Рябиновый свет в сумерках Севера

Глава 1. Тень над золотом

Полдень душил невыносимым, липким жаром. Воздух застыл, точно вязкая смола, пропитавшись едким запахом раскалённой земли и одуряющим ароматом пряных трав. Марийка брела по узкой, едва различимой тропе, почти растворяясь в бескрайнем золотом море пшеницы. Тяжёлые, налитые колосья хлестали по рукам — колко, настойчиво, словно пытались удержать или о чём-то предупредить. В охапке полевых цветов, которую девушка судорожно прижимала к груди, холодными искрами вспыхивали васильки и бледные пятна ромашек. На фоне её выцветшего, простого платья они казались единственными живыми крохами, осколками иного, более яркого мира.

Марийка зажмурилась, подставляя лицо яростному солнцу, и на губах замерла слабая, почти призрачная улыбка. Мысли уже ускользнули домой: туда, где в спасительном мраке погреба ждал ледяной квас, а на крыльце, привычно ворча и вглядываясь в пыльную дорогу, ждала мать. Девушка запела — тихо, едва слышным шёпотом, словно боясь спугнуть это хрупкое мгновение покоя:

Песня оборвалась на полуслове, захлебнувшись в нахлынувшей тишине.

Мир вывернулся наизнанку в одно мгновение. Свет, только что ослеплявший поле, внезапно погас, оставив после себя лишь мёртвую, давящую тень. Словно на солнце набросили плотный черный саван. Пшеница, мгновение назад шумевшая от ветра, замерла в оцепенении. Птицы смолкли, и стало так тихо, что Марийка отчетливо услышала, как бешено, точно пойманная птица, колотится её собственное сердце.

— Что происходит?.. — прошептала она, оборачиваясь и все еще крепко сжимая в руках букет.

В этот миг тишину, со звоном висевшую над полем, расколол глухой, утробный грохот. Казалось, сама сырая земля под ногами вздрогнула, пошла глубокими трещинами, словно снизу её разрывало нечто огромное и голодное.

Марийка в испуге отпрянула. Пальцы разжались, и цветы веером посыпались из рук, устилая пыль яркими, мгновенно увядающими пятнами. Прямо перед ней из рваного разлома вырвался столб живого, черного хаоса. Сотни ворон с надрывным, каркающим криком взмыли в небо, застилая солнце. Но они не разлетелись — в безумном, пугающем вихре птичьи тени начали сплетаться, обретая плотность и пугающе знакомые очертания.

Мгновение — и перед ней, преграждая путь к деревне, соткался из этого чернильного вихря и морозного сумрака всадник. Его Вороной конь стоял неподвижно, не шевеля ушами. Его копыта даже не приминали стебли — он будто не имел веса, оставаясь лишь призрачной тенью в мире живых. Сам незнакомец был закован в тёмную чешуйчатую броню, а из-под глубокого капюшона на девушку смотрели два ледяных огонька. От него веяло таким лютым холодом, что золотые колосья вокруг начали покрываться инеем и с хрустом ломаться, превращая лето в зиму.

Марийка хотела закричать, броситься прочь, но ноги словно приросли к земле. Всадник медленно поднял руку в железной перчатке и указал прямо на неё.

— Нашел... — прозвучал голос, от которого по коже пробежала ледяная волна. — Древнюю искру рябинового огня не спрятать под обычной холстиной.

— Что... Что ты такое? — выдохнула Марийка.

Голос подвёл её, превратившись в едва слышный шёпот. Она начала пятиться, не сводя глаз с пугающей фигуры. Всадник слегка подтолкнул коня ногой, заставляя зверя идти вперёд, сокращая расстояние. Каждый его шаг приносил с собой могильный холод.

Марийка отступала всё быстрее, захлёбываясь собственным страхом. Сердце колотилось уже где-то в самом горле, мешая сделать вдох. Внезапно её нога запуталась в густых, ставших колючими стеблях пшеницы. Земля будто сама не пускала её прочь, удерживая в ловушке перед лицом неизбежного. Девушка охнула, теряя равновесие, и повалилась на спину, больно ударившись о сухую, растрескавшуюся почву.

Всадник замер в паре шагов. Его тёмный силуэт чётко, почти болезненно выделялся на фоне золотого океана пшеницы. Огромный вороной конь, чья шерсть отливала пугающей, мертвенной синевой, стоял неподвижно. Из ноздрей зверя вырывались облачка морозного пара, а под его копытами спелые колосья мгновенно покрывались инеем. Всадник медленно склонился к Марийке, и в этот миг сама реальность, казалось, надтреснула.

