Китайгородская стена. Линия

Глава 3. Год тридцать четвёртый

К началу 1930х Китайгородская стена была уже не той стеной, что в 1538 году и даже не той, что в 1820м. Она обветшала, обросла, вросла в город. В некоторых местах её разобрали ещё до революции, в других — она служила подпоркой позднейшим зданиям. И всё же она стояла. Два с половиной километра древней кладки, двенадцать башен, шесть ворот — всё это лежало поперёк Москвы, и это было главной проблемой.

Москва в начале 1930х переживала нечто, чего она не переживала со времён петровских реформ: полную перестройку самой себя. Генеральный план реконструкции столицы, разработанный в 1935 году (но вынашивавшийся несколькими годами раньше), предполагал расширение центральных улиц, прокладку широких магистралей, разбивку новых площадей, строительство метро. Москва должна была стать образцовым социалистическим городом — с прямыми проспектами, просторными площадями, светлыми домами. Всё старое, узкое, тесное, мешавшее этому замыслу, подлежало устранению.

Китайгородская стена мешала сразу двумя способами. Во-первых, она физически перекрывала движение: узкие ворота не пропускали транспортный поток, который стремительно рос с каждым годом. Во-вторых, она была воплощением того старого, купеческого, тесного, дореволюционного Китай-города, от которого новая Москва хотела избавиться. Стена была не просто камнем — она была символом. А от символов старая, отживающая эпоха, по представлениям новой власти, должна была избавиться.

К этому добавлялось метро. В начале 1930х в Москве шла прокладка первых линий метрополитена. Тоннели прокладывались под самыми центральными улицами, и в районе Китай-города линия метро шла как раз под стеной. На участке от Арсенальной до Беклемишевской башни предстояло вести работы, а для этого — либо перекрывать подземные пустоты стеной, либо укреплять её, либо избавиться от неё.

Несколько лет обсуждались альтернативные решения. Проектировщики предлагали варианты объездных проездов: расширить ворота, пробить новые проходы, оставить стену как декоративный элемент. Но каждый вариант упирался в одно и то же: расширение ворот ведёт к уничтожению башен; обходы удорожают строительство; оставить стену — значит лишить Москву одной из главных транспортных артерий центра. А между тем в 1932 году во ВЦИКе — Всероссийском центральном исполнительном комитете — прозвучала фраза, которая решила всё. Стену назвали «никому не нужным архитектурным хламом».

Фраза эта важна не сама по себе. Она важна потому, что она говорила о состоянии сознания. Стена действительно казалась тогда никому не нужной. В 1932 году Москва не была городом реставраторов. Это был город строителей, инженеров, градостроителей, метростроевцев. У них были другие задачи. А между ними и старой кладкой не было ни интуитивной любви, ни профессионального пиетета. Грабарь писал о её бедственном положении — но Грабарь в 1925 году был почти одинок. Прошло семь лет, и его тревога не стала общей.

Так было принято решение.

Снос начали в 1934 году.

Первыми разобрали Ильинские ворота. Это был символический выбор: именно через Ильинские ворота Китай-город входил в свой главный торговый квартал, именно здесь стояла часовня Сергия Радонежского, именно здесь стена имела какой-то особый, уже почти храмовый, вид. Снос ворот стал как бы разрешением снести всё.

А затем был объявлен субботник.

Это было в духе времени. Снос стены как всенародное дело, как общая работа, как праздник освобождения от хлама. На субботник вышли рабочие, комсомольцы, метростроевцы. Они разбирали участок от Владимирских ворот до Варварских — то есть как раз то место, где стена подходила к Заря́дью. Работали быстро, организованно, вручную и техникой. Кирпич стены отвечали, укладывали в телеги, вывозили. Стена рассыпалась на части — и каждая часть находила применение.

