Церковь Успения на Покровке

Глава 1. Восьмое чудо света

Москва конца XVII века была городом деревянным. Низкие дома, кривые улочки, редкие каменные палаты бояр да высокие колокольни, видные издалека. Дым из труб, запах печей, скрип телег по утрам. Обычная жизнь обычного русского города. И вдруг — среди этой обыденности, на Покровке, поднимается нечто невероятное. Храм, который современники назовут «восьмым чудом света».

Церковь Успения Божией Матери на Покровке.

Она была настолько прекрасна, что слова отказывались её описывать. Белоснежное каменное кружево декора, огненно-красные стены, тринадцать глав, взмывающих в небо. Не храм — а застывшее облако, мечта, видение. Стройная, как архитектурная поэма. Величественная, как сама вера. Лёгкая, как молитва.

Иностранцы, впервые видевшие её, не могли сдержать восхищения. Бывали в Москве люди, повидавшие Европу — Париж, Рим, Вену. Они знали толк в архитектуре, видели готические соборы и барочные дворцы. Но эта церковь поражала даже их. Французский маршал, войдя в Москву вместе с Наполеоном, якобы воскликнул: «О! Русский Нотр-Дам!» А может быть, это сказал сам император — легенды расходятся. Но суть одна: эта церковь потрясала даже тех, кто привык к европейским соборам. Она стояла в одном ряду с величайшими храмами мира — и не терялась, не уступала, а сияла своей особой, ни на что не похожей красотой.

Для Москвы она была тем же, чем Андреевская церковь для Киева или храм Ильи Пророка для Ярославля — национальным символом, гордостью, самой душой города. Прозванная «восьмым чудом света», она стала таким же символом Москвы, как Кремль или Покровский собор на Красной площади. Только очень редкая, уникальная церковь могла сравниваться с храмом Василия Блаженного. Успенская — могла. В один ряд с ним её изначально поставил сам Василий Баженов, великий русский архитектор, считавший её не только одним из красивейших зданий в Москве, но и творением «ярко национальным». И это была не просто похвала — это было признание её исключительного места в русской архитектуре.

Это была не просто красивая церковь. Это был символ. Символ Москвы, символ России, символ веры. Символ того, что русские мастера умеют создавать красоту, перед которой меркнут европейские шедевры.

И мало кто знал, что построил её человек, чьё имя теперь носит маленький переулок в центре Москвы. И мало кто догадывался, что ждёт эту красоту впереди — больше двух столетий славы, восхищения и любви, а потом — трагедия, которая станет одним из самых страшных преступлений в русской истории.

А началось всё с пожара.

В 1688 году страшный огонь прошёл по Покровке. Выгорела почти вся улица, пострадали дома, лавки, церкви. Старая каменная церковь, стоявшая здесь с середины XVII века, сильно обгорела. Стены уцелели, но внутреннее убранство было уничтожено, кровля обрушилась, колокола попадали. Приход остался без храма.

И тогда купец Иван Сверчков, человек небогатый, но с размахом, решил: построю новую церковь. Такую, каких ещё не бывало. Не просто восстановлю сгоревшее — а создам нечто совершенно новое, небывалое, такое, что будет стоять веками и восхищать потомков. Он не мог знать, что его решение станет началом одной из самых блистательных страниц в истории русской архитектуры.

Началась великая стройка.

Но об этом — в следующей главе.

Глава 2. Купец и его мечта

Жил в Москве купец Иван Сверчков. Человек небогатый, но с размахом. Он торговал, вёл дела, как и сотни других московских купцов, но была в нём одна черта, которая выделяла его среди прочих — умение мечтать по-крупному. Не просто лавку открыть, не просто дом построить, а создать что-то такое, что останется в веках. Такие люди рождаются редко, и именно они оставляют след в истории города.

В 1688 году страшный огонь прошёл по Покровке. Пожар тогда случился нешуточный — выгорела почти вся улица. Пламя гуляло по деревянным домам, перекидывалось с крыши на крышу, и никто не мог его остановить. Люди выбегали на улицу, хватали самое ценное, спасали детей, выносили иконы. А огонь шёл дальше, пожирая всё на своём пути. Старая каменная церковь, стоявшая здесь с середины XVII века, сильно пострадала. Стены уцелели, но внутреннее убранство было уничтожено, кровля обрушилась, колокола попадали. Приход остался без храма. И тогда Иван Сверчков решил: построю новую церковь. Такую, каких ещё не бывало.

Он не хотел просто восстановить сгоревшее. Он хотел создать нечто совершенно новое, небывалое, такое, что будет стоять веками и восхищать потомков. Мысль эта, возможно, казалась современникам дерзкой — куда ему, простому купцу, тягаться с боярами и князьями? Но Сверчков был упрям. Он верил в свою мечту.

И он пригласил мастера.

Имя этого мастера — Пётр Потапов. Украинец или крепостной крестьянин-зодчий — точно неизвестно. В допетровской Руси имя архитектора сохранялось редко — обычно храмы строили «всем миром», и мастера оставались безымянными. Но тут имя сохранилось. Значит, был он действительно великим. Значит, современники понимали, что имеют дело с гением. И сейчас Потаповский переулок в Москве носит его имя — единственная память о человеке, создавшем одно из величайших чудес русской архитектуры.

