Эон: Мир Трёх Заветов. Книга 1 - Вольные Тени

Глава 7. Рынок Душ

Солнце висело над Нексусом мутным жёлтым пятном, и от этого город казался почти красивым — если не смотреть на грязь под ногами и не вдыхать слишком глубоко. Гнарл шагал по булыжной мостовой, и его короткие ноги двигались с той особой, упрямой скоростью, которая была свойственна только дварфам: не быстро, но неумолимо. Таэлион плёлся следом, кутаясь в украденный плащ, и выглядел так, будто всю ночь провёл не на соломе, а в объятиях какого-то особенно злобного демона.

— Значит, так, — сказал Гнарл, разворачивая список. Бумага была замусоленной, с загнутыми углами, и чернила кое-где расплылись от сырости. - Отмычки. Кислота для замков. Сера. Фосфоресцирующий порошок. Дымовые шашки. Масло для механизмов. И ещё кое-что для бомб, но это я сам. Ты что-нибудь понял?

— Я понял, что меня отправили с дварфом, который говорит быстрее, чем я пью, — ответил Таэлион. Его голос был хриплым после сна на сырой соломе, а волосы — некогда золотые, теперь тусклые — торчали в разные стороны, несмотря на все попытки пригладить их ладонью.

— А меня отправили с эльфом, который ноет быстрее, чем я чиню, — парировал Гнарл. — Идём. У нас много дел, а времени мало. Лираэль сказала — к вечеру всё должно быть готово.

При упоминании имени Лираэль Гнарл выпрямился - едва заметно, но Таэлион заметил. Он вообще замечал многое. Четыреста лет жизни среди эльфов, людей и прочих существ научили его читать язык тела лучше, чем иные читают книги. Гнарл в присутствии Лираэль становился другим — более собранным, более тихим. А когда её не было рядом, он говорил о ней с особой интонацией — той, какой говорят о ком-то, кто занимает слишком много места в мыслях.

— К вечеру так к вечеру, — сказал Таэлион. — Но сначала — завтрак. Я не могу работать на пустой желудок.

— Ты ленишься работать в принципе.

— Именно. Поэтому мне нужен завтрак.

«Медный котёл» был из тех таверн, что никогда не закрываются. Днём здесь было тише, чем ночью, — матросы уходили в порт, ночные бабочки спали, воры прятались по норам, — но всё равно пахло элем, жареным луком и чем-то кислым. Они заняли столик у окна, за которым открывался вид на рыночную площадь. Таэлион заказал эль и яичницу. Гнарл — чай и лепёшку.

— Чай? — Таэлион поднял бровь. — Ты дварф или травница?

— Я дварф, который ценит здоровый сон и ясную голову, — ответил Гнарл. — И тебе советую. У нас сегодня важный день.

— По твоим словам, у нас каждый день важный с тех пор, как мы встретили Белую Тень. — Таэлион сделал глоток. — Знаешь, я повидал много наёмников. В Империи, на Востоке, даже в Вольные Пустоши однажды забрёл. Но ни один из них не двигался так, как она. Ты видел её в таверне? Два удара — и стражники замерли. Она не просто убийца. Она... художник.

— Она спасла мне жизнь, — сказал Гнарл. — Дважды. И перевязала руку.

— Да, ты говорил. Раз пять.

— Я не хвастаюсь. Я просто... — Он осёкся. — Она хорошая. Для убийцы.

— Она лучшая, — поправил Таэлион. — Но я бы на твоём месте не обольщался. Такие, как она, не заводят романы. Они заводят клинки.

— Я не обольщаюсь и не хочу роман с ней! — Гнарл покраснел. — Я просто ценю её профессионализм. И заботу. И... и вообще.

— «И вообще», — повторил Таэлион с усмешкой. — Ладно, дварф. Я понял. Могила.

— Что — могила?

— Я буду нем как могила. О твоём «и вообще».

Гнарл хотел возразить, но Таэлион уже допил эль, доел яичницу и поднялся.

— Пошли. Рынок сам себя не обойдёт.