Вот тут начинается важная и почти никем не вспоминаемая страница. Кирпич Китайгородской стены пошёл на строительство московского метрополитена. Это не метафора. Кирпич кладки, которой было больше трёхсот лет, использовался как материал для укрепления тоннелей станции «Дзержинская» (нынешней «Лубянки») и других подземных участков. Метро, которое строилось в 1934–1935 годах под самыми центральными улицами Москвы, в прямом смысле получало своё основание из кусков старой крепости.

Это следует осознать, потому что это одна из тех деталей русской истории, которые невозможно придумать, но которые были. Метро — символ будущего, новая Москва, торжество техники — строилось на кирпичах стены, которая должна была охранять город от татарских набегов XVI века. Будущее впитало в себя прошлое самым буквальным, физическим способом.

Снос шёл не один день, не один месяц, не один год. Основная часть стены была разобрана в 1934 году. Работы продолжались и в 1935м, и в последующие годы, поскольку снести сразу всё было невозможно: некоторые участки были плотно застроены, некоторые примыкали к жилым домам и требовали аккуратной разборки. Стену снимали, как снимают старые обои — слой за слоем, метр за метром.

Однако не всё оказалось снесено.

Уцелел небольшой фрагмент за гостиницей «Метрополь». Это участок стены, где находился служебный въезд, — то есть место, которое не было на виду, не имело никакого архитектурного значения и никому не мешало. Именно поэтому его не тронули. Он просто остался стоять — красный, старый, слегка покосившийся, с мусорными контейнерами у подножия. Так на долгие десятилетия Китайгородская стена превратилась в подсобное сооружение при гостинице. Крепость, которая строилась, чтобы защищать город от татар, в 1930е годы стала местом, где ставили мусорные ящики.

Уцелел и участок стены в Зарядье, вдоль Китайгородского проезда и Москворецкой набережной. Этот участок был разобран частично, но сохранил нижнюю часть кладки, обращённую к реке.

Уцелели Воскресенские ворота?

Нет. Воскресенские ворота, стоявшие прямо у входа на Красную площадь, у нулевого километра российских дорог, были снесены в числе первых. Они были слишком заметны, слишком символичны, слишком близки к Кремлю и Красной площади. Ворота разобрали, а Иверскую часовню при них — снесли. Так Москва потеряла один из своих главных входов. В дальнейшем это станет важным для сюжета: именно Воскресенские ворота вернутся в Москву раньше всего остального.

Что осталось после сноса?

Получилось так, что стена исчезла почти полностью, но не до конца. Остались фрагменты, которые были слишком незаметны или слишком неудобны для сноса. Остались фундаменты, погребённые под землю. Остались кирпичи, разошедшиеся по московским стройкам. Осталась память — сначала тень, потом всё более настойчивая.

Снос 1934 года — один из тех исторических эпизодов, о которых говорят: «так было задумано». Но в реальности задумано было не так чисто. Стена не была снесена в один день и не была забыта в один год. Её снимали долго, торопливо, местами непродуманно. И уже очень скоро, ещё в 1930е, стало ясно, что снос не решил всех задач: в одних местах стена была сломана, но не убрана полностью, в других остался участок, который потом стал мешать по другим причинам. Стену разбирали, но не могли разобрать до конца. И это в конечном счёте её спасло.

Через год с небольшим, в 1935 году, был официально утверждён генеральный план реконструкции Москвы. Москва обретала новое лицо. Китайгородская стена в этом лице уже не участвовала. Она ушла — и надолго оставила после себя пустое место.

Это пустое место долго было просто пустым местом. Проходили мимо, ездили, строили. Оно перестало быть вопросом и стало частью фона. Прошло около десяти лет. Начинался новый эпизод — эпизод Зарядья.

Зарядье — это район, который в XVI–XVII веках был посадом за стеной Китай-города: длинная полоса земли между стеной и Москвой-рекой, тянувшаяся вдоль Варварки к набережной. Здесь стояли дома, торговые лавки, церкви, палаты. В XVIII и XIX веках Зарядье стало одним из самых густонаселённых и небогатых районов Москвы. Здесь жили мелкие служащие, приказчики, ремесленники. Здесь же стояли древние церкви — Английское подворье, храм Варвары Великомученицы, палаты бояр Романовых. Район был типичным московским — тесным, живым, со своим укладом.