Земля под ногами девушки издала глубокий, почти человеческий стон. С глухим, утробным треском из-под мягкого дерна вырвался исполинский корявый корень. Он рос с невероятной скоростью, изгибаясь и сплетаясь в живой, узловатый щит прямо перед лицом Марийки. Прежде чем всадник успел что-то предпринять, эта древняя мощь земли мягко, но неоспоримо преградила ему путь, толкнув прямо в грудь.

Раздался тяжёлый, скрежещущий лязг доспехов. Фигура незнакомца покачнулась, и, потеряв равновесие, он вылетел из седла. Грохот упавшего на замёрзшую траву тела прозвучал в наступившей тишине как эхо уходящей бури.

— Оставьте меня в покое!.. — почти крикнула Марийка.

Она тяжело дышала, инстинктивно прижав ладонь к оберегу на шее — подарку матери. Девушка чувствовала, как амулет буквально обжигает кожу, пульсируя в такт её испуганному сердцу.

Вороньё, всполошённое яростной силой земли, закружило над павшим всадником. Птицы кричали дико, надрывно, хлопая крыльями так тяжело, будто в их перьях запутался сам сумрак. Исполинский корень, выполнив свою задачу, на глазах начал терять жизнь: его кора тускнела, покрываясь сетью мелких трещин. Он сох, превращаясь в серый, мёртвый пепел, который мягким саваном оседал на жёлтые колосья и иней, словно первый предсмертный снег.

Яростный жар амулета на груди Марийки стал утихать, оставляя после себя лишь странное, необъяснимое тепло. Девушка с суеверным ужасом отдернула руку от старого украшения, будто оно могло укусить её. Сердце продолжало бешено бить. Она смотрела на безобидную с виду деревяшку и не понимала: как? Простой оберег, который матушка когда-то надела ей на шею, не мог так обжигать. В голове теснились пугающие мысли о лесных духах и черном колдовстве. Марийка никогда не верила в сказки, но сейчас её била дрожь — она не знала, что пугает её больше: всадник в черной броне или эта внезапная, чужая сила, проснувшаяся у неё на груди.

И только неясное, тревожное предчувствие — будто сама нить её судьбы только что натянулась до предела и зазвенела — удержало её на месте, не давая сорваться в бег.

Всадник пошевелился. Его движения были тяжёлыми, пропитанными скрытой, застарелой болью. Он поднялся, но не спешил хвататься за меч — вместо этого его рука, закованная в сталь, медленно, почти неуверенно, потянулась к капюшону. Марийка замерла, не в силах отвести взгляд, и воздух застрял у неё в груди колючим комком.

Перед ней был не монстр и не древний старик. Под капюшоном скрывалось лицо молодого мужчины: болезненно бледное, точно первый иней на рассвете, с резкими, словно высеченными из холодного гранита чертами. Пряди светлых, пепельных волос упали на лоб, почти сливаясь с его мертвенной белизной. Даже сейчас, раненый и изломанный силой земли, он казался воплощением опасной, первобытной мощи — плотное телосложение воина выдавало в нем того, кто привык ломать врагов, а не проигрывать стихиям.

Его глаза — те самые два ледяных огонька — теперь смотрели на неё без ярости. В них застыла какая-то запредельная, вековая усталость, от которой у Марийки защемило в груди. По его виску стекала тонкая струйка темной крови, моментально превращаясь в ледяную корку — холод всё еще исходил от его кожи, точно от свежего покойника. В этом пустом, звенящем взгляде девушка увидела не угрозу, а глубокое, бескрайнее одиночество.

— Теперь я точно уверен, что это ты, — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Ты и правда та самая Древняя Искра Рябинового Огня. А я думал, это лишь сказки старых жрецов, чтобы пугать непослушных детей.

— Кто ты? — голос Марийки дрогнул, но она не отвела взгляда.

В деревне всегда шептались: «Бойся того, кто дышит морозом, у него вместо сердца — кусок льда». Марийка судорожно сжала кулаки, чувствуя, как в горле бьется её собственное, живое и горячее сердце. «Они приходят за чужими жизнями, чтобы согреть свою черную кровь», — всплыли в памяти зловещие слова бабки, и по спине поползли мурашки.

