Лучше не знать

– Может, чаю? – предложила Лиля.

Хотя один бог знает, есть ли вообще у тети Ани чай.

– Сиди, дочка, не беспокойся! – Нина Семеновна вытянула ноги. – Я вот тоже дух переведу и домой, мешать не буду.

– Да вы не мешаете, – фальшиво возразила Лиля.

– Ты про Арсения спрашивала, так вот же он тут, с Аней, – перебила соседка, нашарила очки на цепочке и водрузила их на нос.

Под апельсиновым абажуром возле дивана стоял круглый стеклянный столик с мутноватой крышкой. На нем – средних размеров цветная фотография в коричневой деревянной рамке.

Мужчину на фото Лиля не знала, а вот женщина… Лиля поднялась, подошла ближе и взяла фотографию в руки. Смахнула пыль. Женщина на снимке выглядела уменьшенной, словно неточной копией Лилиной матери. Те же пышные каштановые волосы, но стрижка короткая, лохматая. Треугольное личико с острым подбородком, вздернутый веснушчатый нос, как у мамы, но рот маленький. Глаза огромные, по-кошачьи круглые – не серые, а рыжевато-болотные. Тетя смотрела настороженно, с прищуром.

Значит, вот она какая – Анна, мамина младшая сестра. Лиля тетку никогда не видела, но на фото та выглядела старше, чем мама в последние месяцы жизни, и уж точно старше своих лет, а ведь ей перед смертью едва исполнилось сорок – по нынешним меркам молодая женщина.

– Месяц назад фотограф к ним приезжал, – соседка подошла к Лиле, глянула на фото и протяжно вздохнула. – Охо-хо-нюшки…

– Значит, это и есть тетин жених? – Лиля ткнула пальцем в мужчину.

– Он самый, Арсений Лесновский.

На фотографии тетку по-хозяйски обнимал блондин невысокого роста, довольно щуплый и ниже Анны на полголовы. Волосы убраны в хвостик. Он неотрывно смотрел на Анну, развернувшись к зрителю вполоборота. Глаза темные, с густыми ресницами. И широкие, неожиданно темные брови. Красит он их, что ли? Длинный нос с горбинкой великоват для худого лица. На лице кавалера играла приятная полуулыбка. Она раздражала Лилю: какой-то самодовольный тип, хоть морда и симпатичная. Что ему было нужно от Анны? Лиля решила, что надо навести справки об этом провинциальном жиголо.

– Горе-то какое! – покачала головой Нина Семеновна. – Бедная Анечка! А ведь какая любовь была…

– Неужели прямо любовь? – усмехнулась Лиля.

Тетка на фото никак не соответствовала образу счастливой невесты.

– Вот зря ты смеешься! – Нина Семеновна взглянула с укором. – Я сама сколько раз наблюдала: сидят они в саду вдвоем, под яблоней, чай пьют, беседуют. Арсений-то чай всегда сам заваривал. Анечка, бывало, задремлет в кресле, так он ее пледом укроет и сидит, не шелохнется, все смотрит на нее, за руку держит. Сон, значит, бережет. Что же это, если не любовь? Она самая и есть! Уж ты мне поверь, я жизнь-то повидала.

Лиля пожала плечами. Джинсовая куртка Арсению не шла. Захотелось переодеть его в сюртук или хотя бы строгий костюм. Лесновский не ассоциировался у нее ни с бизнесом, ни тем более с политикой. Органичнее всего с его ростом и телосложением он смотрелся бы на турнире по бальным танцам. Лиля представила Арсения и тетку на танцполе, и ей снова сделалось смешно.

– Ох, ничего-то ты не понимаешь, – сокрушенно пробормотала Нина Семеновна. – Арсений, когда с Анечкой беда случилась, в отъезде был. Потом звонит мне: Анечка, мол, по телефону не отвечает. Волнуюсь, не случилось бы чего. Зайдите, говорит, Нина Семеновна, к нам домой, а то тревожно мне, тяжесть на сердце.

