Собрание сочинений. Том 1. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века

1.1. Боярская дума

Придя к власти в 1689 г., Петр I унаследовал традиционную систему государственного управления, которая почти не отличалась от государственного управления его отца царя Алексея Михайловича (1645–1676) и старшего брата Федора Алексеевича (1676–1682). Ее составляли три основных элемента: Боярская дума, приказы и уездные воеводские избы. В литературе по истории государства второй половины XVII – начала XVIII в. стало привычным утверждение, что происходили изменения института Боярской думы, что эволюция этого учреждения проявлялась в усилении ее бюрократизации, как за счет увеличения среди думцев числа неродовитых бюрократов, так и в результате возникновения постоянно действующих бюрократических институтов типа Расправной палаты (Ключевский (1919), с. 391–393; Платонов (1912), с. 476–481; Готье, с. 124–142). Однако эти тенденции не следует преувеличивать: до конца XVII в. в Думе преобладала титулованная и старомосковская знать, а также родственники царя и царицы и фавориты. Ни выслужившиеся приказные, ни выдвиженцы из неродовитых дворян никогда не составляли в Думе сколько-нибудь значительную часть и не олицетворяли новое качество Думы (Востоков, с. 36; Кошелева, с. 7–8).

Как известно, В. И. Сергеевич отрицал сам факт существования Боярской думы как государственного учреждения на том основании, что широко распространенный впоследствии термин «Боярская дума» придуман учеными, а в источниках мы встречаем только термин «бояре». Поэтому, по мнению ученого, никакого учреждения под названием «Боярская дума» в России не существовало вовсе, под термином «бояре» скрывались непостоянные совещания родовитых царских слуг, чей состав каждый раз определялся самим царем (Сергеевич (1888), с. 266–283; Сергеевич (1900), с. 351–384). Не разделяя гипотезы В. И. Сергеевича, отметим, что он тонко подметил недостаточное развитие бюрократизации Думы даже в сравнении с приказами, полтора столетия административно-судебной практики которых отлились во вполне бюрократические формы.

Было бы ошибочным думать, что Боярская дума была чистой фикцией, ничего не решала и представляла собой лишь анекдотическое собрание бояр, которые, сидя в кремлевских палатах, только и делали, что прели в шубах и не могли слова дельного вымолвить. Среди бояр было немало талантливых людей, таких как А. Л. Орлов-Нащокин, Б. И. Морозов, князь В. В. Голицын и многие другие. Были такие деятели и в последнем составе Думы: Ф. А. Головин, князь Я. Ф. Долгорукий, Т. Н. Стрешнев, П. М. Апраксин, окольничий А. А. Матвеев, постельничий Г. И. Головкин. Они вошли впоследствии в число ближайших сподвижников Петра I. В Думе обсуждались важнейшие государственные дела, да и не всегда она просто утверждала резолюцией «Государь указал, а бояре приговорили» все бумаги, что в нее приносили. На ее заседаниях разгорались подчас нешуточные споры, которые не приводили к решению (в таком случае делалась запись «…бояре поговорили» (Савва, с. 55)). Но это не меняло сути Думы как учреждения – те отдельные черты бюрократизации, которые мы видим в ее работе, не были настолько развиты, чтобы Дума смогла преодолеть характерные для нее архаизм и аморфность, приобрести устойчивые юридические, структурные, делопроизводственные формы, отличавшие «правильное» учреждение от группы приглашенных на совещание к монарху «ближних» людей, и тем самым обеспечить себе существование в новых, изменившихся условиях. Она не превратилась в бюрократическое учреждение типа высшего приказа или постоянного совета начальствующих служилых людей, который координировал бы деятельность приказов, хотя появление Расправной палаты как постоянного «судебного департамента» Думы говорило о том, что движение в этом направлении происходило.

Были и другие причины кризиса и гибели Боярской думы. Одна из них заключалась в том, что в России благодаря своеобразию ее истории так и не сложилась аристократия. На протяжении многих веков ростки ее с редким постоянством уничтожали татарские ханы, русские князья в своих нескончаемых братоубийственных распрях и, наконец, цари. Как известно, упрочение королевской власти в Европе не сопровождалось регулярным и поголовным истреблением рыцарей, герцогов, графов и баронов, а практика постоянных региональных и центральных съездов и сеймов аристократии постепенно вылилась в организацию в разных странах учреждений типа «палаты пэров», которые затем органично вошли в систему сословного представительства и высшего государственного управления, составили суть западноевропейских режимов – от абсолютизма до парламентского правления.