Впрочем, есть и другая версия. Некоторые исследователи считают, что Потапов был не архитектором, а резчиком по камню или даже помощником главного зодчего, чьё имя якобы осталось тайной. Мол, не мог крепостной крестьянин создать такое. Но эта версия не выдерживает критики. Известное имя автора храма в допетровской Руси — редчайший случай, почти исключение. И если имя Потапова сохранилось, значит, он был настоящим автором. Значит, он был тем, кто придумал эту неземную красоту и воплотил её в камне.

Строили долго. Не год и не два. Возводили ярус за ярусом, главку за главкой. Первый ярус был готов раньше — здесь освятили нижнюю церковь во имя святителя Петра Московского с приделом Рождества Иоанна Предтечи. Придел назвали по именинам храмоздателя — Ивана Сверчкова, который родился в день Иоанна Предтечи. Так купец увековечил не только свою мечту, но и своё имя.

В 1699 году завершили верхнюю, собственно Успенскую церковь. И когда строительные леса упали, москвичи ахнули.

Это было чудо. Тринадцать глав — по числу Христа и двенадцати апостолов — взмывали в небо. Символика была глубокой и продуманной: сам Христос и его ученики, незримо присутствующие в камне. Белоснежное каменное кружево декора словно горело на фоне огненно-красных стен — игра белопенного, снежного узора с пламенеющим цветом создавала впечатление, будто храм светится изнутри. Колокольня, соединённая с церковью папертью, была столь величественной, что её можно было принять за самостоятельную шатровую церковь, «иже под колоколы».

У храма была очень высокая лестница и высокое гульбище — открытая площадка-галерея перед входом. Каждый молящийся поднимался по ступеням и, прежде чем переступить порог храма Божия, обозревал открывавшуюся с этой высоты панораму Москвы. Пыльные улицы, деревянные крыши, редкие купола других церквей — и над всем этим он возвышался. Так создавалось чувство вознесённости, оторванности от земли, располагающее к молитвенному настроению. Возвысить душу и мысль человеческую от мира сего, устремить её к небесам — к тому же призывала причудливая, неземная красота Успенской церкви, символизировавшая красоту Божественного творения.

Современникам Успенский храм представал громадой составленных церквей, летящих в небеса, но вместе с тем стройным, как архитектурная поэма. Это чудо имело вырезанную на портале символическую надпись: «Дело рук человеческих». Просто и глубоко. Человек создал эту красоту — но она устремлена к Богу.

Академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв позже заметил, что эту церковь надо было видеть именно в окружении «низких обыденных зданий». Только тогда становилась понятна вся её неземная красота. Она возвышалась над городом, как мечта, как видение, как обещание иной, лучшей жизни.

Более того, по версии учёных, эта гигантская церковь знаменовала собой один из семи священных холмов Москвы — подобно тому, как колокольня Ивана Великого венчала главный, Боровицкий холм. Близость к Кремлю была не случайной. Успенская церковь словно вставала в один ряд с главными святынями Москвы.

Довольно близкая к Кремлю, церковь почти сразу же после возведения, в первой половине XVIII века, была в числе других определена к слушанию соборного благовеста. Тогда действовало ещё патриаршее постановление: в городских церквях не начинать благовеста прежде соборного, чтобы в звоне колоколов не было разнобоя и неблагочестия. В Москве соборный благовест был в Успенской звоннице в Кремле с колокольней Ивана Великого, и следовало не начинать благовест прежде или позже, чем зазвонит кремлёвская звонница.

Для лучшего соблюдения этого правила, поскольку многие храмы Москвы были отдалены от Кремля и не слышали соборный благовест, создали своеобразный церковный «телеграф». Велено было «слушать звон» при определённых, назначенных к тому центральных церквях, в которых слышали благовест из Кремля и начинали звонить вместе с ним, и уже по их звону начинали звонить остальные церкви. Наряду со Сретенским монастырём и храмом Николы Явленного на Арбате в обширный список «благовестных» церквей Москвы попала и Успенская церковь на Покровке.

Ответственность была колоссальной. Оплошавших священников, пропустивших соборный благовест, не только штрафовали, но и лишали сана. В случае престольного праздника храма его духовенству следовало получать благословение митрополита на ранний благовест с записью в приказе церковных дел. Так Успенская церковь на Покровке вошла в число главных, «благовестных» храмов Москвы — тех, по которым сверяла свои колокола вся православная столица.

Церковь осталась обыкновенной приходской, но в то же время была почётно «домовой» для купца Ивана Сверчкова. Второе крыльцо храма с парадной лестницей вело в сад, окружавший дом Сверчкова, и таким образом у хозяина имелся собственный отдельный вход. Ходил он в свою церковь не как все, а по особой дороге, через сад. Такая вот привилегия храмоздателя.

А в нижней церкви, под спудом, упокоился сам Иван Сверчков с членами семьи. Его дом — роскошные белокаменные палаты — и теперь находится в одноимённом переулке (дом 8). При палатах Сверчков основал ещё одно богоугодное заведение — странноприимный дом. Где могли переночевать странники, нищие, убогие. Купец думал не только о собственной славе, но и о душе.