– Так и сказал – «тяжесть на сердце»? – Лиля недоверчиво покосилась на соседку.

– Так и сказал, я точно помню, – с нажимом повторила Нина Семеновна. – Ну, я и зашла, конечно. А тут такое… Ох, господи… Ведь он как чувствовал!

Соседка всхлипнула и промокнула глаза ситцевым платочком. В тот день она нашла Анну в постели в большой спальне и сразу же вызвала скорую и полицию. Участковому далеко не сразу удалось дозвониться до Арсения, который вернулся в Несвитов уже после похорон невесты.

– На погребение не успел и в завещание не попал, – пробормотала Лиля. – Странно все это. Отчего же все-таки умерла тетя Аня? Не убил же он ее, в самом деле? Хотя какой смысл, если имущество ему все равно не досталось?

– Да как у тебя язык-то такое поворачивается говорить? – возмутилась Нина Семеновна. – Ведь ты Арсения не знаешь совсем! Зачем на хорошего человека поклеп возводить?

И полиция, и врачи скорой, которых вызвала соседка, были в недоумении: у Анны обнаружились сильное истощение и обезвоживание, словно она не ела и не пила по меньшей мере несколько недель. Хотя знакомые видели ее в городе и на участке накануне смерти. Истощенной она не выглядела, общалась как обычно, а Нина Семеновна даже припомнила, что тем утром Анна, когда возилась в саду, прихлебывала воду из бутылки. Тогда о каком обезвоживании они говорят?

Проводив Нину Семеновну, Лиля прогулялась до «Ласточки» и купила продуктов. Мимоходом удивилась разнообразию ассортимента. Ожидала, что попадет в сельпо, но супермаркет оказался вполне приличный. После ужина и чая Лиля устроилась в гостиной, в кресле возле печки, включила ноутбук и вышла в интернет. Тянет хорошо – значит, сам бог велел поискать информацию. Купеческий особняк, говорите? Восемнадцатого века? Что ж, посмотрим. Лиля набрала в поисковике «Несвитов, Лермонтова 2, история дома». Надо же, все правильно – почтальонша не соврала!

Но сведения очень скупые, и фотографий почти нет. Что-то размытое серое на снимках, и видно только, что два этажа и есть окна. Негусто. До революции дом принадлежал семье купца Сныткина, который в 1917 году сбежал за границу, а его собственность была реквизирована на нужды Советской республики. Потом тут располагались разные конторы с непроизносимыми названиями, а после развала Советского Союза здание вновь оказалось в частной собственности. Странно, что власти города не обязали владельца восстановить особняк, сохранив его исторический облик Если бы бывший владелец, купец, увидел, во что превратилось его родовое гнездо, его бы, наверное, хватил удар.

Кому же удалось выкупить особняк у государства? Вряд ли это Арсений Лесновский: в девяностые он был еще ребенком. Значит, приобрел особняк точно не он. И не тетя Аня: у нее просто не хватило бы денег. Да и к чему ей такие хоромы? Тогда как она тут оказалась? Лиля хоть убей не знала, по какому адресу тетка жила раньше. В Несвитове, это точно. Но где именно? Ладно, сейчас это не так уж и важно.

В интернете, разумеется, не было ни слова о первом покупателе дома. Значит, придется искать в другом месте. Какое отношение этот неизвестный имел к тете Ане и как получилось, что дом записан на нее? Вот главный вопрос. Хотя нет. Самый главный – причина ее смерти. Лиля вздохнула. Ответы с наскока не найдешь, значит, все потом. А сейчас стоит подумать о насущном и пофоткать новое жилище для блога.