В 1930е годы Зарядье было решено полностью реконструировать.

Часть района снесли ещё в 1934 году, вместе со стеной. Но в конце 1930х стало очевидно, что на освободившемся месте должно подняться нечто значительное. И в 1947 году — уже после войны — было принято решение строить здесь грандиозное здание.

Оно должно было стать Дворцом Советов.

Дворец Советов — проект, который занимал воображение советской архитектуры. Это должен был быть главный советский небоскрёб, выше всех в мире, с колоссальной статуей Ленина наверху, с залами, дворцами, эспланадами, фонтанами, с собственным метрополитеном внутри. Дворец Советов должен был стать символом нового мира, его идеальным выстроенным центром. И место для него было определено именно в Зарядье — на месте снесённого района, откуда перед этим убрали и Китайгородскую стену.

Стену сносили ещё в 1934 году, потому что она мешала движению, но у этого сноса была и вторая, скрытая цель — очистить место для будущего строительства. В 1934 году об этом не говорили громко, но в проектной логике это было ясно: Зарядье должно было быть расчищено.

Строительство Дворца Советов началось в 1947 году. А в 1951 году произошло событие, которое повлияло на судьбу остатков Китайгородской стены.

При строительстве гигантского фундамента работала тяжёлая техника: экскаваторы, краны, виброустановки. Вибрация от этих работ оказалась настолько сильной, что участок уцелевшей стены в Зарядье, на набережной, начал разрушаться. В 1951 году там обрушилось 45 метров кладки. Это было внезапно, громко и опасно: тяжёлые кирпичи падали, часть стены обвалилась в котлован, место стало аварийным.

Было решено, что надо что-то делать с оставшимися фрагментами. Часть экспертов предлагала их сохранить — законсервировать, встроить в новый ансамбль, оставить как память. Другие предлагали разобрать — раз стена уже не имеет значения, незачем держать её рядом с Дворцом Советов.

Спор решился на самом верху.

В 1952 году Сталин распорядился исключить уцелевший участок Китайгородской стены из списка памятников и разобрать.

Это был почти окончательный приговор. Стена, которой в 1534 году Елена Глинская приказала быть, стена, которую строил Пётр Фрязин Малый, стена, которая пережила Смуту, петровские модернизации, пожары, набеги, лавки, часовни, музеи, стена, которую не тронул снос 1934 года, — теперь, в 1952 году, была официально снята со счёта культурного наследия. Её остатки должны были уйти с лица земли.

Вторая смерть — более тихая, чем первая, но не менее окончательная.

Однако.

Однако история не пошла дальше в этом направлении. Потому что в январе 1953 года строительство Дворца Советов было приостановлено. И вскоре после этого умер Сталин. А ещё через несколько лет стало известно, что Дворец Советов строить не будут.

Это очень русская история: остатки Китайгородской стены были разобраны не потому, что их собирались окончательно уничтожить, а потому что рядом строился Дворец, который так и не был достроен. Стена оказалась жертвой проекта, который сам оказался нежизнеспособным.

Что было дальше?

Дальше было два десятилетия, в которые Китайгородская стена пребывала в странном состоянии. Её остатки уже не разбирали, но и не сохраняли. Она продолжала существовать в виде отдельных кусков кладки, разбросанных по городу. Один из них — у Китайгородского проезда — ждал своего спасителя. Другой — за «Метрополем» — ждал своего.

Этим спасителем стал человек, имя которого мы уже упоминали и о котором пойдёт речь в следующей главе: Пётр Дмитриевич Барановский.

Но пока был 1953 год. Китайгородской стены почти не было. И лишь несколько кирпичей, случайно уцелевших в разных углах Москвы, ещё помнили, что когда-то здесь стояла стена.