— Зачем ты пришел? — выдохнула она, медленно пятясь к колючим зарослям. — Хочешь забрать моё сердце? Вырвать его, чтобы согреться?

Всадник горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем яда. Он держался отстраненно, почти официально, и эта холодная, мертвая вежливость сбивала Марийку с толку сильнее, чем любая угроза.

— Твоё сердце мне ни к чему, девчонка. В нём слишком много страха, оно мне только руки обожжёт, — он отвёл взгляд, и в этом жесте Марийка увидела не гордость, а глубокую, вымерзшую до самого дна горечь. — Мне нужна твоя сила. Мой мир... он умирает от великой стужи. И только тот, в ком течёт живое пламя, может разжечь Огонь Жизни снова.

Он посмотрел на свои руки в железных перчатках. Марийка с ужасом увидела, как по металлу начинает ползти седая изморозь. Холод, исходящий от него, был не просто физическим — он казался самой сутью этого человека.

— Я пришёл не убивать. Я пришёл просить... хоть и забыл, как это делается, — голос Ингвара стал глуше, в нём проступила хрипота умирающего пламени. — Меня зовут Ингвар, и я — последний из Хранителей Севера. Если ты не пойдёшь со мной, завтра и твоё золотое поле превратится в ледяную пустыню. А после — и весь твой мир.

Марийка опустила взгляд на оберег. Тот больше не обжигал, а лишь тихонько, почти ласково вибрировал у самого сердца, словно соглашаясь с каждым словом чужака. Суеверия в голове кричали: «Не верь ему! Беги!», но необъяснимое, магнетическое притяжение к этому ледяному человеку было сильнее первобытного страха. Оно тянуло её к нему, как мотылька на холодный, призрачный свет.

— Я не знаю тебя, всадник, — тихо сказала она, делая осторожный шаг назад, словно пытаясь разорвать невидимую нить между ними. — И я не знаю, о какой силе ты говоришь...

Марийка замерла в нерешительности.

Глава 2. Холод под полуденным солнцем

— Нам нужно торопиться! — голос всадника прозвучал сухо, с трудом прорываясь сквозь тяжёлое, свистящее дыхание. Казалось, каждое его слово вымораживает зной, превращая полуденный воздух в ледяное крошево.

— Но я не пойду с тобой! — Марийка снова отшатнулась, судорожно сжав в кулаках подол льняной холстины. Тонкая ткань платья казалась ей единственной защитой против этого иномирного лиха. — Уходи туда, откуда пришёл, демон!

Ингвар медленно, с видимым трудом, выпрямился в седле. Пепельные пряди выбились из-под капюшона, подчёркивая мертвенную, восковую бледность его лица. В глазах на мгновение вспыхнула и тут же погасла ухмылка — горькая, как полынь, сорванная на меже.

— Меня предупреждали, что мой путь не будет лёгким, — пророкотал он. В этом низком голосе чувствовалась мощь, которую не в силах была сокрушить даже предсмертная агония. — Говорили, что я не смогу отыскать искру…

— Но я не искра! — выкрикнула она, и её голос сорвался на шёпот, пропитанный суеверным, липким ужасом. — Я просто Марийка… обычная крестьянка. Ты ошибся, слышишь? Не того человека ты из-под земли выкликнул!

На фоне раскалённого, почти белого неба Ингвар казался чужеродным пятном, выжженной дырой на золоте пшеничного поля. Марийка замерла, когда увидела, как он тяжело качнулся, заваливаясь в седле своего огромного вороного коня. Всадник рухнул на гриву синевато-чёрного зверя, его пальцы в стальной перчатке со скрежетом впились в жёсткий мех — только эта железная хватка и удерживала его в мире живых.

Он слабел на глазах. То ли бесконечная дорога выпила из него жизнь, то ли столкновение с исполинским корнем обошлось слишком дорого. И в этот момент, под безжалостными, обжигающими лучами солнца, случилось невозможное. Ингвар начал покрываться хрупкой, сизо-белой коркой инея. Лёд с тихим, колючим звоном пополз по металлу доспехов. Из-под капюшона вырвалось облако густого морозного пара — точно могучий воин превращался в глыбу мёртвого льда в самый разгар удушливого дня, на глазах у испуганного солнца.