Рынок Душ был сердцем Нексуса. Огромный базар раскинулся на целый квартал между портом и Центральным Кварталом, и здесь можно было купить всё — от свежей рыбы до запрещённых артефактов, от травяных настоек до краденых драгоценностей. Лавки громоздились друг на друга, палатки налезали на палатки, лотки выстраивались вдоль улиц в три ряда, и между ними текли реки людей — торговцев, покупателей, воров, зевак.

Пахло специями, жареным мясом, кожей, маслом для ламп, рыбой, потом, духами, гнилыми фруктами и ещё сотней запахов, которые смешивались в один густой, почти осязаемый аромат — запах денег. Торговцы кричали, зазывали, спорили, ругались на дюжине языков. Где-то звенели монеты. Где-то играла расстроенная лютня.

Гнарл преобразился. Его плечи расправились, глаза загорелись, и он нырнул в толпу с ловкостью, неожиданной для существа его комплекции. Таэлион едва поспевал за ним.

— Держись рядом! — крикнул Гнарл через плечо. — Здесь легко потеряться!

— Я не теряюсь, — ответил Таэлион. — Я просто... отстаю стратегически.

Первым делом они направились к гоблину-торговцу, у которого Гнарл обычно покупал инструменты. Гоблина звали Злотоглоть — имя, которое он полностью оправдывал. Он был низким даже по гоблинским меркам, с кожей цвета болотной тины и глазами, которые бегали так быстро, будто пытались сбежать с лица. Его лавка представляла собой телегу, заваленную металлическим хламом.

— Гнарл! — воскликнул Злотоглот, всплеснув руками. — Я думал, тебя убили! Или посадили! Или убили, а потом посадили!

— Я жив, — сказал Гнарл. — И мне нужны отмычки. Хорошие. Не те, что ты продал мне в прошлый раз и которые сломались после второго замка.

— Те отмычки были отличными! Ты просто неправильно ими пользовался!

— Я пользовался ими правильно. Они сломались.

— Значит, замок был неправильный!

Гнарл вздохнул и принялся торговаться. Это было зрелище, достойное отдельной платы. Гнарл и Злотоглот сцепились, как два бойцовых петуха, — гоблин заламывал цену, дварф сбивал её, гоблин делал вид, что оскорблён, дварф делал вид, что уходит. Таэлион наблюдал за этим с интересом. Он привык к тому, что деньги добываются либо флиртом, либо кражей, либо честным трудом. Торг как вид спорта был для него в новинку.

Через десять минут Гнарл вышел из лавки с набором отмычек в кармане и с ценой, которая была втрое ниже первоначальной.

— Ты мог бы быть купцом, — сказал Таэлион.

— Я мог бы быть кем угодно, — ответил Гнарл. — Но я выбрал бомбы.

— Почему?

Гнарл помолчал. Потом сказал — тихо, без обычной болтливости:

— Потому что бомбы не смеются надо мной.

Таэлион открыл рот, чтобы ответить шуткой, но осёкся. Что-то в голосе дварфа заставило его передумать. Вместо шутки он просто кивнул и пошёл дальше.

Торговка артефактами держала лавку в дальнем углу рынка, под навесом из выцветшего шёлка. Её звали мадам Грета, и она была из тех женщин, чей возраст невозможно определить — где-то между пятьюдесятью и пятьюстами. Ярко накрашенные губы, острые глаза, кольца на каждом пальце. Над прилавком висели амулеты, кристаллы, пучки сушёных трав и какие-то банки с плавающими в них штуками, которые Таэлион предпочёл не рассматривать.

— Фосфоресцирующий порошок, — сказал он, облокачиваясь на прилавок. — Самый лучший. Для иллюзий.

— Для иллюзий, — повторила мадам Грета. — Или для того, чтобы устроить пожар в доме кредитора?

— Иллюзия пожара — это тоже иллюзия.

— Ты эльф, — сказала она, разглядывая его. — Я видела эльфов раньше. У вас, знаешь ли, особая аура. Вы все думаете, что вы бессмертны. А потом оказывается, что нет.

— Я не думаю, что я бессмертен. — Таэлион улыбнулся. — Я просто надеюсь, что умру красиво.

