Собрание сочинений. Том 1. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века

УДК 94(47+57)«17»

ББК 63.3(2)51

А67

Е. В. Анисимов

Собрание сочинений в десяти томах: Т. 1. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века / Евгений Викторович Анисимов. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.

Выдающийся историк Евгений Анисимов, специалист по истории России XVII–XVIII веков, автор нескольких сотен научных публикаций – один из немногих ученых, нашедших тонкий баланс между академическим исследованием и просвещением. Личность и реформы Петра I, история политического сыска в России, роль женщин на российском престоле, судьбы отечественных политических деятелей – в поле зрения автора оказывается множество сюжетов, важных для постижения извилистых путей российской модернизации. Каждый том собрания сочинений – это отдельная монография, посвященная одному из аспектов этой сложной темы. Опираясь на архивные источники и предшествующую историографическую традицию, Евгений Анисимов описывает далекое прошлое как живую эпоху, тесно связанную с настоящим.

Реформы начала XVIII века были попыткой Петра Первого до основания разрушить традиционную систему государственности в стремлении радикально модернизировать старые управленческие структуры и ввести Россию в круг великих современных держав. Но каким получился итог этих преобразований? И почему сложившаяся в итоге новая система управления оказалась далека от шведской модели и других европейских образцов, на которые ориентировался Петр? Первый том собрания сочинений Евгения Анисимова посвящен реформам императора в системе высшего и центрального государственного управления. Подробно анализируя фундаментальную трансформацию всех российских государственных институтов, исследователь пытается объяснить читателю исторический парадокс: как движение Петра в сторону модерных европейских управленческих практик привело Россию к неограниченному абсолютизму, ужесточению крепостного права и созданию мощного полицейского государства.

ISBN 978-5-4448-2943-1

© Е. В. Анисимов, 2026

© Д. Черногаев, дизайн, рисунки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

Предисловие от автора

Писание предисловия к собственному собранию сочинений мне, человеку хотя и старому, но еще живому и, как кажется, еще достаточно разумному и адекватному, оказалось весьма сложным делом. Несколько раз я начинал сие писание и бросал, вспоминая, как мучился мой друг, покойный великий ученый Виктор Живов, когда сочинял подобное предисловие к сборнику своих статей «Разыскания в области истории и предыстории русской культуры» (М.: Языки славянской культуры, 2002). В конечном счете у него получилась замечательная новелла, изящная и глубокомысленная, у меня такой, к сожалению, не получится.

На пути автора подобного писания возникает масса проблем, множество открытых и скрытых рифов и скал. Ладно, Харибду собственного величия я преодолеваю легко – я и начал это предисловие с того, что еще адекватен. Сциллу самоуничижения я тоже благополучно миную, полагая, что если Ирина Прохорова – выдающийся книгоиздатель научной литературы современной России – сама предложила мне издать десятитомник моих сочинений, то, уж наверное, не все, что я писал последние 40 лет, – черт побери! – так уж плохо.

Но дальше возникают рифы, обойти которые уже труднее. Живов в своем предисловии писал: «Читая собственные сочинения прошлых лет, с особенной отчетливостью ощущаешь, насколько скоропортящимся продуктом оказывается наука вообще, а твои личные опыты – в особенности. Те идеи, которые казались столь увлекательными двадцать лет назад, теперь выглядят наивными и схематичными, ту словесную ткань, которая гармонически, как тогда представлялось, с этими идеями сопрягалась, ты ощупываешь теперь с ощущением слепца, обманутого незнакомой дрянью»1. Ну, тут уж галеру Виктора понесло на скалы Сциллы – его статьи превосходны, они не застарели и часто цитируются. Но им затронута важная проблема, которая волнует и меня. Научные труды, как их авторы и люди вообще, с неизбежностью стареют, и, может быть, возможно историку на пару веков спастись от полного забвения только стилем – литературность лекций Василия Осиповича Ключевского второе столетие не позволяет унести их безжалостным потоком времен в Лету, хотя со многими идеями блестящего лектора согласиться уже невозможно.