Глава 4. Барановский

Есть люди, чья жизнь оказывается прочнее их времени. Живут они в эпохи, которые, казалось бы, должны были их стереть, а они остаются — и остаётся то, что они спасли. О таком человеке и пойдёт речь.

Пётр Дмитриевич Барановский.

Он родился в 1892 году — в год, когда Москва ещё торговала в лавках Китайгородской стены, ходила в часовню у Варварской башни, покупала открытки с видом Ильинских ворот. Он умер в 1984 году — в год, когда Китайгородская стена была уже не крепостным валом и не памятником имперской старины, а фрагментом, чудом сохранённым в двух концах города. Три поколения, три эпохи, две страны, одна любовь. Любовь к старинной кладке.

Барановский был реставратором. Это слово в первой половине XX века значило одно, а ко второй половине стало значить совсем другое. В начале — реставратор это был человек, который смотрел на древние камни и старался понять, что они из себя представляли раньше. Он не перестраивал, не украшал, не «приводил в порядок». Он именно реставрировал — то есть возвращал памятнику его собственный облик, почему-то утраченный. Он копал, изучал обмеры, разбирал слои побелки, находил следы старого чертежа, спорил с чиновниками, писал письма, ходил по инстанциям. Реставрация в его понимании была не столько строительным делом, сколько археологией и чуть ли не философией.

Барановский начал работу ещё до революции. Успел поучиться в Московском археологическом институте, поработать на реставрации кремлёвских соборов. Ещё в молодости он понял, что для него реставрация — не карьера, не профессия, а род личного обязательства перед прошлым. Потом была революция, потом Гражданская война, потом 1920е, 1930е — годы, в которые старую Москву сносили одну за другой, и один человек мог сделать очень мало.

Своё главное дело Барановский сделал в 1960е годы.

К этому времени Китайгородская стена была уже почти уничтожена. Её снесли в 1934 году. Часть разобрали до основания. На месте Зарядья копали котлован под Дворец Советов, потом заливали фундамент, потом забрасывали проект. Остатки стены были в 1952 году официально сняты с охраны. Стену как будто окончательно списали из московской истории.

Но в 1960е Москва начала строить гостиницу «Россия».

Это было одно из решений Хрущёва — и по масштабу, и по смелости, и по последствиям. Гостиница «Россия» должна была стать самой большой гостиницей в мире: колоссальный комплекс на месте Зарядья, между Варваркой и Москвой-рекой, с видом на Кремль, с собственным концертным залом, с сотнями квадратных метров обслуживающих помещений. Её проектировали и строили в 1964–1967 годах, открыли в 1967 году. На месте, где в XVI веке стояла стена, в 1930е копали под Дворец Советов, а в 1950е забросили стройку, теперь должна была подняться огромная гостиница.

И вот в этом проекте появился вопрос: что делать с остатками Китайгородской стены, которые ещё лежали в Зарядье, вдоль Москворецкой набережной?

Остатки были небольшие. К моменту строительства «России» стена здесь была уже частично разобрана. Один её участок сохранился, но в плачевном состоянии. Один — тот самый, что у Китайгородского проезда, — имел в основании оригинальную кладку, но верх был утрачен. Он был разобран частично в начале 1950х и с тех пор пребывал в руинах: примерно так же, как и многие другие старые московские постройки, которые с 1930х годов были ни к чему — не восстановлены, но и не уничтожены до конца.

И вот здесь Барановский сделал свой ход.

Он пришёл к проектировщикам и сказал: этот участок стены надо сохранить. Не как музейную древность в отдельной витрине, а как часть архитектурного ансамбля новой гостиницы. Он говорил просто и убедительно: старинная стена рядом с новой огромной гостиницей — это не помеха, а украшение. Соседство с древностью оправдывает название «Россия» — то есть делает гостиницу не просто зданием в центре Москвы, а зданием в центре русской истории. Старая стена и новая Россия как бы продолжают друг друга.