Боярская же дума, состоявшая из служилых людей высокого ранга, редких выдвиженцев из дворянских низов и одаренных приказных, а также родственников царя и царицы – всех вместе «холопей государевых», – так и не стала в течение всей своей истории органом сословного представительства. Да и стать таким она не могла потому, что в допетровской России так и не сложилось ни сословного строя, ни отчетливого корпоративного сознания, ни сословной организации и привилегий. Термин «сословие» применим к тому, что в России называлось «чинами», так же весьма условно, как термин «дворянство» к категории служилых людей «по отечеству». Так уж получилось, что к концу XVII – началу XVIII в. Боярская дума не превратилась ни в высший бюрократический орган, ни в русскую «палату пэров».

Если же размышлять о коренных причинах этого, то мы с неизбежностью придем к выводу: и процессу бюрократизации, и процессу аристократизации препятствовала главная политическая сила в России – самодержавие. Его деспотическая природа, уходящая корнями более к власти монгольских ханов, чем к власти древнерусских князей, вплоть до ХХ в. не допускала возникновения ни «палаты пэров», ни тех бюрократических институтов, которые можно называть «ответственным министерством», советом министров. История русских средневековых институтов – в том числе и Боярской думы – полна противоречий, исключений, но все же главная черта деятельности Думы состояла в том, что она работала при царе, который «с бояры думу думал». И хотя известны случаи самостоятельных заседаний Боярской думы, тем не менее, при всем уважении царей к традициям предков, «думавших думу» с боярами в Боярской думе, все же главные вопросы решались не на этих заседаниях, а в узком кругу «ближних людей», любимцев, в личных покоях царя. И когда заходила речь о том, кому «вручать государство» на время своего отсутствия, государь не колебался в выборе – не всей многочисленной Думе, а самым надежным, доверенным людям, знающим то, что неведомо сотне бояр и других думных чинов.

Никакого специального указа о ликвидации, роспуске Боярской думы мы не найдем – его, скорее всего, и не было. Исследования В. О. Ключевского и М. М. Богословского показали, что в самом начале XVIII в. Боярская дума еще существовала, сохранились даже материалы о съездах думцев на заседания, об обсуждении ими разных дел, о приеме иностранных послов и др. (Ключевский (1919), с. 434; Богословский (1948), 1, с. 251–254; ПБП, 5, 1634). Вместе с тем М. М. Богословский пришел к выводу о затухании практики заседаний Думы, о том, что «самый круг предметов, которых касалась ее деятельность, теперь значительно сужен по размерам и уменьшен по значению. Приговоры Думы касаются немногих и притом второстепенных законодательных вопросов, лишь частично дополняют предыдущее законодательство». Исследователь заметил еще одну важную деталь: на завершающем этапе истории Боярской думы стали заметно преобладать именные указы над указами с боярским приговором («Государь указал, и бояре приговорили»). В четвертом томе ПСЗ из 213 указов большинство (182) являются именными, что справедливо трактуется как усиление в конце XVII – XVIII в. самодержавия, личной формы правления Петра I (Богословский (1948), 4, с. 256–257). Окончательно заседания Думы прекратились, предположительно, в 1704 г., думные же чины учитывались в Боярских книгах до 1712 г. и позже фигурировали в других учетных документах петровского царствования.

Данные Боярских списков свидетельствуют о значительном уменьшении числа думных чинов. Со 112 человек в 1698–1699 гг. это число сократилось до 83 в 1702 г., причем численность бояр упала с 40 до 26. В дальнейшем процесс «оскудения» Думы продолжался. Из 83 думных чинов, занесенных в Боярскую книгу 1702 г. (в том числе: 26 бояр, 22 окольничих, 19 думных дворян, 7 дьяков и 9 прочих чинов), к 1712 г. осталось всего 49 человек. В последний, 1712 г., Боярский список было внесено 19 бояр, 11 окольничих, 9 думных дворян, 2 думных дьяка и 8 прочих чинов. В сравнении с 1702 г. число думцев уменьшилось почти наполовину (Богословский (1948), 4, с. 247–248; Медушевский (1982), с. 161; РГАДА, 210, Боярские книги № 46, 49, 51–53, 55–58).