Начав читать себя – ужасное выражение, – я, кроме схожего с Виктором чувства, еще ощутил настойчивое желание что-то в книгах дополнить, учесть вышедшую литературу по теме и вообще переписать заново то одно, то другое, то третье. Это так естественно в обращении со «скоропортящимся продуктом» – научным трудом. Сходные ощущения возникают у множества авторов. Моя жена перевела уже дюжину книг и очень не любит, когда автор переводимой ею книги… жив и здоров. Как только он узнаёт, что его книга переводится на русский язык, тотчас начинает слать многочисленные исправления и дополнения, а потом еще править и сам перевод, что сильно усложняет работу переводчика. То ли дело покойный автор, он тих и непритязателен!

Понимая, что переписать даже какие-то куски из книги – задача нереальная, ибо это новая трудоемкая работа, я впал в тоску. И из нее меня неожиданно вывел мой молодой коллега и друг историк Евгений Акельев, который сказал, что книжки мои давно вошли в научный оборот и нет смысла что-либо править в том, что уже утвердилось, что стало частью историографии, которая, учтя эти книги, уже развивается дальше по своим законам. Столь неожиданное применение древних пословиц про перо и топор и про то, что вступать в ту же воду дважды невозможно! И я смирился. Поэтому править ничего не буду и посему прошу снисхождения у читателя.

Наверное, будет уместно сказать здесь хотя бы немного о себе и как я дошел до жизни такой, при этом памятуя, конечно, угрозы со стороны Харибды тщеславия и самолюбования. Мне кажется, что я не мог не стать историком. Я, провинциал по рождению, обычно говорю, что родился в столице, только опричной, имея в виду резиденцию Ивана Грозного – Александровскую слободу, ныне город Александров, что в сотне километров от Москвы. Место рождения оказалось необыкновенно важным в моей судьбе. Кажется, что об этом я исчерпывающе написал в мемуарах, изданных недавно «Новым литературным обозрением»: «В километре от моего дома, на противоположном берегу реки возвышался Успенский монастырь – бывшая Александрова слобода – опричная столица Ивана Грозного, место некогда страшное, лютое. Многое там было перестроено позже, но главные соборы и колокольня сохранились со времен царя-убийцы. В Троицком соборе, возле медных врат, умыкнутых Иваном из Великого Новгорода во время кровавого погрома 1570 года, меня крестили в старинной купели, в этот собор меня приводила бабушка на богослужения, которые совершенно не волновали меня. Зато, стоя в храме, я вспоминал страницы „Князя Серебряного“ и думал: „Вот тут стоял князь, а тут Малюта Скуратов, а вон оттуда выходил сам царь“. Казалось, что, особенно в сумерках, царь Иван присутствует здесь. Порой я со свечой в руке поднимался по узкой лестнице на колокольню, с которой якобы слетел на крыльях отчаянный русский мужик и видел над собой низкие покрытые копотью потолки, наверное, думалось мне, еще от факелов времен Ивана, который тоже по этим же стертым каменным ступенькам залезал наверх трезвонить в колокола. И меня била дрожь от страха и восторга. А еще вместе с приятелями мы искали следы подземного хода из Слободы к реке (нет в России ни одного более или менее известного места, где бы старожилы не рассказывали предание о тайном подземном ходе). А еще была мечта прославиться на весь мир: найти, подобно героям романа „Бронзовая птица“, либерию – библиотеку Ивана Грозного, – ведь считалось, что она где-то тут закопана. Наши раскопки были недолгими: хозяева огородов, окружавших монастырь, обычно гнали нас в шею с нашими лопатами и ломами. Но все-таки раз нам крупно повезло – мы выкопали полуистлевшую рукоятку сабли. И тогда меня будто током дернуло – буду историком!»

