он, проходя в гостиную. Здесь ничего не изменилось. Та же стенка с сервантом, тот же диван, тот же ковёр на полу. Чисто, ухоженно — она всегда была аккуратисткой. Но запах — запах лекарств пропитал всё: шторы, мебель, воздух. Он стоял в комнате, как невидимый гость, и напоминал, зачем Артём здесь. Он поставил пакет на стол. — Вот. Фрукты. Вино. Хотя тебе, наверное, нельзя. — Можно, можно, — замахала она руками. — Врачи говорят — немножко можно. Ты такой заботливый. Садись, я чай поставлю. Она ушла на кухню, а Артём остался в гостиной. Медленно обвёл комнату взглядом. На серванте стояли фотографии. Он подошёл ближе. Илона. В рамке с ракушками — на море, загорелая, смеётся. В серебряной рамке — выпускной, длинное белое платье, цветы. В деревянной — Илона с мужем и детьми. Трое, все светловолосые, как Марко. Илона-школьница, с бантами. Артём переводил взгляд с фотографии на фотографию. Ни одной своей. Он знал, что не увидит. Он был готов. — Я сейчас, сейчас! — донеслось из кухни. — У меня тут пирожные есть, твои любимые, эклеры. Помнишь, ты в детстве их обожал? Он помнил. Он всё помнил. Пустую квартиру. Отца на кухне, молча смотрящего в одну точку. Альбом для рисования в мусорном ведре — мать выбросила, пока он был в школе, и даже не потрудилась прикрыть чем-то сверху, так и лежал, раскрытый, испачканный в очистках. Он помнил каждую деталь. Просто за двадцать лет научился не реагировать. Вера вернулась с подносом. Чай в заварнике, две чашки, вазочка с пирожными — эклеры, покрытые шоколадной глазурью, аккуратные, как из дорогой кондитерской. — Садись, сынок. Рассказывай, как ты. Как работа? — Нормально. — Он сел в кресло напротив. Чашку взял, но пить не стал. Посмотрел на эклеры. — Это Илона любила эклеры. Не я. Вера замерла с чайником в руке. — Что? — Эклеры, — повторил он ровно. — Их Илона любила. А я — корзиночки. С белковым кремом. Ты путаешь. Повисла пауза. Вера медленно поставила чайник на поднос. Попыталась улыбнуться — вышло криво. — Ой, ну надо же... Память уже не та. Возраст, наверное. А я так хотела тебя порадовать... — Ничего, — сказал Артём. — Я не голоден. Он не злился. Он просто констатировал факт. Но внутри снова что то шевельнулось. Он знал это чувство. Оно приходило каждый раз, когда мать делала вид, что помнит его. И каждый раз оказывалось, что помнит она не его, а какую-то выдуманную версию — удобную, не мешающую её картине мира. — Ты у меня такой... такой... — она не договорила, прижала руку к груди. — Я так благодарна, что ты приехал. Ты у меня сильный. Я всегда знала, что ты вырастешь и всего добьёшься. В меня характер. Артём посмотрел на неё. Характер. Да, наверное. Только она свой характер тратила на мужчин и карьеру, а он — на то, чтобы не стать таким, как отец. Чтобы не пить. Чтобы не сломаться. Чтобы контролировать всё — бизнес, женщин, себя. — А вы с Илоной созванивались? — спросила Вера и посмотрела на него с надеждой. — Созванивались, — сухо сказал Артём. — Не приедет. Дети, каникулы, Марко в командировке. Ты же знаешь. — Ааа... — протянула Вера. — Понимаю. Она кивнула. Губы у неё задрожали — или ему показалось? Она быстро взяла чашку, сделала глоток. В глубине души она знала, что дочь не приедет. Знала с самого начала. Чуда не случилось. Илона осталась в своей Италии, а Вера — в своей болезни, с сыном, которого она никогда не понимала. — Ну что ж... У каждого своя жизнь. А ты приехал. Ты всегда был ответственным. Ты у меня с детства такой самостоятельный. Даже когда мы с отцом разошлись, ты не плакал, не просился. Такой серьёзный мальчик... — Я