Примечательно, что большую часть выбывших из думцев составляли умершие. Вывод очевиден – в рассматриваемое время Боярская дума, с годами ставшая собранием старцев, лишенная постоянного пополнения (в 1702–1712 гг. пожалованы в бояре были всего 3, в окольничие – 4, а в думные дворяне – 2 человека), была фактически обречена на вымирание. Незначительность пожалований в думные чины позволяет думать, что Петр поступал так намеренно, но не препятствовал естественному вымиранию Думы и усилению ее недееспособности. Известно, что царь-реформатор наряду с коренной, решительной ломкой старых социальных и государственных институтов уничтожал их и тем, что не поддерживал питающую их традицию пожалований в новые чины. Так, после смерти патриарха Адриана в 1700 г. Петр не позволил церковникам выбрать полноправного преемника покойному патриарху, чем подготовил революционную церковную меру – ликвидацию патриаршества и введение синодального управления. Формально не уничтожая институт холопства, Петр I тем не менее издал несколько законов, которые стали непреодолимым барьером на пути существования этого древнейшего социального института, и вскоре холопы как категория населения исчезли. С 1690‑х гг. было почти прекращено пожалование в стольники и другие чины, что неизбежно отразилось на судьбе основной массы служилых, хотя при этом, как в случае с боярами, патриархом или холопами, сами служилые чины долго (или совсем) не отменялись. Думные чины также не были формально отменены, но пожалования в бояре, окольничие и т. д. резко сократились, а это означало естественную смерть Боярской думы.

Неясным остается вопрос о единственном постоянном институте Боярской думы – Расправной палате. По мнению В. О. Ключевского, А. А. Голубева, С. К. Богоявленского и других ученых, ее деятельность, заключавшаяся в разборе спорных судебных дел, продолжалась почти непрерывно вплоть до образования Сената в 1711 г., в подчинение которому она поступила (см.: Голубев, с. 103–112; Богоявленский (1909), с. 414–415). Однако по указанным выше причинам существенно повлиять на судьбу Боярской думы Расправная палата уже не могла: Дума была обречена.

1.2. Боярская комиссия в Ближней канцелярии

На смену Боярской думе пришла так называемая «Консилия министров». В. О. Ключевский непосредственно выводил «Консилию» из Думы, считая, что в начале XVIII в. Боярская дума «сама собой превратилась в довольно тесный совет министров» и «из учреждения законодательного, вырабатывавшего нормы государственной жизни под руководством или по поручению государя… все больше превращается в учреждение распорядительное, ответственно обязанное принимать меры для исполнения воли государя». Этот весьма решительный вывод о трансформации Боярской думы в совет бояр-«министров», заседавший в 1701–1710 гг., был сделан на том основании, что большая часть думцев была разослана по службам, а в Москве остались в основном начальники приказов, которые и составили «Консилию», или «совет министров». В итоге Боярская дума не исчезла, а быстро эволюционировала из законодательного органа власти в исполнительный (Ключевский (1919), с. 442 и 435).

Выводы В. О. Ключевского представляются малоубедительными. Во-первых, кажется, что столь четкое разделение законодательных и исполнительных функций не было характерно для учреждений того времени. Во-вторых, М. М. Богословский показал, что применительно к началу XVIII в. «собрание начальников приказов к царю с докладами по делам каждого приказа следует отличать от заседаний Думы» и в самом начале 1700‑х гг. в Москве оставалось значительно больше думцев, чем было участников заседания в Ближней канцелярии (Богословский (1948), 4, с. 257). Неизбежный из этих фактов вывод о том, что заседание Боярской думы и заседания с участием думцев-руководителей приказов – не одно и то же, кажется весьма важным. Материалы за позднейшее время позволяют утвердиться в мысли, что «Консилия министров» в Ближней канцелярии не есть Боярская дума, трансформировавшаяся в своеобразный совет министров. Боярский список 1705 г. включает 66 думцев, из них в Москве оставалось постоянно 30 человек. Список 1708 г. учитывает 57 думцев. В Москве находилось 38 человек, однако в Ближнюю канцелярию приглашалось в эти годы 10–12 человек, причем даже не все из них были думцами (РГАДА, 9–2, 1, 2, л. 503–508 об.; РГАДА, 210, Боярские списки, 55, л. 1–6).

