Боевая целительница в Академии. Вторая книга

Глава 7. Спустя пять лет

Дом отца Фтиса стоял на отшибе небольшого городка Ситайл. Просто избушка с провалившейся крышей и засохшей яблоней у калитки. Но в окнах горел свет – значит, старик еще жив.

Фтис долго стоял перед калиткой, не решаясь войти. Пятнадцать лет он отсутствовал дома. Пятнадцать лет его отец не знал, жив ли сын. Я ждала в стороне, прислонившись к ветхому забору. Мы добирались сюда почти два дня и сильно устали.

– Заходи уже, – подбодрила я тихо. – Не век же торчать.

Он вздохнул и толкнул калитку.

Внутри пахло кислой капустой, старой золой и чем-то затхлым – запахом долгого одиночества. Отец сидел у печи, укутанный в рваный плед. Седые волосы, морщинистое лицо, синие пронзительные глаза. Его взгляд быстро пробежался по нам и застыл на Фтисе, он узнал сына сразу.

– Руди? – голос старика сорвался не то в крик, не то в стон.

– Здравствуй, отец, – Фтис опустился на скамью рядом, взял его холодную ладонь в свои руки. – Я вернулся.

Отец протянул руку, коснулся его щеки, будто проверял, не призрак ли. Пальцы дрожали, губы тряслись.

– Я уж и не надеялся. Пятнадцать лет… Где ты был? Что с тобой?

– Долго рассказывать, – Фтис сжал его пальцы. – Сначала я лежал, еле дышал. Барон в той вылазке подставил нас, бросил, я один выжил. Потом скитался, стыдно вернуться нищим, больным, ни на что не годным.

Руди замолчал, сглотнул ком в горле. В комнате стало тихо, только печь потрескивала.

– А потом я встретил ее.

Он кивнул в мою сторону, но глаза опустил в пол, а голос задрожал и охрип. Каждое слово давалось ему с трудом.

Отец перевел взгляд на меня.

– Это Эльза. Лекарь.

– Она что, тебя выходила?

– Она, – Фтис кивнул. – И не только. Мы путешествуем вместе уже почти пять лет. Всему, что я умею, травам, отварам, настойкам я научился у нее.

Отец удивленно поднял бровь, посмотрел на меня с новым интересом.

– А как же твоя магия? Ты же воздушником был.

– Был, – глухо ответил Фтис. – Теперь я травник. Фтис Имвич. Слышал такое имя?

Старик покачал головой.

– У нас здесь глушь. Но в городе болтают про сумасшедшего лекаря, который изгоняет демонов и разговаривает с призраками.

– Это я, – усмехнулся Фтис. – Только демонов не изгоняю. А призраки – это так, для бедных аристократов, которые не любят платить.

Отец хрипло рассмеялся и тут же закашлялся. Я подошла, налила из чайника теплой воды, подала ему.

– Пейте маленькими глотками, – велела я. – И не спешите.

Его отец, Герман, мужчина коренастый и с поломанным носом. В молодости, уверена, он был невероятно красив и статен. Даже сейчас, в возрасте, еще угадывалась хорошая фигура и попытка держать спину прямо. Но годы брали свое.

Сначала мы сели почаевничать – устали с дороги, замерзли. И тут очень пригодились наши запасы еды, которые мы по привычке всегда имели с собой. Вяленое мясо, сухари, орехи и медовые лепёшки легли на скудный стол отца Руди. У него нашлась лишь картошка с морковью, пара банок молока и ломоть хлеба.

Сначала Герман ел жадно, молча. В его глазах то и дело блестели слёзы. Наевшись досыта, возможно, впервые за несколько недель, он перевел взгляд на сына. Его глаза бегали по лицу Фтиса, подмечая новые черты и странности – например, еще не смытый грим. Я заметила, что он хочет задать много вопросов, но не решается, и предложила Герману осмотреть его и полечить, ведь как-никак Фтис травник, каких поискать.