Мадам Грета фыркнула. Но порошок продала — и даже сделала скидку. «За честность», — сказала она. Таэлион не стал уточнять, что он был честен ровно настолько, насколько это было выгодно. Он сунул мешочек с порошком в карман рюкзака Гнарла — «ты же механик, тебе и хранить», — и они пошли дальше.

Они уже почти закончили со списком, когда Таэлион замер посреди рыбного ряда. Его лицо, обычно сохранявшее выражение ленивого превосходства, внезапно стало белым, как перья Лираэль.

— Что? — спросил Гнарл. — Что такое?

— Она, — прошептал Таэлион.

Гнарл проследил за его взглядом. У лотка с топорами стояла женщина — пышная, каштановолосая, в платье с глубоким декольте. Рядом с ней стоял мужчина — огромный, краснолицый, с бычьей шеей и ручищами, которыми можно было гнуть подковы. Он как раз примерял новый топор — взвешивал в руке, пробовал лезвие пальцем.

— Кто это? — спросил Гнарл.

— Марта, — выдавил Таэлион. — И её муж. Трактирщик. Из «У Марты».

— Из какого «У Марты»? Того самого, где...

— Да. Того самого.

— Ты спал с Мартой из трактира «У Марты»?!

— Я не знал, что она замужем!

— Как можно не знать?! У них трактир называется в её честь!

— Я думал, это маркетинговый ход!

В этот момент Марта повернула голову. Их глаза встретились. Её губы приоткрылись. Она дёрнула мужа за рукав и указала пальцем на Таэлиона.

— Я вот понять не могу — Заговорил Таэлион, видя жест Марты. — Ей что ли нравиться натравливать мужа на своих любовников…

Трактирщик обернулся. Его лицо, и без того красное, стало цвета сырого мяса.

— ТЫ! — взревел он.

— Бежим, — сказал Таэлион.

— Что?

— БЕЖИМ!

Они бросились в толпу. Трактирщик, размахивая топором, ринулся за ними. Он был большим и сильным, но медленным — толпа тормозила его. Гнарл и Таэлион петляли между лотками, опрокидывая корзины и распугивая покупателей. Позади гремел голос трактирщика:

— Я ТЕБЕ ЯЙЦА ОТРЕЖУ, ЭЛЬФИЙСКАЯ ПАДАЛЬ!

— Он очень зол! — крикнул Гнарл.

— Я заметил!

— Что будем делать?!

— Ты механик! Придумай что-нибудь!

Гнарл на бегу сунул руку в рюкзак и вытащил дымовую бомбу. Он дёрнул запал и швырнул её через плечо. Бомба ударилась о булыжник и взорвалась облаком серого дыма. Трактирщик, вбежавший в это облако, закашлялся и остановился.

— За лоток! — Крикнул Гнарл.

Они нырнули за лоток с рыбой. ОН был деревянным, мокрым и вонючим. Над ними возвышалась гора селёдки.

— Зачем ты кричал?! — прошипел Таэлион. — Теперь он знает, где мы!

— Он и так знал! Он нас видел!

— Он видел нас, но не знал, куда мы побежали! Теперь он знает, что мы за рыбным лотком!

Трактирщик, кашляя, выбрался из дыма. Его глаза налились кровью. Он увидел их торчащие затылки и взревел. Топор взлетел. Лоток разлетелся в щепки. Рыба — селёдка, треска, какие-то скользкие твари — полетела во все стороны. Огромный лосось приземлился Таэлиону прямо на голову.

— ДЫМОВАЯ БОМБА НЕ ПОМОГЛА! — заорал Таэлион, отплёвываясь от рыбы.

— Я ЗНАЮ!

— У ТЕБЯ ЕСТЬ ЕЩЁ ОДНА?!

— ЕСТЬ! НО ОНА ТОЖЕ ДЫМОВАЯ!

— БРОСАЙ!

Гнарл швырнул вторую бомбу. На этот раз они не стали дожидаться, пока дым рассеется. Они побежали — через ряды, через толпу, через площадь. Трактирщик остался где-то позади, его крики потонули в рыночном шуме.

В переулке, между двумя складами, они остановились. Гнарл упёрся руками в колени и пытался отдышаться. Таэлион стоял, привалившись к стене. С его волос свисали рыбьи внутренности. Плащ был в чешуе. От него пахло так, будто он провёл ночь на дне рыбацкой лодки.