Что же в таком случае представляли собой заседания в Ближней канцелярии в 1704–1711 гг.? Думаю, что «Консилия министров» генетически восходит не к Боярской думе, а к традиционным для XVII в. боярским комиссиям, оставляемым царем на время отъезда (по терминологии тех лет – «похода») из Кремля – своей постоянной резиденции. Такая комиссия оставалась для управления текущими делами, ведала государственной безопасностью в столице и охраной царской семьи. По этому случаю в дворцовых разрядах писали: «На Москве указал Великий государь быть…», «На Москве оставлял…», «В Верху оставлял…», «Москва приказана…» – и далее следовал список думных чинов – членов такой комиссии (ДР, 3, стб. 314, 413, 727 и др.). Практически каждый выезд государя за пределы Кремля официально считался «походом», будь то поход на войну или поездка по подмосковным монастырям и дворцам. При Алексее и Федоре боярские комиссии оставались в Верху, т. е. в Кремлевском дворце, даже на время выезда царя из ворот Кремля на крестный ход, молебны на Красной площади или церемонию Водосвятия на льду Москвы-реки (ДР, 3, стб. 755, 1164; ДР, 4, стб. 521). Любопытно, что традиция называть «походами» всякое пребывание царя вне Кремля сохранилась и в годы Северной войны (1700–1721). В 1710 г. фактически постоянная жизнь Петра I в Петербурге в приказных документах называлась «походом» и в указах писалось: «По именному указу ис походу, ис Санкт-Петербурга» (РГАДА, 158, 1 (1710 г.), 11, л. 25), хотя для всех было очевидно, что «поход» этот затянулся надолго.

Каждый член комиссии (а комиссий было довольно много – только в 1676–1680 гг., согласно дворцовым разрядам, «Москва приказывалась» не менее чем 38 комиссиям) назначался царем из бояр, окольничих и думных дьяков, причем число членов комиссии колебалось от 3 до 8–9 человек, а персональный состав был весьма неустойчив. С мая 1681 г. комиссия называлась Расправной палатой. Она предназначалась как для разбора судебных дел, так и для управления страной в отсутствие царя («Указал у росправных дел и как он, В. г., изволит быть в походех и мы бытии на Москве…» (ДР, 4, стб. 187–188). Расправная палата только в 1692–1693 гг. оставалась в Верху 21 раз. Но до 1700 г. название «Расправная палата» применительно к комиссии бояр, которым поручалась Москва, исчезает из документов, хотя боярские комиссии по-прежнему продолжали «оставаться на Москве», равным образом как и продолжалось существование Расправной палаты. В 1694 г. «Москва поручалась» комиссии во главе с боярином князем И. Б. Троекуровым. Так было при Азовских походах 1695 и 1696 гг., во время частых поездок Петра в Воронеж, а также в 1697–1698 гг., когда в течение 9 месяцев Петр путешествовал по Западной Европе с Великим посольством. Так было и 18 марта 1700 г., когда Петр, уезжая, «указал на Москве на своем Государеве дворе быть и дела ведать, какие прилучатся» боярину князю И. Б. Троекурову, окольничему М. Т. Лихачеву и думному дьяку Л. А. Домнину (ДР, 4, стб. 898, 904, 1127; Желябужский, с. 52).

С началом осенью 1700 г. Северной войны необходимость в органе общего управления государством стала еще острее, так как Петр подолгу (если не сказать – годами) жил вдали от Москвы. Как и боярские комиссии XVII в., Комиссия часто заседала в Кремле («в Верху», «в палатах»). С 1701 г. можно говорить о существовании некоей устойчивой правительственной структуры – Боярской комиссии, которая уже не распускалась, как раньше, при возвращении государя в столицу. Заседания Комиссии стали проводить в помещении Ближней канцелярии, расположенной в Кремлевском дворце. Ближняя канцелярия являлась типичным для XVII в. счетным приказом и сосредоточивала все данные о состоянии государства, и прежде всего – финансов. Поэтому совещания Боярской комиссии в Ближней канцелярии, а также использование ее материалов и подьячих в работе Комиссии были вполне естественными. Немаловажно и то, что Ближнюю канцелярию возглавлял думный дворянин, бывший воспитатель Петра Н. М. Зотов, который ведал также и Печатным приказом, где хранились государственные печати, без приложения которых постановления властей считались недействительными. Поэтому Зотов, будучи сам членом Боярской комиссии, стал ее своеобразным секретарем, и за его скрепой из Ближней канцелярии в приказы и к воеводам рассылались постановления Боярской комиссии, отправлялись доношения Петру I.