Герман непроизвольно отшатнулся от этой идеи, как от огня. В его глазах пробежали искры страха и недоверия.

– Ну или я, – успокаивающе добавила я.

– Да, давайте. Что мне терять?

Я взялась за осмотр, Фтис молча смотрел, как я осматриваю отца: проверяю пульс, слушаю дыхание, заглядываю в глаза.

– Легкие слабые, сердце шалит, суставы болят, – сказала я. – Но жить будет, если за ним ухаживать.

Отец Руди настороженно покосился на меня, но промолчал.

– Я помогу, – добавила я. – Несколько дней побуду здесь, подлатаю, что смогу. А потом уеду.

– Куда? – спросил Герман.

– В академию, – ответила я. – Один аристократ, у которого мы спасли сына, оказался связан с Академией Альянса. В благодарность он организовал мне возможность поступить туда. А нам как раз нужна лицензия, чтобы спокойно работать и чтобы нас никто не посмел тронуть.

Фтис молчал. Я видела, как он сжал челюсти, ему не нравилась мысль, что я уеду одна. Но он понимал: так надо.

– И ты с ней? – обреченно спросил Герман.

Фтис отрицательно покачал головой.

Пока я возилась с лекарствами, Фтис с отцом разговорились. Они сидели у печи, пили травяной чай, и старик слушал, не перебивая. С каждым рассказом его лицо светлело, он стал спокойнее и веселее, иногда хлопал сына по плечу, не то подбадривая, не то проверяя, что это не сон, изредка поглядывал на меня.

– Попался нам один граф, – рассказывал Фтис. – Дучке. Толстый, красномордый, с маслеными глазками. Жаловался на живот. Эльза его быстро на ноги поставила. А он вместо платы дал мешок фальшивых монет.

Отец округлил глаза.

– Как так? Он же граф? И такой жмот! И что вы?

– А то, – Фтис усмехнулся. – Я нарядился призраком его покойного отца, что умер за несколько дней до этого. Эльза мне грим сделала – бороду седую, морщины. Явился к нему ночью, завыл: «Сынок, верни деньги, иначе в следующую ночь я приду и утащу тебя с собой».

Отец поперхнулся чаем, закашлялся.

– И он поверил?

– Да! Он очень боялся, что отец не упокоен с миром, и поверил. Его кошмар ожил! Куда ему деваться? – Фтис потряс руками, изображая испуганного графа. – Наутро он принес настоящие деньги. Мы ушли, а он, говорят, еще месяц по ночам спать боялся. Везде горели лампы, и стояла стража.

Отец одобрительно засмеялся до слёз.

– Сумасшедшие. Настоящие сумасшедшие.

– Зато мы научили его, что нас лучше не обманывать, – добавила я, помешивая отвар.

– Правда, он еще всем рассказывал, что мы забрали два мешка золота, а не один. Он ведь никому не говорил, что первый мешок дал с фальшивыми деньгами. И по городу пошли слухи, что мы берем очень дорого, – печально вздохнул Фтис.

Когда отец перестал смеяться, он продолжил:

– Был еще один случай – Барон. Он нас до нитки обобрал. Мы его полечили, а он отобрал у нас деньги да еще избил. Мы тогда еле ноги унесли, но быстро поправились и пошли в суд. Судья оказался подкуплен. Нам еще и присудили барону заплатить, мол, за проживание у него, пока лечили его. Вот такой наглый барон.

Отец побледнел, схватился руками за голову.

– Ах, они твари! В суде никогда никто из людей не выигрывает, только аристократы.

– Мы пошли требовать деньги у него еще раз. И нас опять избили, – ухмылялся Фтис, продолжая рассказ.

– Зачем? Вы что, дураки?

– Так ко второму суду мы подготовились. Я вышел на площадь после этого – избитый, окровавленный, с артефактом в руке, который якобы определяет зло. Стал кричать про нашу долю, про то, что лечим почти бесплатно, а барон последние крохи отбирает. Что он – упырь, вампир, зло во плоти. И что судью он тоже укусил, и тот становится злом. Что нужно сплотиться против всепожирающего зла.