Лиля отыскала в рюкзаке цифровой фотоаппарат и прошлась по комнатам. Радует, конечно, что тети-Анино жилище в приличном состоянии и не нужно вычищать из углов паутину и сдувать пыль с бархатных балдахинов над кроватью, гоняя летучих мышей, как героини фильмов ужасов. Хотя было бы здорово сочинить для блога какой-нибудь мистический сюжет. Например, про призраков старого дома. На худой конец, на оранжевый абажур простыню накинуть и снять в полумраке. Идея так себе, но сойдет на черный день. Иначе рекламы не видать как своих ушей, да и подписчики уже начали скучать без новых сюжетов. Но на ловца и зверь: Несвитов – город старинный. Если хорошенько поискать, наверняка найдутся любопытные истории.

Выбрав снимки получше, Лиля выложила в блог новый пост с коротким описанием дома, упомянула дату постройки и намекнула на некие таинственные подробности – мол, продолжение следует. Тут же прилетел комментарий: «Слышь, у тебя там привидения, часом, не водятся? Даешь стрим!» Лиля подумала и ответила: «Привидений пока не встречала, но прямо за забором старинное кладбище». Тут она немного слукавила, но до кладбища и правда недалеко – всего минут пять ходу. Такой инфернальный антураж грех не использовать. Комп снова блямкнул: «Не боишься?» Лиля поежилась, подумала и настрочила: «Боюсь, конечно! Вот прямо сейчас на кладбище что-то мелькнуло». За окном уже смеркалось, и комната погрузилась в полумрак. Комп начал непрерывно тренькать: одни подписчики сочувствовали, советовали вызвать такси, чтобы свалить из этого проклятого места; другие подначивали прямо сейчас идти на погост и снимать репортаж. Ага, разбежались! Лиля закрыла крышку ноутбука.

Потянулась, подошла к окну. За забором горел одинокий фонарь. Сквозь листву теплились окна на другой стороне улицы. Тявкнула собака, прогудел тепловоз на станции, потом в кустах громко и яростно защелкал соловей. Из приоткрытого окна потянуло сыростью и ароматом сирени. Странно, но соловьиные рулады будто усиливали тишину, и стоило птахе замолчать на пару мгновений, как тут же начинало тихонько звенеть в ушах.

Здесь прямо как на даче. В Москве такое и представить трудно. Круглые сутки за окном шум и все куда-то мчатся. Днем стонут, что не выспались, ночью у них начинается самая движуха, а утром все повторяется – настоящий день сурка. Но здесь за один день столько впечатлений!

Раз уж она тут застряла, надо пользоваться моментом и сделать стрим. Можно одеться в черное и во время трансляции почитать вслух что-нибудь лирическое – прям как Ахмадулина или Полозкова на своих творческих вечерах. А накануне еще и виды городские повыкладывать. Про кладбище подробнее рассказать. Надо бы историей какой-нибудь разжиться, про купца этого или еще про кого. Ведь если ты блогер, то изволь соответствовать: все время выдавай продукт, иначе тебя забудут. Лиля и не думала, что ей удастся раскрутиться, но добрые люди помогли, подсказали, и вот сейчас она уже модный блогер. Дела, конечно, идут далеко не так прекрасно, как ей бы хотелось, но жить можно.

После журфака она работала репортером в небольшой молодежной газете. Думала, что наконец сможет проявить себя, но не тут-то было. Приходилось писать скрытую рекламу – про банки и кредиты, про страховые компании и турфирмы. Никакого креатива, одна навязшая в зубах «джинса». Когда ее уволили, Лиля почти не расстроилась. Блог стал отдушиной, но в последнее время ей хотелось перемен. Переезд в Несвитов – отличная возможность.

Репортаж о таинственном требует подготовки. Значит, завтра же, на свежую голову надо будет поискать материал. Да и статья еще не закончена. Лиля вела психологическую колонку в глянце, а иногда, особенно под праздники, по просьбе редактора сочиняла истории с мистическим флером. Не бог весть что, но на хлеб с маслом наскрести удается.