Как в романах Кинга, из этой рукоятки «нечто» вошло в меня и живет во мне до сих пор, определяя, как гирокомпас, мое движение в умственном и физическом пространстве. Жгучий (именно жгучий) интерес к истории не утоляется во мне уже восьмое десятилетие, что и приводит к непрерывному писанию книг и статей, сценариев и синопсисов. Прошлое для меня давным-давно стало моим сегодняшним днем и днем будущим. Я живу одновременно там и здесь, остро ощущая эту связь. Порой на лекциях по источниковедению я посылаю по студенческим рядам конвертик, на котором рукой императрицы Елизаветы Петровны написано: «Ивану Ивановичу Шувалову», и говорю, что вот она, эта живая связь прошлого и настоящего: этот конвертик держала в своей ручке прелестная государыня, а теперь, почти три столетия спустя, держите вы! – разве вас при этом не пробивает ток времен, идущий через века? Не всех, но некоторых, как некогда меня, пробивает – вижу по глазам.

Конечно, я не живу в башне из слоновой кости и настоящее больно ранит и меня, но все-таки созданный моим сознанием мир является истинным спасением от соприкосновения с порой гнусным настоящим. Тут, в этом мире, я – «в замке король» и ничто суетное не отвлекает от моего занятия. Оказалось, что благодаря этой связи, этому миру я благополучно и незаметно для себя прожил почти всю свою жизнь и вот даже удостоился собрания сочинений.

Следовало бы посвятить несколько страниц благодарностям всем, кто читал, обсуждал, рецензировал, помогал, содействовал моим писаниям, и, подобно моим западным коллегам, надо бы не пропустить даже тех, кто благосклонно кивнул в мою сторону и пр., но делать этого не буду – непременно кого-то пропущу. Лишь хочу сердечно поблагодарить Ирину Прохорову – инициатора этой затеи с изданием моих трудов и всех, кто ведет работу с моими книжками в издательстве «Новое литературное обозрение».

Введение

Тема данной книги не принадлежит к числу забытых. О введении коллегий и преобразованиях Сената с разной степенью подробности упоминается в учебных пособиях по истории России (см., например: Юрганов, Кацва, с. 247–254; Ерошкин, с. 50–60; Riasnovsky)2, в сводных трудах по истории XVIII века и в описаниях царствования Петра I (Бабурин (1954), с. 291–317; Кафенгауз, с. 381–394; Голикова и Кислягина, с. 44–197; Wittram, 2, р. 114–115) или в биографиях Петра Великого (см.: Павленко (1990), с. 434–474; Massie, р. 747–756). Такое внимание к теме вполне естественно – ведь преобразования аппарата управления в России, в стране, где государство всегда играло ведущую роль, чрезвычайно важны, они во многом определяли жизнь всего русского общества, непосредственно сказывались на его юридическом, экономическом, политическом, социальном состоянии. Более того, государственные преобразования Петра I резко выдвигаются из ряда различного масштаба и сложности административных перемен, которые всегда происходят в жизни государства. Это не просто соединение одних ведомств, переименование других, перенос бумаг из одного места в другое, это – грандиозная, глубокая реформа, изменившая суть устройства и функционирования государственной машины на долгие десятилетия. Многие принципы, заложенные в основу реформируемого государства, просуществовали столетия и имеют значение до сих пор.