– Да ладно. И что дальше? – спросил отец, всё такой же бледный, но это не помешало ему откусить кусочек медовой лепёшки.

– А как же, – усмехнулся Фтис. – Толпа подняла шум. Часть толпы, правда, состояла из наших друзей – бродячих артистов. Эльза вылечила у них ведущего актёра, и они взялись нам помочь, – он заговорщически наклонился к отцу.

Герман схватился за сердце.

– Да за это же могут казнить! – запричитал он.

– Я выступал перед всеми, крича, моля и стеная о добре и зле. Я говорил, что лечу людей почти бесплатно, а этот барон избил меня за то, что я лечу людей. Разве он не зло?

– Толпа кричала: «Святой! Так и есть! Ты вылечил меня! Меня! Меня! Лекарям слава! Судью – на виселицу!».

Фтис выпрямился, заулыбался, загордился собой:

– Судья поддался общественному давлению и, пытаясь спасти себя, осудил барона.

– Не может быть!

– Я выиграл суд, – победно продолжил Фтис. – Нас отпустили с миром и деньгами. Мы ушли из того города еще и с интересной репутацией.

Отец замолчал, нахмурился.

– Мы выжили, – тихо сказала я. – И стали сильнее.

Герман сидел, нахмурившись, его грудь тяжело вздымалась, старик думал, смотря на огонь в печи.

Наконец, он заговорил, тихо, нравоучительно:

– Не дело это – нам с аристократами бодаться. Затопчут и не заметят даже.

– А не бодаться – так ведь тоже затопчут, отец, – примирительно и обреченно заметил Фтис. – Исход один, жизнь разная. В борьбе есть хотя бы шанс.

Герман покачал отрицательно головой, но ничего не сказал.

Ближе к ночи, после нескольких лечебных настоев и еще парочки медовых лепёшек, разговор снова зашел о жизни, что пробежала за эти пятнадцать лет у них вдали друг от друга.

Герман рассказал про их жизнь с Майелой, матерью Фтиса. Голос его стал тихим, будто он боялся потревожить память. Она была женщиной редкой красоты – так тепло говорил о ней Герман.

– Она тяжело переживала о тебе, сынок, и одной суровой зимой подхватила простуду. К весне ее не стало, не дожила буквально два дня до первых подснежников, – голос дрожал, иногда срываясь на хрип, исходящий будто из самой души.

– Она уходила легко, говорила, что встретит там тебя. «Слишком долго мы не виделись, – шептала она, – как он там, на небесах, один? Скучает, наверное». Она похоронена у южного холма, где каждую весну расцветает больше всего подснежников.

Герман замолчал, глядя в огонь. Языки пламени плясали в его глазах, и я поняла: он прощается с ней снова, каждую ночь.

– Ты сходи навести ее, сынок. Скучает ведь там, на небесах, одна, – прошептал он тихо, спокойно. Но в его голосе звучала такая обреченность, что у меня защемило сердце.

А глаза его стали стеклянными, обреченными, будто и сам он планирует ее скоро навестить и остаться с ней.

Фтис замер.

Воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. Он забыл, как дышать. В его глазах блеснули слёзы, но не те, что от слабости, а которые жгут изнутри. Челюсти сжались, послышался скрип зубов. Он посмотрел на отца, хотел что-то сказать, но только сглотнул и отвернулся. Я видела, как дрожит его рука, сжатая в кулак.

На следующее утро, еще затемно, Фтис ушел на холм к матери. Вернулся только к вечеру, когда солнце уже коснулось верхушек деревьев. Глаза покраснели, словно он не плакал, а просто смотрел на снег и ветер. Вернулся спокойный. В походке появилась та тихая твердость, которая бывает, когда прощаешься с тем, кого любишь, и обещаешь жить дальше.