Марийка замерла, боясь даже выдохнуть раскалённый воздух, словно вместе с ним из неё могла уйти последняя капля жизни. Суеверный ужас в её душе внезапно столкнулся с простой, земной жалостью — той самой, которой её когда-то учила мать.

— Ты... ты же совсем застыл, — прошептала она, делая осторожный, пробный шаг к вороному коню. — Иди за мной. В деревне есть знахарка... бабка Степанида. Она любые хвори заговаривает, даже те, что пришли из теней.

Девушка не стала ждать ответа, который мог и не прозвучать в этой мёртвой тишине. Развернувшись, она побрела по пыльной дороге, стараясь не оборачиваться. За спиной почти сразу раздался тяжёлый, размеренный стук копыт — гулкий, точно удары молота по наковальне. Каждый шаг к родным плетням отзывался в её сердце тревожным набатом. Марийка чувствовала себя предательницей, ведущей волка прямиком в овечью овчарню.

Пыль под её босыми ногами всё ещё была по-полуденному горячей, жгла кожу привычным теплом, но по позвоночнику, прошивая до самых костей, безостановочно скользил ледяной сквозняк — невидимый шлейф, тянущийся за чужаком.

Вскоре море золотой пшеницы закончилось, обнажив притаившуюся деревню. Дом знахарки стоял на самом отшибе, у кромки леса, но путь к нему лежал через всё село. Марийка с детства жила здесь и знала каждого жителя, но сегодня лица соседей казались чужими масками. Страх перед неизведанным выгнал людей с улиц: они попрятались в домах, наблюдая из темноты. Девушка кожей ощущала их взгляды — колючие, тяжёлые, они следили за ней из-за каждой занавески. Деревня, которая ещё утром была её единственным домом, внезапно ощетинилась невидимыми иглами враждебности. Даже сторожевые собаки замолкли, забившись в будки, а коты провожали чужака немигающими, янтарными глазами, в которых холодным пламенем отражался синий блеск лошадиной шкуры.

— Марийка! — голос старосты Панкрата, сухой и резкий, разрезал тишину, точно удар кнута.

Он вышел на середину улицы, тяжело опираясь на свой дубовый посох. За его спиной, в тени изб, уже теснились мужики — напуганные, сжимающие в руках кто вилы, кто топоры. В их глазах читался тот самый суеверный страх, который сейчас выжигал и саму Марийку изнутри.

— Кого ты притащила в нашу деревню? — Панкрат указал дрожащим посохом на всадника. — Глянь на него — за ним же Смерть по пятам ковыляет, в каждый двор Навь за собой тянет!

Ингвар не шелохнулся. Он замер в седле, точно изваяние из чёрного гранита и застывшего льда, но Марийка кожей чувствовала, как в нём натянута каждая жила, словно струна перед самым обрывом. Его мощное, воротное телосложение внушало трепет даже сквозь морозное оцепенение. Он медленно повернул голову к Панкрату. В его глазах, похожих на застывшую, мёртвую реку, мелькнула такая ледяная мощь, что староста невольно отступил, сильнее сжав сухими пальцами дубовый посох.

— Дядька Панкрат, ему нужно к Степаниде! — громко выкрикнула Марийка, стараясь, чтобы голос не дрожал от липкого страха.

Имя знахарки упало в тишину, точно заговоренный камень в колодец. Степаниду в деревне не просто уважали — её побаивались, чуя за версту её силу, как запах приближающейся грозы. Первобытный, суеверный ужас перед неведомым застилал мужикам разум. Почуяв имя ведуньи, они нехотя расступились, пропуская всадника, но провожали его тяжёлыми, настороженными взглядами, в которых читалось недоброе.

— Почему ты их пропускаешь, Панкрат?! — возмущённо рявкнул кузнец, выступая вперёд. Тяжёлый топор в его руке заметно дрожал. — Пусть убирается прочь, и Марийку оставит в покое! Не ровен час, навлечёт беду на все наши головы!

Староста прищурился, переводя взгляд с ледяного чужака на бледную, осунувшуюся девушку. Солнце уже миновало зенит, и вязкий, послеполуденный зной, казалось, только сильнее прижимал деревню к земле, делая воздух над пыльной дорогой почти осязаемым, густым, как смола.

— Слушай меня, Марийка, — глухо произнёс Панкрат, и в его голосе проступила сухая горечь. — К бабке идите. Но чтобы до заката этого холодного в деревне не было. Иначе я сам за вилы возьмусь, и никто тебе не поможет.