Изучение истории государственных преобразований Петра I началось уже во второй половине XVIII в., когда Г. Ф. Миллер, А. С. Князев, М. М. Щербатов сделали архивные подборки сведений о государственных учреждениях накануне Петровских реформ (Каменский (1982), с. 259–272). Много информации о государственных преобразованиях Петра I включено в многотомное издание И. И. Голикова «Деяния Петра Великого (Голиков) и подобные ему апологетические сочинения. Первые аналитические оценки реформы Петра I в сфере управления были даны в 1826–1827 гг. в «Записке о государственных установлениях» М. М. Сперанского (Сперанский (1905), с. 230–249). Но наука начинается по-настоящему лишь с трудом Константина Дмитриевича Кавелина, чья магистерская диссертация 1844 г. «Основные начала русского судоустройства и гражданского судоустройства в период времени от Уложения до Учреждения о губерниях» заложила основу научного подхода к проблемам истории русского государственного аппарата и реформ Петра в этой сфере (Кавелин, с. 213–215, 354–419). Эту работу продолжили К. Н. Неволин (см.: Неволин) и А. Д. Градовский (см.: Градовский) – последователи государственной школы русской историографии, внесшей колоссальный вклад в изучение государства в России. В записке Сперанского, трудах Кавелина, Неволина, Градовского, а также Вицына (Вицын), Ф. Дмитриева (Дмитриев), К. Троцыной (Троцына) были высказаны идеи и оценки государственных преобразований Петра I, которые затем бессчетное количество раз повторялись в учебниках и курсах по истории государственного права в России (см., например: Андреевский; Филиппов (1912) и др.). Речь идет об объяснении причин преобразований государственного аппарата при Петре. «Беспорядки и злоупотребления бывшего прежде личного приказного управления представляли необходимым ввести порядок коллегиальный… Суд не был еще тогда отделен от прочих управлений», – писал М. М. Сперанский. Ему вторил К. Н. Неволин, обратив внимание на «неправильность» распределения «предметов между управлениями», отсутствие «твердого и точного закона» в порядке производства дел и т. д. (Сперанский (1905), с. 236; Неволин, с. 211–212).

В сущности, те же причины реформы приводятся в типичной для пособий по истории государственного права книге В. Е. Романовского, написанной полвека спустя после книги Неволина. О допетровском государстве в ней сказано следующее: «Словом, правительственные функции были перепутаны, неудачно сгруппированы, группировка их была произведена не по главным отраслям государственного устройства (суд, администрация, контроль за ними), а по мелочным и случайным отраслям государственного хозяйства… Петр I застал государственный механизм весьма сложной машиной с грубо, неумело сработанными многочисленными частями, беспорядочно цеплявшимися друг за друга, мешавшими друг другу» (Романовский, с. 305–306). О том же пишут и историк несравненно более высокой квалификации А. Н. Филиппов (Филиппов (1912), с. 759) и другие авторы.

Несомненно, все эти причины действительно имели место. Именно ими объяснял преобразования сам Петр. Но эти причины как бы лежали на поверхности, указывали больше на мотивы преобразований, чем на их суть. Такой подход в целом характерен для историков государственной школы, объяснявших изменения государственной машины почти исключительно внутренней логикой развития государства, не учитывавших многие другие факторы, приводившие к эволюции и реформированию государства. Наконец, нужно учитывать недостаточную изученность допетровских государственных институтов, «пугавших» историков-государствоведов своей «варварской спутанностью» и кажущейся нелогичностью. Ведь эти историки были воспитаны на стройных концепциях государственной жизни по Лоренцу Штейну и другим теоретикам государства XIX в., и проблема историзма, менталитета людей прошлого – все это только начало проникать в историческую науку, а в историю государства и права – в последнюю очередь.

Пожалуй, редким исключением из целого ряда формально-юридических работ являются труды А. Д. Градовского – тонкого интерпретатора не только истории конкретных институтов государства, но и общих проблем развития русской государственности (см.: Градовский). Многие его наблюдения и выводы не устарели и до сих пор. То же можно сказать о блестящей работе И. И. Дитятина «Верховная власть в России XVIII столетия» (Дитятин (1881)), поставившего важнейшие вопросы истории Русского государства в прямую связь с историей самодержавия.

Помимо общих, весьма важных для осмысления Петровских реформ трудов С. М. Соловьева и В. О. Ключевского (Соловьев; Ключевский (1989)), огромную роль в становлении научного знания о них сыграли многочисленные публикации по истории конкретных государственных учреждений: Боярской думы, Сената, Синода, приказов, канцелярий, коллегий (Петровский; Белокуров (1906); Голубев; Горчаков (1868); Гурлянд (1902); Загоскин; История Сената; Очерки истории МИД; Рожков и др.). Особый вклад в изучение истории допетровских учреждений и их делопроизводства внесли историки-архивисты, работавшие в XIX – начале ХХ в. с делопроизводственными материалами приказов: П. И. Иванов, А. А. Гоздаво-Голомбиевский, Н. Н. Ардашев, Н. Н. Оглоблин, С. А. Шумаков, а потом их советские преемники – А. Н. Сперанский, И. Ф. Колесников, А. В. Чернов и др.