Следующие пару дней я лечила старика, приготовила ему пару мазей для суставов, отваров, а по ночам, когда он спал, незаметно вливала в его тело немного магии жизни. Он не понимал, почему ему становится легче, но уже не косился на меня с подозрением.

– Ты, девка, видно, колдунья, – подначил меня старик однажды утром, свободно разгибая спину. – Но добрая колдунья.

– Я лекарь, – ответила я. – А колдовство – это для тех, кто не умеет лечить.

Фтис засмеялся.

Он всё это время ремонтировал дом. Крыша перестала течь, двери не скрипели, печь больше не дымила. Но дел оставалось еще очень много.

А вечерами мы втроем сидели у печи, Фтис рассказывал разные истории, вспоминая скорее веселые или интересные. Как однажды попытался лечить корову в одной деревне, но перепутал настойки, и корова целый день давала молоко с запахом чеснока.

А потом, театрально изображая хозяина коровы, проговорил:

– Это новый вид молока! Мне за него такую премию дадут. Заживем!

Герман задорно смеялся, как ребенок. Из глаз катились слёзы от смеха. А Фтис продолжал изображать важного хозяина коровы и величаво прогуливался по комнате, сделав губки уточкой и грудь колесом.

– Ты всё врешь, сынок, – хохотал старик, вытирая глаза.

– Немного, – признался Фтис, улыбаясь. – Но молоко действительно пахло чесноком.

И еще один случай.

Путешествовали мы через город Венсани, что славился обилием каналов и мостов. Там всё очень красиво, но дурно пахнет. Мы остановились на главной площади, где хоть иногда дул свежий воздух с моря. Ближе к обеду к нам прибежал мужчина с маленьким мальчиком на руках.

– Принесли его родители, – начал Фтис. – Упал в воду и утонул. Они вытащили его, попытались помочь, но он не дышал, а кто-то им про нас рассказал, и прибежал отец с мальчиком к нам, благо всего в квартале от нас находился. А Эльза как увидела, тут же мальчишку схватила и давай с ним что-то странное делать. На грудь нажимать и в губы целовать. Я уж думал всё, сейчас арестуют и повесят за надругательство над ребенком.

А отец его выронил изо рта лепёшку, громко взглотнул и осуждающе посмотрел на меня.

– Я для отвлечения закричал: «Это всё демон. Я сейчас изгоню его. Срочно за мной! Изгоняю демона!» и начал убегать от Эльзы, бросая разные вещи, хватать людей и создавать хаос. А народ носился за мной, будто хвостик, с ужасом и страхом, никто не смотрел на Эльзу. Все боялись, что демон переметнется на них. Я орал, визжал, изображал схватку с демоном и уже почти изобразил, что он победил меня, – Фтис остановился, переводя дыхание.

Отец слушал, раскрыв рот и не трогая лепёшку.

– И что?

– Ребенок задышал. Ожил, – Фтис нервно затряс руками. – Представляешь! Толпа завопила о чуде. Кто-то кричал, что я святой! Кто-то, что я колдун! Все они смотрели на меня и ловили каждое мое слово!

– Ну, хорошо, что парень ожил. Вас, по крайней мере, ни в чём не обвинили.

– Ага, как же. Местный лекарь обвинил нас в некромантии. Пришлось срочно бежать из города, – не то обреченно, не то веселясь, проговорил Фтис и продолжил: – С тех пор меня считают сумасшедшим или безумным лекарем, – усмехнулся он. – Кому как нравится.

Отец поёжился.

– Господи, с кем ты связался, сынок…

– С Эльзой, – многозначительно ответил Фтис и кивнул на меня.

Я лишь пожала плечами и сделала вид, что рассматриваю стену.

***

В заботе о доме и старике прошла целая неделя. Пора собираться в дорогу. Я перебирала запасы, укладывая в сумку вяленое мясо, сухари и медовые лепёшки, которые так полюбились Герману. Пальцы двигались привычно, но в груди всё сжималось, словно кто-то медленно затягивал узел.