плакал, — сказал Артём ровно. — Ты просто не видела. Повисла пауза. Вера опустила глаза в чашку. Молчала. — Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Я сниму гостиницу. Завтра приеду, отвезу тебя в клинику. Собери документы — полис, выписки, всё, что есть. — Гостиницу? — Она вскинула голову. — Зачем гостиницу? У меня места много. Оставайся здесь. Я тебе постелю в твоей комнате. Он замер. В твоей комнате. — Там теперь кабинет, — сказал он. — Ничего, я диван разложу. Или ты на диване, я в спальне. Оставайся, а? — Она смотрела на него, и в глазах было что-то, чего он раньше не видел. Настоящее. Страх. — Мне страшно одной, Артём. Ночью особенно. Я лежу и думаю... всякое. А так ты рядом. Он стоял у двери и смотрел на неё. «Ты рядом», — сказала она. Женщина, которая оставила его с отцом. Которая забрала обратно только когда не осталось выбора. Которая ни разу не спросила, как он пережил те годы. Которая поставила на сервант фотографии Илоны и ни одной — его. — Хорошо, — сказал он. — Останусь. Она просияла. Вскочила, засуетилась, пошла за постельным бельём. А Артём остался стоять у двери, глядя на чай, который так и не выпил, и на пирожные, которые он помнил, но которые любила не он, и не знал, что чувствует. Наверное, ничего. Наверное. ---

Глава 3

Онкоцентр оказался именно таким, каким Артём его представлял: современное стеклянное здание на окраине города, окружённое соснами. Внутри пахло не советской больницей — хлоркой и варёной капустой, — а кофе и антисептиком. На ресепшене сидела администратор с идеальным маникюром. Артём отметил это машинально — он всегда замечал детали, которые говорили о статусе места. Здесь было дорого. Здесь было хорошо. Он заплатил за палату на двоих, отдельный пост медсестры и полный курс подготовки к операции. — У тебя такие связи, — говорила Вера, пока они шли по коридору. — Сын у меня — бизнесмен, всё организовал, лучшая клиника. Он не отвечал. Шёл на полшага впереди, нёс её сумку с вещами — халат, тапочки, книгу, которую она взяла «от скуки». Какая-то женская проза в мягкой обложке. На обложке — закат и силуэт женщины, смотрящей в море. Палата была на третьем этаже, с большим окном и двумя кроватями. Одна пустовала. На второй, у окна, сидела женщина лет шестидесяти — полная, с простым русским лицом и седыми волосами, собранными в пучок. Она вязала что-то белое, детское, и мелькание спиц было единственным движением в тихой комнате. — Ой, соседушка! — Женщина отложила вязание и приподнялась на подушке. — А я всё гадаю, кого ко мне подселят. Надя, — представилась она, кивая Артёму. — Артём, — сухо ответил он, ставя сумку на кровать Веры. — Сын. — Вижу, что сын, — улыбнулась Надя. — Похожи. Глаза одинаковые. Артём промолчал. Ему не хотелось это слышать. Он помог матери разложить вещи — быстро, по-деловому, как будто сдавал номер в отеле. Халат на спинку стула. Тапочки под кровать. Книгу на тумбочку. Вера суетилась рядом, пыталась что-то переставить, доставала из сумки какие-то ненужные мелочи — флакончик духов, рамку с фотографией Илоны с детьми, конфеты для медсестёр. — Ну вот, — сказал он, закончив. — Врач придёт через час. Операция послезавтра. Я буду на связи. Если что-то нужно — звони. — Ты уже уходишь? — Её голос дрогнул. — У меня дела. Он наклонился, поцеловал её в щёку — сухо, формально, — и вышел. Дверь закрылась за ним с мягким стуком. Вера посмотрела на дверь, потом на Надю и попыталась улыбнуться. — Вот. Сын. Всё для меня делает. Клинику нашёл, врача. Такой заботливый. Надя ничего не ответила. Только спицы снова замелькали — быстрее, чем раньше. --- Первый вечер в палате тянулся долго. За окном смеркалось, сосны темнели, превращаясь в чёрные силуэты. Медсестра принесла ужин и таблетки, измерила давление. Вера сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на фотографию Илоны на тумбочке. — Красивая, — сказала Надя, кивая на рамку. — Дочка? — Да. Илона. В Италии живёт. Замужем, трое детей. — В голосе Веры зазвенела гордость. — Вот, внуков мне подарила. А сын пока не женился. Всё в работе. Весь в меня — я тоже всегда работала. Надя кивнула, но ничего не сказала. Спицы мелькали. — Он у меня такой с детства, — продолжала Вера, как будто оправдываясь перед невидимым собеседником. — Серьёзный, самостоятельный. Когда мы с первым мужем разошлись, он сам решил с отцом остаться. Я не заставляла. Мальчики — они к отцам тянутся, это нормально. — А сколько ему было? — участливо спросила Надя, откладывая вязание на колени. Вера оживилась — наконец-то благодарный слушатель. — Двенадцать. Или тринадцать? Да, тринадцать. Уже взрослый парень. Я ему говорю: «Тёма, давай со мной, у нас новая жизнь будет». А он ни в какую. Отца, видите ли, жалко. А чего его жалеть-то? — Она поджала губы. — Вы не знаете моего первого мужа. Тринадцать лет я с ним прожила. Скучный был, предсказуемый. Сядет на диван — и всё, дальше дивана его интересы не шли. Ни удивить, ни зажечь. С детьми занимался, да, но что толку? Заработать нормально не мог, всё на мне было. И дом, и деньги. Я молодая была, красивая, мне жить хотелось, эмоций, страсти. А он — как валенок. Разлюбила я его, понимаете? Просто разлюбила. Он меня бесил всем — как ест, как молчит, как смотрит. Она замолчала на секунду, перевела дыхание. — А когда я встретила Алёшу — это другое дело. Вот там была страсть, огонь! Ради него я всё бросила. И знаете что? Ни минуты не жалею. — Алёша — это второй муж? — уточнила Надя. — Алёшенька мой, — выдохнула Вера, и на губах её появилась улыбка — нежная, совсем другая, чем когда она говорила о первом муже. — Ох, какой мужчина... Яркий, шумный, весёлый — за ним вся компания шла. Зайдёт в комнату — и сразу свет. Он на гитаре играл, пел — такой голос, мурашки по коже. Мы познакомились на заводском вечере, он пригласил меня танцевать и всю ночь не отпускал. Я домой пришла под утро и поняла: всё. Пропала. Не могу больше в ту тишину возвращаться. Не могу. Она замолчала, глядя куда-то поверх Надиной головы, в прошлое. — Он гулял, конечно, — сказала она тише. — Не без этого. Женщины к нему липли, а он — ну мужчина же, горячий, ему внимание нужно. Я ревновала. Плакала ночами. Но он всегда возвращался. Придёт, обнимет, скажет: «Веруся, ты моя единственная, они все ничего не значат» — и я таяла. Всё прощала. Потому что знаете... — она повернулась к Наде, и в глазах блеснули слёзы, — это была любовь. Настоящая. Ради такой любви можно всё стерпеть. — А что с ним случилось? — спросила Надя участливо. — Сердце, — Вера прижала ладонь к груди. — В пятьдесят четыре года. Врачи говорили — беречься надо, а он не умел беречься. Жил на полную. Я после его смерти год в чёрном ходила. До сих пор... — она всхлипнула, — до сих пор его фотографию у кровати держу. Алёшенька мой. Царствие небесное. Она перекрестилась мелко, быстро. Надя перекрестилась тоже, уважая чужую скорбь. — А Артём? — осторожно спросила она. — Он с Алёшей как? Улыбка сползла с лица Веры. Она поджала губы. — Никак. Я же говорю — он ко мне вернулся уже чужой. Алёша к нему со всей душой — и поговорить, и в футбол сходить. А тот рычит, огрызается. «Не лезьте ко мне». В своей комнате