Люди, собравшиеся в помещении Ближней канцелярии (иногда они перебирались в Преображенский дворец), не были членами особого учреждения – «Ближней канцелярии», или «Консилии министров», как ошибочно считают некоторые историки. Ближняя канцелярия оставалась счетным приказом, стоявшим в ряду подобных ему учреждений. Она продолжала работу даже после роспуска заседавшей в ее помещении Комиссии. Под термином же «консилия» («консилиум») понималось тогда собрание, совещание, совет как действие, а не как учреждение. В указах Комиссии мы читаем «Министры, будучи в Ближней канцелярии в консилии, приговорили…» или «Консилиюм в Ближней канцелярии отправлен…», «Вчерашняго дня по отправлении в консилиюме, который был на Генеральном дворе недолго…» (РГАДА, 158, 1 (1710 г.), 11, л. 25–25 об.; РГАДА, 9–2, 1, 9, л. 804). Термин «консилия» применялся позже и к заседанию Сената: «Сенат, будучи в консилии, слушав доношения, приговорили…» (ДПС, 1, 36).

Таким образом, бояре, другие думные и недумные чины, сидевшие в помещении Ближней канцелярии, составляли временную Комиссию с неопределенными (особенно поначалу) составом членов и компетенциями. Все они назначались царем в полном соответствии с традициями московского царства – для управления государством на время «похода» государя. Эта общая цель Комиссии видна во многих документах. В письме Петра Б. П. Шереметеву предписывалось, чтобы фельдмаршал по всем делам обращался к Ф. А. Головину «и прочим, которым я по отъезде своем вручил дела». Самому же Головину по поводу дел Шереметева царь писал в январе 1706 г.: «Извольте учинить по разсмотрению; также и впреть изволте вы ево дела делать (которых я вас на Москве оставил ради управления дел без меня)» (ПБП, 4, 1042).

О составе Комиссии до 1707 и 1708 гг. мы знаем мало – не сохранились источники. Надо полагать, что число членов Комиссии поначалу четко и не устанавливалось. В письме Ф. А. Головину 28 января 1706 г. в числе тех, кто был обязан «трудитца» в его отсутствие, Петр упомянул, кроме самого Головина, Т. Н. Стрешнева и Ф. М. Апраксина и приписал: «…и протчих, ково возьмете к себе» (ПБП, 4, 1051). Так же было и позже – в 1707 г. Примерный состав Комиссии можно выявить по распоряжениям Петра об укреплении оборонительных сооружений столицы осенью 1707 г., когда возникла угроза шведского нашествия на Москву. По примеру строительства Петропавловской крепости руководство сооружением каждого бастиона было поручено конкретному «министру». Среди них были М. А. Головин, И. И. Бутурлин, князь М. П. Гагарин, окольничий князь П. Л. Львов, бояре: князь П. И. Хованский, князь И. А. Мусин-Пушкин, князь П. И. Прозоровский, Т. Н. Стрешнев и А. П. Салтыков (Письма царевича Алексея, с. 20). Более надежные данные о составе Комиссии появляются после того, как был установлен формуляр приговора Комиссии, члены которой были обязаны его подписывать. Так, приговор от 7 января 1708 г. подписали: бояре Мусин-Пушкин, Стрешнев, Прозоровский, окольничий А. Т. Лихачев, думные дворяне Н. М. Зотов и П. С. Хитрово, думные дьяки А. И. Иванов и Л. А. Домнин, а также люди недумные: князь Л. Ф. Долгорукий, М. А. Головин, И. И. Бутурлин, князь Ф. Ю. Ромодановский, Ф. М. Апраксин и князь М. П. Гагарин (ПБП, 6, 609). Приговор 26 мая 1708 г. подписал также окольничий князь Г. И. Волконский. 7 сентября к упомянутым выше лицам присоединились боярин князь М. А. Черкасский и Г. А. Племянников. Под протоколом 11 ноября 1708 г. появляется также подпись боярина князя Б. А. Голицына (ПБП, 7, 559; ПБП, 8, 2842).