– Ты уверена, что справишься одна? – спросил Руди, когда я начала упаковывать продукты в дорогу.

Голос звучал ровно, но я знала своего спутника слишком хорошо, он боялся. Боялся за меня, боялся, что я не вернусь. Его глаза, обычно холодные, сейчас смотрели с такой тоской, что у меня перехватило дыхание.

– А у меня есть выбор? – печально улыбаясь, спросила я.

Сердце колотилось где-то в горле, но я не позволяла себе распускать нюни. Фтис подошел и вложил в мою сумку ножны с его магическими клинками-лезвиями. Затянул ремень сумки и посмотрел на меня с печалью.

– Нет, – ответил он. – Ты права. Как всегда.

Фтис отвернулся к окну, и я заметила, как его пальцы сжали подоконник. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи.

Среди сотен подобных заведений мне выпала возможность поступить в самую элитную академию, уважаемую во всех королевствах Альянса. Это невероятный шанс, так нужный нам. Лицензия из этого учебного заведения позволяла путешествовать по всем королевствам и везде лечить, не боясь преследования. Ее признавали везде – от северных ледников до южных пустынь. Стоимость обучения астрономическая – за эти деньги можно было купить небольшой замок, но попробовать стоило. Даже если я не буду там спать, а только учиться и работать, я всё равно зацеплюсь за этот шанс.

В прошлой жизни, после того как я отучилась на медсестру, я трижды не закончила свое обучение на врача: первый раз – из-за рождения детей, второй – из-за карьеры мужа, и третий – из-за развода с ним же.

Мне оставалось буквально год до выпуска, когда муж за обедом как бы невзначай сказал:

– Денег на оплату обучения нет. Твое обучение – ты и плати, – и продолжил спокойно кушать.

А потом подал на развод и уехал в отпуск со своей новой любовью на Мальдивы. Я была разбита, пока делили имущество, я взяла академический отпуск. А потом пришлось решать: купить жилье или продолжить обучение. Я выбрала жилье. И в итоге осталась медсестрой, так и не закончив три разных специальности.

Через несколько лет после развода, когда муж оставил меня одну с детьми и прекрасно проводил время с любовницей, он заболел. Точнее, слёг с инфарктом, причём дважды. Бывший выкарабкался, но ему требовалась серьезная реабилитация.

А потом начались звонки. Сначала – наглые. Он, видите ли, позволял мне вернуться и стать его сиделкой. Я отказалась. Тогда включил нытьё. Он перечислил всё, что сделал для семьи. Словно я до конца жизни должна ему за его благодеяния.

Я ответила один раз: «Твое здоровье – твоя проблема. Платить за свои действия будешь сам». И перестала брать трубку.

Тогда он, уже с тростью, стал ждать меня у дома. С цветами. С дрожащими губами.

– Я дурак. Давай сначала. Ты же медсестра, поможешь мне восстановиться. Мы же любим друг друга...

Бывший говорил. Я молчала. И ждала. Ждала, когда он спросит: «А как ты? Ты доучилась?». Он не спросил. Ни разу. Только он. Только его боль. Только его жизнь.

Но самое страшное прилетело не от него. Пришло от детей.

Они выросли, разлетелись из гнезда. Поначалу навещали, успокаивали, жалели. А потом папа открыл кошелёк. Пообещал оставить наследство. И дети быстро перестроились.

– Мам, ну ты чего? Всё в жизни бывает. Ну, изменил, подумаешь. Ты бы его простила, он же больной теперь...

Я смотрела на них и не узнавала.

Это мои дети?

Те, кого я ночами держала на руках, когда у них была температура? Те, ради кого я бросила нейрохирургию? Ради кого подстраивалась, жертвовала, терпела?

Они выбрали его. Выбрали деньги. И меня сдали.