Это был аргумент, который мог пойти против Барановского: некоторые реставраторы в те годы считали, что советская архитектура должна говорить сама за себя, без всяких отсылок к прошлому. Но Барановскому удалось убедить тех, кто решал.

Так стена была сохранена.

Но сохранить было мало. Её нужно было восстановить. Потому что к 1960м она уже потеряла большую часть своего облика: где-то разобрана, где-то засыпана, где-то обрушена. Барановский взялся за реставрацию.

Работы шли долго. Начались они примерно в конце 1960х и продолжались до 1973 года. За это время Барановский восстановил участок стены вдоль Китайгородского проезда, надстроил его до первоначальной высоты, восстановил зубцы в форме «ласточкиных хвостов», укрепил основание. Он не пытался сделать стену точной копией того, что было в XVI веке. Он делал реставрацию в том смысле, который считал правильным: сохранить то, что есть, восстановить то, что можно понять по обмерам и по сохранившимся следам, а там, где ничего нельзя понять точно, — сделать по аналогии.

Так на своём месте поднялась стена — не та, что стояла при Иване Грозном, не та, что была при Петре I. Не та, что помнила набеги и пожары. А её отражение — восстановленное, сохранённое, чуть иначе устроенное, чем было. Но — стоящая там, где надо, длиной и толщиной, близкой к первоначальной, с видом, знакомым по старинным гравюрам.

Это важно понимать: то, что делает Барановский, — это не реставрация в смысле «вернуть как было». Это скорее спасение. Он спасает то, что ещё можно спасти, и оставляет в виде, наиболее близком к изначальному. Сохранить — важнее, чем точно воспроизвести. Понимание этого — и есть главный урок Барановского.

На стене, восстановленной Барановским, сегодня можно стоять. Можно подняться на боевой ход со стороны парка «Зарядье», совершенно бесплатно, и пройтись по ветхому настилу, глядя на Кремль и на Москву-реку. Это место — не туристический аттракцион и не новодел в модном смысле. Это подлинный уголок старой Москвы, соединённый с новым городом.

По соседству с этим участком стоит Круглая башня — та самая Глухая башня, где в XIX веке размещался Музей птицеводства. Мы уже упоминали её в предыдущих главах. В 1997 году были восстановлены часть стены и прилегающая к ней Круглая башня, но, к сожалению, воссозданная башня отличается от оригинала. Она получилась шире, выше и получила шатровое навершение, которого у неё прежде не было. Это отражение несовершенства любой реставрации: мы никогда не знаем точно, как выглядел памятник, и делаем его таким, каким он кажется нам наиболее вероятным.

Работа Барановского с Китайгородской стеной не была единственной его заслугой. Он спас Андроников монастырь, он спас Спасский собор в Кремле, он вёл работу по храму Василия Блаженного, он спасал церкви и монастыри в Костроме, Ярославле, Ростове, во Владимире. Он был одним из тех, кто создал современное представление о русском искусстве как о живой цепочке, где каждое звено — драгоценно.

Но со стеной связано, пожалуй, самое человечное из его дел. Потому что стена — это не храм. Это не то место, где люди молятся, причащаются, исповедуются, венчаются. Это просто защита. Стена — это давняя, будничная, ежедневная защита от того, чего боятся люди. Барановский понял это, и спас не красоту, а необходимость. Стена — это не музейный экспонат. Это место, где стоят. Место, куда поднимаются. Место, откуда смотрят на Москву.

В 1973 году работы по реставрации были закончены. Китайгородская стена снова стояла в центре Москвы — правда, уже не как крепость, а как восстановленный фрагмент. В ней не было ни пороховой, ни складской, ни часовенной жизни. Но стену можно было увидеть, потрогать, по ней можно было пройти.