Завтра же стоит повнимательнее осмотреться в доме. Вдруг найдется что-то любопытное? Может, написать про зеркало? Мол, оно не простое, а магическое? Избитый сюжет, понятное дело, но если намекнуть, что с ним связана какая-то драма…

Лиля вернулась в прихожую, включила тусклую лампочку в хрустальном плафоне.

Напротив зеркала коричневые обои на голой стене. Лилино лицо в тени – и пятна на амальгаме, напоминающие темные облака, придают отражению таинственности. Кажется, что рубенсовский фон за Лилиными плечами едва заметно двигается, клубится, а вокруг двойника Лили не маленькая прихожая, а живое пространство, которое дышит, сгущается все плотнее. Потом реальная прихожая и ее отражение будто слились воедино, меняясь местами, перетекая друг в друга, и Лиле вдруг почудилось, что стоит сделать один шаг, и она, подобно Алисе, окажется в Зазеркалье.

Вдруг где-то на улице гулко загавкала псина. Лампочка под потолком мигнула, погасла, но через мгновение загорелась снова. Лилю тряхнуло. Она потерла глаза, помотала головой, огляделась. Чемодан в углу, рядом кроссовки, связка ключей на комоде. Ее лицо в зеркале выглядит как обычно, только, пожалуй, чуть бледнее. Что это было? Да и было ли что-то?

О зеркалах стоит все же почитать в интернете. Да и вещи пора отнести наверх. Она отволокла чемодан на второй этаж, выбрала одну из гостевых спален с оранжевой вазой на столике. Приняла душ и переоделась в пижаму. Потом озябла, накинула халат и прошлась по комнате из угла в угол.

«Если боязно одной станет, ты ко мне приходи!» – приглашала на прощание соседка.

Лиля, разумеется, заверила ее, что прекрасно справится, но теперь… Как ночевать в огромном доме одной? Входная дверь заперта на здоровенную задвижку, окна тоже просто так не открыть – непрошеные гости в дом не проникнут. Но все равно как-то неуютно.

Тут Лиля представила, как среди ночи в тапках и халате стучится к Нине Семеновне, и ей сделалось стыдно. Ну уж нет! Здесь ей ничего не угрожает, все хорошо. Просто нужно переключиться. О чем же все-таки написать? Зеркало отпадает: надо изучить матчасть, но, если честно, как-то жутковато. Может, у тети Ани есть еще что-нибудь любопытное?

Лиля зашла в большую спальню и присела на пуфик возле туалетного столика. Повертела в руках пыльную вазочку, чуть не уронив засохший цветок. Надо его выкинуть. Она выдвинула левый ящик столика. Блистеры таблеток, какие-то бумажки, списки продуктов и выдохшийся флакон духов, источающий противный лекарственный запах.

Во втором ящике обнаружилась небольшая деревянная шкатулка на крохотных изогнутых ножках. На крышке нарядная инкрустация – геометрический орнамент на темном фоне. Один уголок шкатулки сколот, сбоку едва заметная трещина. Замочек поддался на удивление легко. Пустое нутро дохнуло затхлостью и пылью. Зеленая бархатная обивка кое-где объедена молью, а на донышке вмятины. Видимо, в шкатулке долгое время что-то хранили, а тетя так и не нашла применения старинной вещице. В том же ящике, рядом со шкатулкой было щербатое блюдечко. В нем сиротливо лежали старенькие серебряные сережки, грубый агатовый кулон на черном кожаном ремешке и потемневшая от времени цепочка со сломанной застежкой. Наверное, весь этот хлам тоже стоит выбросить? Лиля посидела возле столика, а потом, так ничего и не решив, аккуратно задвинула ящик, погасила в комнате свет и спустилась в гостиную.