— Ты спал с Мартой из трактира «У Марты», — сказал Гнарл. — И не знал, что она замужем.

— Я не спрашивал. Она не говорила.

— Может, надо спрашивать?!

— Может, надо вешать табличку «Замужем» на шею?!

Они посмотрели друг на друга. Гнарл фыркнул. Таэлион усмехнулся. Через секунду они уже ржали — громко, взахлёб, как два безумца. Таэлион сполз по стене и сел прямо в лужу. Гнарл привалился к бочке и хохотал так, что слёзы текли по щекам.

— Ты самый бесполезный напарник в моей жизни, — выдавил Гнарл, когда смех наконец стих.

— Я знаю, — ответил Таэлион. — Но я весёлый.

— Это да. — Гнарл вытер глаза. — Весёлый ты точно.

Они вернулись на рынок кружным путём, держась подальше от рыбного ряда. Им оставалось купить серу и ещё кое-какие компоненты для бомб. Гнарл знал нужного торговца — старика по имени Бертрам, который держал алхимическую лавку в самом дальнем углу рынка.

Лавка Бертрама была тёмной и пыльной. Вдоль стен стояли стеллажи с банками, склянками, мешочками. Пахло уксусом, селитрой и чем-то металлическим. Сам Бертрам — сухой, сгорбленный, с безумными глазами сидел за прилавком и перетирал что-то в ступке.

— Гнарл, — сказал он, не поднимая головы. — Ты всё ещё жив.

— Все сегодня так говорят, — ответил Гнарл. — Мне нужна сера. И ещё селитра. И кислотный порошок.

Бертрам изучил список, хмыкнул и полез под прилавок. Через минуту он выложил перед ними несколько мешочков и пузырьков. Один из мешочков был с серой — мелкий жёлтый порошок, похожий на растёртую яичную скорлупу.

— Не смешивай серу с фосфоресцирующим порошком, — сказал Бертрам, покосившись на рюкзак Гнарла. — У тебя ведь есть фосфоресцирующий порошок? Вон, из кармана торчит.

Гнарл машинально хлопнул по карману, куда Таэлион сунул ему мешочек от мадам Греты.

— Я знаю, — сказал он. — Я механик.

— Я предупредил.

Гнарл расплатился и начал укладывать покупки в рюкзак. Рюкзак был набит до отказа. Когда он заталкивал серу поглубже, мешочек зацепился за что-то острое и разорвался. Жёлтый порошок высыпался прямо на мешочек с фосфоресцирующим порошком, который лежал открытым — Таэлион забыл его завязать.

Раздался хлопок — не громкий, так, будто кто-то хлопнул пробкой. Но эффект был мгновенным. Гнарла окутало облако светящейся зелёной пыли. Она осела на его волосах, на бороде, на одежде, на руках. Он замер. Поднял руки. Посмотрел на них.

Они светились зеленым.

— О нет, — сказал он. — Нет. Нет. Нет.

Он светился весь. С головы до ног. Как гигантский светлячок. Как маяк. Как маленькое зелёное солнце. Таэлион уставился на него. Его рот медленно растянулся в улыбке.

— Не смей, — сказал Гнарл.

— Я ничего не говорю.

— Ты улыбаешься!

— Я не улыбаюсь. Это нервное.

— Ты сейчас заржёшь!

— Я не...

Таэлион заржал. Он согнулся пополам, держась за живот. Он хохотал так, что из глаз брызнули слёзы. Бертрам, сидевший за прилавком, поднял глаза — увидел светящегося дварфа — и вернулся к своей ступке с видом человека, который давно перестал удивляться.

— Я предупреждал, — сказал он.

— Я светящийся дварф! — заорал Гнарл. — Меня теперь видно за милю! Как я пойду на секретное задание?! Я же как факел! Как зелёный факел!

— Будешь отвлекать внимание, — выдавил Таэлион сквозь смех.

— Это не смешно!

— Это очень смешно. Ты светишься. Ты — светящийся дварф. Это самое смешное, что я видел за последние сто лет.