— Я не ищу вашей крови, — прохрипел Ингвар.

Марийка уловила в его голосе странную, расчётливую твёрдость сильного человека, который даже на грани обморока, когда жизнь едва теплится в теле, продолжает контролировать ситуацию.

— Мне нужен лишь кров на одну ночь. Мой зверь измотан... как и я сам.

Он намеренно произнес это громко, принимая на себя весь удар деревенской ярости. Всадник видел, как мужики до белизны в костяшках сжимают топорища, и понимал: если сейчас не дать им надежду на свой скорый уход, страх окончательно ослепит их. Ему нужно было время. Чтобы Искра перестала дрожать от ужаса, и они смогли как можно скорее уйти в путь.

В этот момент из калитки крайнего дома выбежала женщина в пестром платке — Дарья, мать Марийки. Она не слушала рычание мужиков и не боялась Панкрата. Она видела лишь мертвенную бледность дочери и её странного, дышащего могильным холодом спутника.

— Марийка! — Дарья подбежала и, игнорируя продирающий до самых костей мороз, обняла дочь. — Господи, руки-то ледяные... Заходите! Быстро в дом!

Панкрат хотел было напомнить о своем приказе уйти до заката, но Дарья обернулась к нему с такой яростью в глазах, что старик невольно отшатнулся.

— У кого из вас, ироды, поднимется рука на раненого гостя? — припечатала она, и голос её звенел, как сталь. — Забыли законы дедов? Пока гость за порогом — он под защитой очага. Кто тронет — прокляну!

Толпа окончательно расступилась, пропуская их к подворью. Марийка взяла вороного коня под уздцы и повела его к своему двору, чувствуя спиной тяжелые, полные немого вопроса и страха взгляды. Она понимала: эта ночь в деревне будет последней спокойной ночью в её жизни.

Вскоре девушка подвела зверя к коновязи, стараясь не касаться его покрытой инеем шкуры. Когда Ингвар начал медленно, с видимым трудом сползать из седла, Марийка инстинктивно подставила плечо, чтобы он не рухнул в пыль.

В мгновение прикосновения её ладони к ледяному доспеху мир для Марийки замер. Она ждала, что холод каленым железом вонзится в кожу, но вместо этого по её руке промчался странный, томительный разряд, от которого мгновенно перехватило дыхание. В груди, прямо под амулетом, словно натянулась и негромко зазвенела невидимая струна, связывая её жизнь с этим ледяным воином навсегда.

Марийка испуганно взглянула на свою руку: иней на стальном наплечнике Ингвара там, где она его коснулась, не просто растаял — он исчез, оставив после себя лишь чистое, блестящее пятно, от которого исходил едва заметный пар. Она быстро отстранилась, не зная, как назвать это пугающее чувство, похожее на предчувствие бури.

Ингвар судорожно выдохнул, и облако морозного пара коснулось её лица. Его взгляд на мгновение встретился с её глазами — и Марийке показалось, что в этой ледяной синеве она увидела отражение собственного смятения. Он смотрел на неё так, словно наконец нашёл то, что искал всю жизнь, но боялся к этому прикоснуться.

— Марийка! — голос матери из сеней заставил её вздрогнуть. — Я заведу его в дом, а ты беги к лесу, к бабке Степаниде! Скажи — срочно!

Девушка быстро, дрожащими руками закрепила поводья, чувствуя, как внутри неё всё ещё дрожит та самая невидимая струна.

— Беги же! — прикрикнула Дарья, уже накидывая на плечи чистую шаль. — Только Степанида знает, как такую стужу унять, пока он наш очаг в ледяную могилу не превратил.

Марийка бросила последний, полный неясной тревоги взгляд на всадника, который, тяжело опираясь на косяк, переступал порог их избы. Она выбежала за калитку, но на миг замерла: на самом краю поля, там, где только что догорало солнце, внезапно замолкли птицы.

А по золотой пшенице, вопреки послеполуденной жаре, поползла странная, угольно-чёрная изморозь. И шла она вовсе не от всадника. Она ползла из леса — мёртвая, сосущая свет тьма, идущая прямо навстречу девушке.