Приниматься за работу жутко не хотелось. Соловьиные трели теперь доносились откуда-то издалека. Приблизился и заглох рокот автомобильного мотора. Из приоткрытой фрамуги тянуло сиренью, дымом и хвоей. Улица была безлюдна, и фонарь теперь горел вполсилы, освещая только себя. На участке перед домом было совсем темно. Яблоня шевелилась на ветерке, да грудились поодаль какие-то кусты. Вдруг у самого забора возникло что-то белое. Резко, будто пистолетный выстрел, хрустнула ветка, послышалось сдавленное ругательство. Белое пятно медленно плыло по участку, все ближе и ближе к окнам. Лиля охнула и едва удержалась, чтобы не заорать, метнулась к выключателю и вырубила свет. Осторожно прижалась носом к стеклу, стараясь рассмотреть пришельца. У соседки в окнах темно, значит, ее звать бесполезно. А что тогда делать? Куда звонить? Или бежать? Тем временем белое пятно очертилось, превратилось не то в саван, не в короткую накидку. Ой, мамочки! Она отпрянула от окна, разинула рот, но не смогла издать ни звука. Горло сжало спазмом. Тем временем неизвестный подошел к окну вплотную и, кажется, заглянул в комнату.

Лиля не могла отвести взгляда от смотревшего на нее мутного пятна. Ноги знакомо онемели, и она бессильно опустилась на пол возле кресла. Пространство закачалось, предметы бесшумно сдвинулись с мест и размеренно, будто в медленном вальсе, закружились по комнате. Лилю накрыло сном.

Глава 2

Лиля Крутова

Май 2013 года

Блог о мистике Лиля стала вести вовсе не потому, что такая смелая. Оказалось, что эта тема привлекает подписчиков и рекламу. А сама Лиля с детства боялась страшилок. Когда бабушка читала вслух «Вечера на хуторе близ Диканьки», Лиле везде мерещились красная свитка и черненькие рожки. Подростком она добралась до Эдгара По, а потом – до историй про Дракулу. Оторваться было невозможно, но после такого чтения все темные подвалы и глухие закоулки вызывали у Лили дрожь в коленях и желание поскорее проскочить мимо. Фильмы ужасов она и вовсе смотреть не могла: просто цепенела. Ноги словно отнимались, и, несмотря на непреодолимое желание бежать, вдруг накатывала жуткая сонливость, бороться с которой было почти невозможно. Лиля частенько вырубалась на самом интересном, «адреналиновом» месте. Во взрослом возрасте эта ее способность засыпать от страха никуда не делась, и особенно неловко получалось, если поход в кино был свиданием. Приходилось даже заранее обговаривать репертуар с кавалером, чтобы не отключиться у него на плече.

В детстве Лилю дразнили соней-сплюшкой. Когда нужно было вставать в садик или в школу, мать и бабушка не могли ее добудиться – словом, все как у нормальных людей. Но потом появились странности. Однажды Лиля задремала прямо в танцевальной студии на генеральной репетиции. Родители и педагог сочли, что она просто не выспалась, и впредь решили контролировать ее график.

Потом были выпускные экзамены в школе и вступительные в университете. Несмотря на строжайший режим дня, за которым следила мама, после заключительного испытания Лиля, как ее ни расталкивали, проспала в общей сложности два дня. Когда кто-то жаловался Лиле, что не может заснуть, она только диву давалась: у нее с этим никогда сложностей не возникало. Мозг мгновенно отключался – в метро, в автобусе, в зале ожидания, в очереди к врачу. «Везет же! Умеешь ты, Крутова, отдыхать!» – завидовали подружки. Лиля в ответ только улыбалась и пожимала плечами. Какое уж тут везение, если с работы ее уволили как раз из-за того, что она заснула! Отрубилась прямо перед сдачей срочной статьи. Начальство неплохо относилось к Лиле, но такого вопиющего безобразия не стерпело и, не вникая в подробности, велело написать заявление по собственному. Лиля написала, а добравшись до дома, проспала еще сутки – как часто бывало, с кошмарами.