Гнарл плюнул на всё и сел на ящик. Таэлион, всё ещё всхлипывая от смеха, сел рядом.

— Ты знаешь, как это убрать? — спросил Гнарл у Бертрама.

— Вода, — ответил старик, не поднимая головы. — Много воды, мыло и время

— У нас нет времени. У нас задание.

— Тогда будешь светиться.

Гнарл вздохнул и встал.

— Пошли. Тут недалеко есть фонтан.

Фонтан на площади Трёх Свечей был огромной каменной чашей с потрескавшейся статуей неизвестного героя посередине. Герой простирал руку к небу — то ли в патриотическом жесте, то ли пытаясь поймать голубя, никто уже не помнил. Вода в фонтане была зеленоватой от водорослей и мутной от времени, но она хотя бы была водой.

Гнарл залез в чашу, не снимая одежды. Вода оказалась холодной. Он начал тереть руки, лицо, бороду. Свечение постепенно тускнело, смывалось, уходило в воду. Таэлион сидел на бортике, свесив ноги, и давал советы.

— Правее. Нет, левее. С точки зрения наблюдателя. У тебя за левым ухом светится. Нет, за правым. Я забыл, какое у тебя осталось.

— Ты вообще помогаешь или просто наслаждаешься?!

— Одно другому не мешает.

Наконец свечение погасло. Гнарл выпрямился, мокрый насквозь, но уже не светящийся. Таэлион хлопнул в ладоши:

— Браво! Ты снова выглядишь как обычный дварф, а не как ночной кошмар алхимика.

Гнарл медленно поднялся. С его одежды текла вода. Он подошёл к Таэлиону и протянул руку — будто прося помочь выбраться.

Таэлион, ничего не подозревая, протянул руку в ответ. А Гнарл дёрнул.

Таэлион с воплем полетел в воду. Фонтан взорвался брызгами. Статуя неизвестного героя, кажется, вздрогнула. Когда Таэлион вынырнул — мокрый, отплёвывающийся, с прилипшими к лицу золотыми волосами, — Гнарл стоял на бортике и смотрел на него с выражением глубочайшего удовлетворения.

— Ты тоже был грязный, — сказал он. — В рыбьей чешуе. И ты ржал надо мной. Теперь мы квиты.

— Ты... — Таэлион пытался найти слова. — Ты... дварф!

— Я знаю. Я родился таким.

— Ты столкнул меня в фонтан!

— Ты заслужил.

Таэлион открыл рот, чтобы возмутиться, но вместо этого начал смеяться. Громко, заливисто. Он сидел в фонтане по пояс в воде, и с него ручьями текла грязная вода, и он был счастлив. По-настоящему счастлив. Впервые за долгое время.

— Ладно, — выдавил он. — Ладно. Квиты. Ты выиграл этот раунд.

Гнарл протянул ему руку — на этот раз искренне. Таэлион схватился за неё и выбрался из фонтана. Теперь они оба были мокрые. Оба грязные. И оба смеялись.

В этот момент на площадь вышли двое стражников. Они увидели эльфа и дварфа, стоящих у фонтана. Фонтан всё ещё бурлил. На поверхности плавали ошмётки водорослей. Таэлион вонял рыбой, а Гнарл — с прилипшей к щеке тиной.

Первый стражник открыл рот. Второй положил ладонь ему на плечо.

— Мы этого не видели, — сказал второй.

— Но они...

— Мы. Этого. Не. Видели. Мы вообще сегодня не выходили из участка.

Стражники развернулись и ушли — быстро, почти бегом. Гнарл и Таэлион проводили их взглядами.

— Нас только что проигнорировала стража, — сказал Таэлион.

— Это лучший день в моей жизни, — ответил Гнарл.

На обратном пути они прошли мимо лавки сладостей. Гнарл остановился. В витрине, за мутным стеклом, лежали засахаренные фрукты, орехи в меду и цветы на тонких палочках. Один из них был фиолетовым — почти такого же оттенка, как глаза Лираэль.

— Подожди, — сказал он.

Таэлион прислонился к стене и скрестил руки. С его плаща всё ещё капала вода, оставляя на булыжниках тёмные пятна.

— Только не говори, что это для неё.