Своими целостными концепциями и обилием материала для истории государственных преобразований Петра I примечательны монографии П. Н. Милюкова, М. М. Богословского, А. А. Кизеветтера и затрагивающая последствия областных преобразований книга Ю. В. Готье (Милюков (1905); Богословский (1902); Кизеветтер (1903); Готье). В советское время подобные работы не выходили из печати, не считая историографической книги о регулярном государстве Петра I Б. И. Сыромятникова, второго тома монографии Ю. В. Готье, книги С. М. Троицкого, посвященной истории Табели о рангах, а также серии фундаментальных работ Н. Ф. Демидовой (Сыромятников (1943); Троицкий; Демидова). Единственной специальной монографией по нашей теме является книга Л. А. Стешенко и К. А. Софроненко (Стешенко и Софроненко). Написанная в формальном историко-юридическом ключе, в духе упрощенной идеологии марксизма, рассматривающего государство лишь как машину эксплуатации трудящихся господствующим классом, эта книга не содержит ни постановки, ни разрешения научных проблем по теме. Серию работ о государственных преобразованиях Петра I опубликовал А. Н. Медушевский. Использование автором сравнительно-исторического метода при изучении Петровских государственных реформ не дало плодотворного результата. Сравнение реформ Петра I с реформами в других странах формально, не учитывает исторической реальности этих стран, хронологически некорректно. Сами административные реформы Петра I вырваны из исторического контекста, что приводит автора к парадоксальным выводам о том, что в истории Нового времени административные реформы Петра I подобны открытию Колумба (Медушевский (1994а), с. 78). Выразительно и название главы: «Приказная волокита как способ противодействия реформам» (Медушевский (1994б), с. 37).

Тема реформы центрального и высшего управления при Петре I затрагивается и в зарубежной историографии. Из массы обобщающих работ следует выделить как наиболее содержательные сочинения Р. Виттрама и М. Андерсона – одни из лучших научных книг, написанных о Петре Великом на немецком и английском языках (Wittram; Anderson). Если книга Виттрама является фундаментальным фактологическим сочинением, традиции которого продолжил в своих справочных трудах Е. Амбургер (Amburger), то книга М. Андерсона примечательна своим органичным подходом к истории реформ Петра. В отличие от М. Андерсона многие западные историки разделяют «деструктивную» концепцию Милюкова, пишут об искусственности и нежизнеспособности нововведений в государственной и иных сферах (см., например: Sumner, p. 112–118; Oluva, р. 59). В противовес этому М. Раев стремится увидеть сквозь новизну вводимых Петром институтов черты преемственности старых, дореформенных принципов и идей, опирающихся в конечном счете на незыблемость самодержавия (Raeff (1974)). Важны для нашей работы и исследования по истории культурных и идейных связей России с Западной и Северной Европой, что отражалось в судьбе важнейших законодательных актов и институтов, которые копировались и приспосабливались Петром для России. Эта тема весьма популярна в зарубежной историографии (Petshauer; Anners; Peterson (1983)).

Особое место среди этих исследований занимает книга Класа Петерсона «Административные и судебные реформы Петра Великого. Шведские образцы и реализация их на практике» (Peterson (1979)). Преимущество книги шведского историка перед другими работами на эту тему – в широком использовании материалов не только шведских, но и русских архивов, в умелом сопоставлении источников, в их детальном текстологическом анализе. Важно, что автор искал не столько буквальные совпадения в русских и шведских законах, сколько отражение важнейших идей шведского законодательства в русском. Справедливо критикуя историков, которые преувеличивали творческий характер переработки Петром I иностранного опыта при введении коллегий, Клас Петерсон писал о «творчестве жизни», о том, в какой степени условия функционирования новых учреждений внесли свои, подчас существенные коррективы в используемые шведские образцы, а некоторые сделали просто непригодными к употреблению в России.