Сколько она себя помнила, все начиналось более или менее одинаково. Тело становилось очень тяжелым, и не было сил шевельнуть даже пальцем. Потом предметы в комнате теряли форму, расплывались, будто отражение в воде, смешивались, булькали, меняли цвета. Шары на спинке Лилиной железной кровати вдруг распухали, надувались до огромных размеров, качались, угрожая сорваться и лопнуть. Почему-то важнее всего было успеть проснуться до того, как лопнет хоть один шар. Иначе случится что-то очень плохое. Что именно, Лиля не знала, и тем страшнее было лежать и смотреть на зловещую игру предметов. Но тело по-прежнему не слушалось, а глаза, хоть и были по ощущениям открыты, видели только неправильную, текучую комнату, словно взятую с картины Дали. Но Лиля твердо знала: надо во что бы то ни стало вернуться в реальность. Иногда это удавалось, и Лиля подскакивала в постели с колотящимся сердцем. Если же кошмар побеждал, она проваливалась в черноту без сновидений и после пробуждения долго приходила в себя, не зная, сколько проспала.

Сонливость иногда играла с Лилей странные шутки. Она словно отключалась на несколько секунд, переставала слышать и видеть, а в мозгу мелькали пестрые картинки, будто проворачивался калейдоскоп. Привидеться за эти короткие секунды могло что угодно, и Лиля старательно приучала себя не удивляться и не бояться.

Когда Лиля поняла, что сонливость – это реакция на стресс, она поделилась своими соображениями с мамой. Та, помявшись, призналась, что у ее младшей сестры Анны ситуация очень похожая: однажды она заснула мертвым сном во время экзаменов в институт, и ее с трудом привели в чувство, даже боялись, что не очнется. Жила тетка Анна в провинции, и Лилину идею пообщаться с ней на эту тему мама не одобрила. По телефону вроде бы неудобно, да и дорого, а ехать в гости, когда отношения не поддерживались столько лет, тем более нелепо. Идея так и осталась идеей, а потом забылась. Лиля подозревала, что мама просто недолюбливает тетку: та была поздним ребенком, и разница в возрасте между сестрами составляла почти пятнадцать лет. Бабушка, по маминым словам, слишком носилась со своей драгоценной Анютой: якобы та слаба здоровьем и ей нужны внимание, уход. На мамин взгляд, проблемы Анюты не стоили выеденного яйца. Подумаешь, засыпает человек! Просто быть собранным, раньше ложиться, спортом заниматься – и все наладится. А все эти отключки – просто лень-матушка, и ничего более.

Лиля с мамой не спорила: знала, что бесполезно. А потом стало не до этого. У матери обнаружился серьезный диагноз, но помочь уже ничем не смогли, не успели. За два месяца, пока мама лежала в больнице, Лиля так набегалась за лекарствами, по врачам, на бесконечные консультации со светилами, что валилась с ног и засыпала в любую свободную минуту, которых было наперечет. Потом подоспела сессия в универе, которую Лиля, несмотря на полусонное состояние, сдала вполне прилично: мама все-таки научила ее собираться. После сессии у мамы вдруг наступило улучшение, а потом, буквально через день, она умерла.

Все дни до похорон и неделю после Лиля опасалась, что ее накроет сон. Но нет. То ли стресс несильно на нее подействовал, то ли помогло чувство ответственности. Сонливость, конечно, давала о себе знать, но Лиля и в обычной жизни так привыкла с ней бороться, что за грустными хлопотами и предпохоронной суетой своего состояния почти не замечала. Люди, потерявшие близких, часто страдают бессонницей и очень выматываются. Однако Лилино горе словно отсрочилось, отодвинулось, и она видела себя будто со стороны. Казалось, она смотрит кино, причем не очень внимательно. В глубине души она тосковала по маме, плакала, но наружу эти слезы не прорывались: внешнее «я» умело отгородилось и воспринимало ситуацию без эмоций, как воспринимает боль человек с приступом аппендицита, когда ему наконец дали наркоз перед операцией. Лиля все время чувствовала себя уставшей, а во сне будто возвращалась в уютное прошлое. Стоило открыть глаза, и горе наваливалось с новой силой, но сон помогал переждать беду.