сидел, даже ужинать с нами не выходил. Алёша обижался. А я между ними разрывалась — и сына жалко, и мужа любимого. Так и не сложилось у них ничего. Артём даже на похороны к нему не пошёл. Я ему этого до сих пор простить не могу. — Не пошёл? — спросила Надя. — Не пошёл. Сказал — «это не мой отец». А я ему: «Это мой муж, человек, которого я любила! Ты мог бы ради меня прийти». Нет. Так и не пришёл. А когда отец его умер, он сам не свой был. Плакал ночами, я слышала. — Вера скривилась. — Я понять не могла — чего убиваться-то? Ну умер и умер. Что он ему такого дал, этот отец? Чему научил? Молчать? В одну точку смотреть? А меня — меня он даже мамой называть перестал. А я ведь всё для него делала. Всё! Я же его не бросила — забрала к себе, когда отца не стало. В детдом не сдала, как некоторые. Кормила, одевала, образование оплатила. А он... закрылся. Сидел в своей комнате, молчал. Что я ему сделала-то? Что?! Вера замолчала. Глаза её были сухими, но голос сел — как будто она наконец выговорила то, что копилось годами. Она смотрела на свои руки, сложенные на одеяле, и молчала. Она действительно не понимала. Надя не отвечала сразу. Она аккуратно сложила вязание на тумбочку, поправила подушку. — Знаете, Вера, — сказала она наконец, — дети — они ведь не умом помнят. Они телом помнят. Кто рядом был, когда страшно. Кто руку положил на лоб, когда температура. Кто молчал вместе с ними, когда слов не было. Может, ваш муж и был никакой — для вас. А для мальчика он был — отец. Единственный. И когда он умер, у мальчика не осталось никого. Вера хотела возразить — и не нашлась. Отвернулась к стене. — Я всё для него делала, — повторила она тихо, уже самой себе. — Всё. — Может, и делали, — сказала Надя. — Только не то, что ему нужно было. Повисла тишина. Сосны за окном шумели сильнее — ветер поднимался к ночи. — А вы его спросили, почему? — вдруг добавила Надя. — Что почему? — Почему он в комнате сидел. Почему огрызался. Почему на похороны не пошёл. Вера пожала плечами: — А что спрашивать? Подросток, трудный возраст. Плюс пять лет с отцом — тот его и испортил. Я и так всё понимаю. Надя вздохнула и снова взялась за спицы. — Может, и понимаете. Только вы у него спросите всё-таки. Мало ли что мальчик вам сказать хочет. Да не решается. Вера отвернулась к стене. — Спрошу когда-нибудь, — сказала она вяло. — Когда сама оклемаюсь. Сейчас не до этого. --- Вечером того же дня Артём вернулся в квартиру матери. Стянул галстук, сел в кресло и долго сидел, глядя в тёмное окно. Завтра у матери операция. Он уже договорился с врачом, оплатил послеоперационную палату. Всё под контролем. Как всегда. Но что-то не давало покоя. Этот запах в квартире — запах лекарств и духов. Эти фотографии на серванте — сплошь Илона. И слова, которые он не сказал матери, а она не спросила. Он подошёл к серванту. Открыл нижний ящик — старые альбомы, стопка пожелтевших бумаг. И там, на самом дне, он увидел его. Свой рисунок. Маленький, на листе в клетку, вырванном из школьной тетради. Дом. Дерево. Человечек с большими глазами. В углу — корявая подпись: «Артём, 8 лет». Она не выбросила этот. Он держал листок в руках и чувствовал, как что-то внутри медленно, нехотя оттаивает. Он не мог назвать это чувство. Оно было похоже на боль. Или на память. Или на то, о чём он запретил себе помнить двадцать лет назад. Артём аккуратно положил рисунок обратно. Закрыл ящик. Завтра он будет в клинике. А послезавтра — домой. В Москву. К работе. К жизни, в которой нет ни запаха лекарств, ни фотографий Илоны, ни вопросов, на которые у него нет ответов. ---