Источники книги вполне традиционны. Из архивных материалов с возможной полнотой использованы документы РГАДА. Данные о создании коллегий и преобразования Сената в большом количестве сохранились в фонде Кабинета Петра I (фонд 9, Отделение I и Отделение II), Сената и его учреждений (249), в фонде «Дела, относящиеся до образования различных государственных учреждений» (370), в фондах 286 (Герольдмейстерская контора), 393 (Рекетмейстерская контора), а также в разряде XVI (Внутреннее управление) и некоторых других. О начале работы нового государственного аппарата можно узнать из делопроизводственных бумаг коллегий: Берг- и Мануфактур- (271), Камер- (273), Коммерц- (276), Штатс-контор- (279), Юстиц- (282), Главного магистрата (291). О дореформенном управлении дают представление следующие фонды: 158 (Приказные дела старых лет), 210 (Разрядный приказ), 237 (Монастырский приказ), 396 (Оружейная палата) и многие другие. В работе использованы также фонд 2 (Военная коллегия) РГВИА и фонд 176 (Адмиралтейская канцелярия) РГАВМФ.

Особо важен для исследования реформы и деятельности самодержца фонд 270 (Комиссия по изданию писем и бумаг Петра Великого) АСПбФИРИ. Сорок папок – единиц хранения содержат копии писем и бумаг Петра I за 1713–1725 гг., которые были некогда подготовлены А. Ф. и И. А. Бычковыми для издания. Опубликованные 12 томов ПБП широко использованы в книге, как и т. 2–7 I Полного собрания законов Российской империи (ПСЗ), а также т. 1–6 Докладов и приговоров Правительствующего Сената за 1711–1716 гг. (ДПС). Крупнейшим вкладом в исследование государственной реформы Петра I стал опубликованный в 1945 г. сборник «Законодательные акты Петра I (Акты о высших государственных установлениях)» (ЗА). Историк Николай Александрович Воскресенский в жестоких условиях блокадного Ленинграда совершил подлинный научный и человеческий подвиг, тщательнейшим образом проделал сложную источниковедческую и археографическую работу по выявлению, прочтению, классификации, подготовке к изданию более 400 ценнейших автографов Петра I, которые вошли в первый том Законодательных актов. Два других подготовленных Воскресенским тома так и не увидели свет – они хранятся в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (фонд 1003) и в Отделе рукописных фондов Института российской истории РАН (фонд «А»). Н. А. Воскресенскому не удалось завершить публикацию оставшихся рукописей и написать задуманную им книгу о законодательной деятельности Петра Великого. Памяти Н. А. Воскресенского посвящаю эту монографию.

Приношу свою искреннюю благодарность рецензентам рукописи книги: Лидии Николаевне Семеновой (к сожалению, не дожившей до того дня, когда она смогла бы прочитать эти строки), А. Г. Манькову, также В. М. Панеяху, А. П. Павлову, П. В. Седову и другим коллегам по Отделу древней истории Санкт-Петербургского филиала Института российской истории РАН, общение с которыми для меня очень ценно. Я признателен также моим московским друзьям и коллегам, знакомившимся с отдельными частями работы: А. Б. Каменскому, Н. И. Павленко, С. И. Сметаниной, Ю. М. Эскину, А. И. Гамаюнову и многим другим, кто брал на себя труд содействовать автору в написании этой работы. Рукопись была подготовлена несколько лет назад, ее материалы использовались автором при написании нескольких книг и статей (см.: Анисимов). Однако в дополненном и переработанном виде рукопись превратилась в книгу благодаря финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда и усилиям петербургского издательства «Дмитрий Буланин», которым я выражаю свою глубочайшую признательность. Благодарен я также И. И. Домниной, помогавшей готовить рукопись к печати.