Из 17 членов Комиссии, упомянутых в источниках 1707–1708 гг., большинство принадлежали к Боярской думе, что позволяло в документах того времени называть Комиссию в Ближней канцелярии «бояре», а ее заседания – «съезд боярский». Кроме того, Петр I называл членов Комиссии и иначе: «правительствующие лица», «министры». Последний термин стал наиболее употребительным. Дело в том, что появление западноевропейских терминов в русской государственной жизни было обусловлено не только модой или устремлением найти понятные европейцам названия русских институтов и должностей, но и привнесением в русскую жизнь новых представлений о государственном управлении, изменением самого управления. А именно таковые перемены и происходили с Боярской комиссией в Ближней канцелярии.

Две главные причины привели к внутренней коллизии Комиссии как учреждения. Во-первых, упомянутое выше постоянное отсутствие царя в столице заставляло перестроить работу аппарата на новых принципах, вело к неизбежному предоставлению Комиссии больших прав, усилению ее ответственности за принятые решения. При всем своем желании Петр, находившийся в разъездах, был не в состоянии рассматривать многие дела. Весьма характерно в этом смысле письмо Петра Ф. Ю. Ромодановскому от 23 мая 1707 г. из Люблина: «Еще прошу вас, дабы о таких делах и подобных им (речь шла о сборах на артиллерию. – Е.А.) изволили там, где съезд бывает: в Верхней канцелярии или где инде, посоветоваф с прочими, решение чинить, а здесь, истинно, и без того дела много». Раньше – в январе 1700 г. – он же писал Головину из Дубравны, чтобы бояре рассматривали дела, не сносились с ним по каждому пустяку (ПБП, 5, 1765; ПБП, 4, 7042).

Во-вторых, в ходе Северной войны необычайно быстро и значительно выросли масштабы военно-организационных проблем, которые нужно было срочно решать. Все это привело к тому, что временная Боярская комиссия, которой «поручалась Москва», постепенно превратилась в правительственный центр, координировавший работу центрального и местного аппарата в условиях войны. Это отразилось и на составе Комиссии, большинство членов которой являлись руководителями важнейших центральных учреждений: Стрешнев ведал Разрядом, Мусин-Пушкин – Монастырским приказом, Салтыков – Судным Московским, П. И. Прозоровский – Приказом Большой Казны, Иванов – Поместным приказом. Зотов руководил Ближней канцелярией и Печатным приказом, Л. Ф. Долгорукий – Казенным приказом, М. А. Головин – Ямским, Бутурлин – Земским, Ромодановский – Преображенским. Племянников замещал постоянно находившегося в Петербурге Апраксина на посту руководителя Адмиралтейского приказа. Князь М. А. Черкасский был назначен воеводой – руководителем обороны Москвы от шведов, а Гагарин ведал не только Сибирским приказом, но и был комендантом Москвы. Лишь Волконский, Домнин, Лихачев и Хитрово не стояли во главе конкретных учреждений, хотя, по-видимому, также исполняли какие-то важные поручения.

Было бы преувеличением утверждать, что Петр I превратил совещание Боярской комиссии в учреждение – совет министров или в «совет приказных судей». Тем не менее важно то обстоятельство, что условия, в которые была поставлена Комиссия в 1707–1708 гг., задачи, которые перед ней вставали, требовали иного, чем прежде, подхода к ее работе, способствовали необходимой бюрократизации ее деятельности. Петр стремился активизировать работу Комиссии, предоставить ей административный простор – больший, чем тот, который был нужен обычной боярской комиссии XVII в., ограничивавшейся только передачей царских указов в приказы и пересылкой докладов приказов государю. Поручая Комиссии в 1705 г. такие сложные вопросы, как, например, подавление Астраханского восстания, Петр призывал «министров» к инициативной и самостоятельной работе. 28 января из Смоленска он писал Головину: «Уже я с Елкою довольно писал, чтоб вы ко мне оттоль ради решения низовых дел не писали и делали б, и вершили там, ибо мне здешнево, також и времени будет продолжение, что я и сам, будучи в Москве, приказывал, чтоб вам за тем и протчими делами трудитца… И ныне о том подтверждаю: изволте распечатывать (приходящие на имя царя донесения и рапорты. – Е.А.) и делать так, как вам дать ответ в день судной» (ПБП, 4, 1042, 1051).