Уже после поминок пришло короткое СМС: «Соболезную. Приехать не могла. Нужна будет помощь – пиши. Анна». Замотавшаяся Лиля теткиного отсутствия на похоронах даже не заметила. Мамины подруги Лилю опекали, даже нашли юриста, чтобы решить все вопросы с наследством, так что теткина помощь не требовалась. На всякий случай Лиля сохранила теткин номер в телефоне, но потом благополучно забыла о родственнице. А через одиннадцать лет неожиданно получила известие о ее смерти.

* * *

Лиля силилась открыть глаза, но веки словно срослись и не поддавались. Подул ветерок, пахнуло сыростью, плесенью и ржавчиной. Было прохладно, и Лиля поежилась. Где она? К запахам примешался новый – влажной земли и глины. Вокруг было тихо, только вдалеке что-то еле слышно поскрипывало. Сквозь сумрак проступили очертания какого-то строения с округлой крышей. Железная дверь покачивалась на ветру, издавая протяжное «кри-ик, кри-и-ик». Вокруг – то ли деревья, то ли столбы. Присмотревшись, Лиля разглядела кресты. Она что, на кладбище?!

Тут руку прошило электрической болью, и Лиля пришла в себя. Охнула, потирая ушибленный локоть, и только потом сообразила, что лежит на полу, возле кресла в гостиной. Попыталась подняться и застонала: мышцы затекли, ныли копчик и шея. Во рту был противный кисловатый привкус, будто она вчера перебрала, заснула под креслом, а утром ничего не может вспомнить – новая тема для блога будет иметь оглушительный успех.

В комнате светло – значит, уже утро. Лиля переползла в кресло и посмотрела на часы. Так и есть, девятый час. Ходики пощелкивают, сад щебечет, все как обычно. Но какого черта она оказалась на полу? И тут Лиля вспомнила. Она давно научилась отличать реальность от сна. А вчерашний «визит» непонятно кого точно был наяву, никаких сомнений. Бесформенный блин чужого лица приклеился к стеклу правого окна, и, кажется, там даже сохранилось сальное пятно. Кто-то ночью пытался заглянуть в комнату. При свете дня, конечно, было уже не так страшно, но все равно мерзко.

Лиля с трудом поднялась и, по-старушечьи держась за поясницу, заковыляла к окнам. Фрамуги приоткрыты ровно так, как было вчера. Следов на подоконниках и на откосах нет, но округлый отпечаток физиономии, несомненно, сохранился. В саду, кажется, измята клумба. Хотя мало ли вокруг любопытных обывателей. Хватит играть в Шерлока Холмса. Надо привести себя в порядок и отправляться на могилу тети Ани.

Лиля приняла душ, не спеша выпила чаю со свежим бубликом, оделась, захватила панамку и вышла из дома. На улице припекало солнце, на участке цвели яблони, а около неприметной калитки, которую показала ей вчера Нина Семеновна, желтела россыпь одуванчиков. Благодать! Калитку явно поменяли совсем недавно. Прутья решетки новые, свежеокрашенные, а петли и замок поблескивают маслом. Лиля повернула ключ в замке. Пришлось несколько раз подтолкнуть калитку: снизу она оказалась густо обмотана травой, будто тонкой бечевкой. Наконец, вырвав из земли пару пучков, Лиля вышла и огляделась. Среди травы вилась узенькая тропка. Лиля пошла по ней и свернула за угол. Яблони стояли по обеим сторонам дорожки, и кое-где приходилось нагибаться пониже, чтобы не зацепиться головой.