А потом Барановский получил от властей ещё одно поручение. Через несколько лет, уже в 1980е годы, к нему пришли с просьбой сделать то, чего он не мог не сделать, но что стоило ему больших трудов.

В 1988 году — через четыре года после его смерти — при прокладке подземных коммуникаций у входа на Красную площадь рабочие наткнулись на фундамент древних крепостных ворот.

Это были фундаменты Воскресенских ворот.

О Воскресенских воротах мы уже говорили: их снесли в 1934 году. Снесли основательно, до основания, не оставив никаких заметных следов. От них не осталось ни кладки, ни обмера, ни чертежа, пригодного для точной реконструкции. Когда в конце 1980х возникла идея восстановить ворота, оказалось, что неясно, как они выглядели точно. Снос в 1930х был произведён без правильных предварительных обмеров, а к концу XX века из всей памяти о воротах остались только старые фотографии, гравюры, рисунки и открытки.

Тогда за работу взялся Олег Игоревич Журин — ученик Барановского. Он и его коллеги сделали невозможное: собрали из сохранившихся изображений образ ворот конца XVII века, восстановили Иверскую часовню в виде конца XVIII века, свели разрозненные детали и создали памятник. Он был открыт в 1995 году, через 61 год после сноса. И стоит он сегодня у самого входа на Красную площадь, над точкой нулевого километра российских дорог.

Это — заслуга Журина, но это же — продолжение дела Барановского. Потому что Журин был учеником Барановского. Потому что сама идея того, что памятник можно восстановить, когда от него остались одни фотографии, — это идея школы Барановского. Не храм, а Родина. Не далёкая древность, а самая точка отсчёта. Не то, что мы помним, а то, откуда мы считаем расстояние.

И в этом смысле Барановский спас не только стену. Он спас право на восстановление. Он научил Москву смотреть на свои утраты не как на то, что потеряно навсегда, а как на то, что можно по кусочкам собрать заново.

Но это уже тема для следующей главы. Потому что следующие тридцать лет — с середины 1980х и до сегодняшнего дня — это история о том, как Китайгородская стена возвращалась в Москву по частям. Стена, которую сносили в 1534м, обновляли в 1680м, разбирали в 1782м, восстанавливали в 1810е, ломали в 1934м, списывали в 1952м, воссоздавали в 1968м и восстанавливали в 1995м, — эта стена продолжала свой путь и в XXI веке. Ей предстояло вернуться в новом облике: в виде восстановленных фрагментов, отреставрированных участков, найденных фундаментов, в виде подземного музея и археологических находок. Ей предстояло снова стать частью городской ткани.

Но это — уже в следующей главе.

А пока — 1973 год. Стена восстановлена. Барановский стоит на её боевом ходу и смотрит на Москву. За его спиной — Кремль, внизу — Москворецкая набережная, чуть в стороне — гостиница «Россия». За стеной шумит город, который он спас. Город, который сам не всегда знал, чего хочет. Город, который умеет сносить и умеет восстанавливать.

Барановский умрёт в 1984 году. Через четыре года после его смерти рабочие найдут фундамент Воскресенских ворот. Через семь лет после этого его ученик восстановит эти ворота. Через двадцать лет рядом с его стеной разобьют парк «Зарядье». А в 2023 году реставраторы укрепят основание Птичьей башни — той самой, что много лет стояла за «Метрополем» рядом с мусорными контейнерами.

Стена не забудет своего спасителя. Она будет ему благодарна — так, как может быть благодарна старая кладка. Молча, долго, надёжно.

Глава 5. Возвращение линии

Стена вернулась в Москву не сразу и не вся. Она возвращалась по частям, как возвращается человек после долгой разлуки: сначала отдельными словами, потом голосом, потом — весь, но уже другим. И в этом возвращении есть и радость, и горечь, потому что то, что возвращается, — не то же самое, что было утрачено. Это уже не крепость. Это память о крепости, выстроенная заново из того, что уцелело, что нашли, что сумели восстановить по чужим фотографиям.