Я осталась одна.

Воспоминания нахлынули болью.

– Я не боюсь начать, – пояснила я, встряхнув головой, будто отгоняла прошлое, взмахнула рукой, чуть не сбив кружку со стола. – Это я умею мастерски. Я боюсь не закончить.

Усмешка получилась грустной, но я не позволила себе раскиснуть, спрятала улыбку в уголках губ.

Фтис подошел ближе, похлопал меня по плечу – тяжело, по-мужски, но в этом жесте я почувствовала столько тепла, сколько он не показывал годами, словно его ладонь прожигала ткань куртки.

– Ты не умеешь сдаваться, а как постоять за себя, я тебя уже научил, – напутствовал он. – Так что я не боюсь, что ты не закончишь. Просто попробуй сделать это побыстрее. А то цена обучения меня пугает. Потом будем сто лет выплачивать этот долг.

Фтис усмехнулся, но его глаза оставались серьезными.

– Для этого придется прожить эту сотню лет, – посмеялась я, примериваясь к весу сумки.

Ремень скрипнул, и я повесила ее на плечо.

– Я, конечно, вписалась в авантюру, но что вы хотите от подмастерья сумасшедшего лекаря?

В тот вечер перед моим отъездом мы вновь собрались у печи. Огонь приятно потрескивал, выстреливая золотыми искрами, и теперь сидеть возле него стало в разы приятнее – за спиной не дуло, дым уходил в трубу, а не в глаза, как в первый день. Воздух в комнате чистый и свежий, пахло лесными травами, которые собрал Фтис: мятой, зверобоем, чем-то горьковатым и терпким – тем особенным ароматом, который остается в памяти навсегда.

Чай на родниковой воде с листьями брусники прекрасно подошел к блинчикам – тонким, кружевным, которые я испекла еще утром, хотя отлично видела, что пара медовых лепёшек исчезла со стола, когда мимо проходил Герман. Он делал вид, что смотрит в окно, но я заметила, как его рука метнулась к тарелке, а в глазах мелькнуло что-то по-мальчишески озорное. Я усмехнулась про себя, но промолчала – пусть тайком, пусть ворует, главное, что ест с аппетитом.

Герман теперь ходил без палочки, его спина стала заметно прямее, а в руках появилась сила. Старик уже помогал Фтису забивать гвозди и даже подмел территорию у дома – неторопливо, со вздохами, но без прежней одышки.

Я смотрела на них и думала: «Кажется, Фтис с отцом не пропадут». И на душе становилось спокойно. Я впервые за долгое время чувствовала, что оставляю их не в беде, а в порядке. Не в той липкой, беспомощной беде, которая душит, когда уходишь, а в крепком, надежном порядке, который сам стоит на ногах.

За вкусным чаем с блинчиками мы сидели и болтали обо всём. Фтис, активно жестикулируя, – это уже стало частью его натуры – второй кожей, – театрально рассказывал о наших проделках. Он вскакивал, разводил руками, менял голоса, изображая то испуганного графа с трясущимися коленями, то шумную толпу зевак, то подкупленного судью, у которого от страха дрожали не только руки, но и пышные усы.

Герман слушал, раскрыв рот, и то и дело хлопал себя по коленке, вытирая слёзы от смеха. Я смотрела на них и вдруг остро, до боли в груди поняла: они оба – Фтис и его старый отец – стали мне семьей. Не той, что по крови, а той, что по выбору, по скитаниям, по общим ночам у костра и общим бедам.

И я должна вернуться с лицензией. Обязательно. Не ради славы, не ради денег, а ради того, чтобы мы могли больше не скитаться и спокойно жить на одном месте. Всем вместе. Чтобы печь по вечерам топилась не в чужом доме, а в своем, и за столом собирались свои, и чтобы никто не ждал в ужасе, когда придется снова бежать.

Я отпила чай и посмотрела на огонь. В его языках мне виделось будущее – не такое уж и далекое.