Глава 3. Тень за стеклом

Марийка неслась к лесу, захлёбываясь воздухом, который на глазах превращался из жаркого марева в колючее ледяное крошево. Каждое дыхание обжигало лёгкие, точно она глотала битое стекло. В голове царил хаос: она никак не могла осознать, кто этот всадник на самом деле. Можно ли доверять тому, кто дышит стужей? И не совершила ли она роковую ошибку, когда сама, видя его полное бессилие, решилась привести лихо в деревню?

Но больше всего её терзал образ того, что случилось там, в золотом поле. Она до боли закусила губу, вспоминая, как сырая земля со стоном разверзлась, выпуская на волю те исполинские, корявые корни. Марийка не знала, что это была за сила — добрая ли, пришедшая на защиту, или тёмная, вырвавшаяся из самых глубин Нави. Она никогда не слышала, чтобы деревья оживали по воле испуганной девчонки, и это пугало её едва ли не сильнее, чем сам ледяной чужак.

Перед глазами всё ещё стоял тот чернильный вихрь, из которого соткался всадник. Марийка кожей чувствовала хлопанье сотен крыльев и слышала надрывный, каркающий крик воронья, что застилал солнце. Птицы не просто кружили — они были частью этого морока, его глазами и когтями. И теперь, в звенящей тишине леса, ей казалось, что за каждым деревом прячется чёрная тень, готовая снова взмыть вверх вестником беды.

Она помнила тот миг: как его ледяная броня покрылась инеем, как он едва не соскользнул в умирающее море пшеницы под ударом тех самых жутких ветвей. В тот момент её страх проиграл совести. Но теперь этот выбор казался безумием, граничащим с предательством.

Непостижимый жар в груди только нарастал. Старый амулет, который она привыкла считать просто семейной безделушкой, вдруг раскалился, точно в него плеснули расплавленным свинцом. Почему деревянная оправа начала выжигать кожу именно тогда, когда она встретилась взглядом с всадником на его вороном, отливающем мертвенной синевой коне? Был ли это знак близкой смерти или камень в сердце амулета пытался кричать о чём-то, чего её разум ещё не был готов принять?

Девушка судорожно прижала ладонь к холстине рубахи. Камень под пальцами пульсировал, словно живое, израненное сердце. Перед глазами на миг всплыло утро её шестнадцатилетия: золотистый свет в окнах и спокойный, тёплый голос матери. Дарья тогда просто надела плетёный шнурок ей на шею и сказала, что это их семейный оберег. Марийка и представить не могла, что наступит день, когда этот подарок начнёт выжигать её изнутри.

Пыль под её ступнями, ещё недавно обжигавшая полуденным зноем, теперь ощетинилась ледяными иглами. Мир стремительно терял краски, серея на глазах. Сама Навь словно облизывала границы их мира, готовясь к прыжку.

Девушка едва не вынесла дверь плечом. Она влетела в избу к знахарке, задыхаясь, с расширенными от ужаса глазами. В горнице пахло сушёной полынью, древесной смолой и чем-то приторно-сладким, похожим на запах свежего мёда и старой смерти.

Деревенская знахарка даже не обернулась на грохот двери. Она стояла у печи, и её сутулая спина казалась застывшим серым валуном в полумраке избы. Степанида мерно помешивала в чугунке густое, тёмное варево, которое пахло болотом и старыми тайнами. В тусклом, дрожащем свете лучины её седые волосы, заплетённые в тугую косу, отливали холодным серебром.

— Баб Степанида! — выдохнула Марийка, мёртвой хваткой вцепившись в косяк, чтобы не рухнуть. Ноги её дрожали, точно после долгого бега по тонкому льду. — Там... всадник! Он совсем леденеет, матушка велела сказать...

— Присядь, — негромко, но с такой властью, что спорить было невозможно, перебила её знахарка. Она даже не вздрогнула от резкого стука двери. — Дыши ровнее, девка. От твоей суеты отвар горчит, а Навь за порогом только сильнее скалится.

— Какое «присядь»?! — Марийка едва не задохнулась от возмущения и страха, который выжигал её изнутри. — Это срочно! Нам нужно спешить в нашу избу, пока он не выпил всё тепло из матушки!

— Я знаю... — Степанида наконец повернула голову. Её глаза, мутные и глубокие, точно затянутое ряской лесное озеро, смотрели не на Марийку, а куда-то сквозь неё, в ту самую пустоту, откуда пришёл чужак. — Знаю, кто у тебя в доме. Но если я сейчас не доварю этот настой, твоему «срочно» цена будет — грош в базарный день.