И церковь, и палаты, и странноприимный дом — всё это было делом рук человеческих, устремлённых к небу. Делом жизни Ивана Сверчкова, который мечтал создать нечто такое, что переживёт его самого. И он добился своего. Но о том, что случилось с его детищем дальше — в следующих главах.

Глава 3. Каменное кружево

Когда строительные леса наконец упали и москвичи увидели Успенскую церковь во всей её красе, стало ясно: произошло нечто исключительное. Такой храм на Руси ещё не строили. Он не походил ни на суровые белокаменные соборы Владимира, ни на строгие кремлёвские храмы, ни на шатровые церкви XVI века. Это было что-то новое — нарядное, лёгкое, устремлённое ввысь, словно выточенное из единого куска драгоценного камня. Историки архитектуры позже назовут этот стиль «московским барокко», а Успенскую церковь — его жемчужиной и высшим образцом. Но для современников это были просто слова. Они видели перед собой чудо — и не могли отвести глаз.

Устройство храма было очень сложным. Это не была простая церковь с одним престолом. Это была целая архитектурная вселенная, продуманная до мельчайших деталей. На первом ярусе освятили нижнюю церковь во имя святителя Петра Московского с приделом Рождества Иоанна Предтечи — по именинам храмоздателя Ивана Сверчкова. А в 1699 году выстроили верхнюю, собственно Успенскую церковь. Два храма — один над другим, как две ступени лестницы, ведущей к небу. Внизу — земное, покаянное, повседневное. Вверху — праздничное, светлое, торжественное.

Но самое поразительное было в другом. У этого храма было тринадцать глав — по числу Господа Иисуса Христа и Его двенадцати апостолов. Тринадцать куполов, тринадцать крестов, тринадцать огней, устремлённых в небо. Символика была глубокой и продуманной, и каждый, кто поднимал голову, видел перед собой не просто архитектурную композицию, а евангельскую притчу, воплощённую в камне. Сам Христос и его ученики — незримо, но явно — стояли над Москвой.

Роскошная колокольня, которая соединялась с церковью папертью, была столь величественной, что её можно было принять за самостоятельную шатровую церковь, «иже под колоколы». Она не просто дополняла храм — она с ним спорила, соперничала в красоте, но не побеждала, а сливалась в единый ансамбль. И когда звонили колокола, их звон разносился над Покровкой, над Кремлём, над всей Москвой — чистый, торжественный, призывный.

Гениальной была и игра цветов. Белопенное, снежное кружево декора — тонкая каменная резьба, узоры, орнаменты — словно glowing на фоне пламенеющего огненно-красного храма. Этот контраст белого и красного создавал впечатление, будто церковь светится изнутри, будто она живая. Игра света и тени, игра камня и неба, игра земного и небесного — всё это сливалось в одну невероятную симфонию.

Современникам Успенский храм представал громадой составленных церквей, летящих в небеса, но вместе с тем стройным, как архитектурная поэма. Это не была хаотичная груда куполов и приделов — это была гармония, где каждая часть знала своё место, где каждый ярус поднимал зрителя всё выше и выше. Это чудо имело вырезанную на портале символическую надпись: «Дело рук человеческих». Просто и глубоко. Человек создал эту красоту — но она устремлена к Богу. Человек построил этот храм — но он принадлежит небу.

У церкви была очень высокая лестница и высокое гульбище — открытая площадка-галерея перед входом в храм. Каждый молящийся поднимался по лестнице на гульбище и, прежде чем переступить порог храма Божия, обозревал открывавшуюся с этой высоты панораму. Пыльные улицы, деревянные крыши, редкие купола других церквей, а вдали — золотые главы Кремля. Так создавалось чувство вознесённости, оторванности от земли, располагающее к молитвенному настроению. Возвысить душу и мысль человеческую от мира сего, устремить её к небесам — к тому же призывала причудливая, неземная красота Успенской церкви, символизировавшая красоту Божественного творения. Человек поднимался по ступеням — и вместе с ним поднималась его душа.

Академик Дмитрий Сергеевич Лихачёв позже заметил, что эту церковь надо было видеть именно в окружении «низких обыденных зданий». Только тогда становилась понятна вся её неземная красота. Она возвышалась над городом, как мечта, как видение, как обещание иной, лучшей жизни. Низкие деревянные дома, грязные улицы, обыденная суета — и над всем этим парил храм, неземной, прекрасный, недосягаемый. Он был не частью города — он был его украшением, его венцом, его молитвой.

Более того, по версии учёных, эта гигантская церковь знаменовала собой один из семи священных холмов Москвы — подобно тому, как колокольня Ивана Великого венчала главный, Боровицкий холм. Близость к Кремлю была не случайной. Успенская церковь словно вставала в один ряд с главными святынями Москвы, с самим сердцем русской земли. Это была не просто приходская церковь — это был один из столпов московского православия.

Довольно близкая к Кремлю, церковь почти сразу же после возведения, в первой половине XVIII века, была в числе других определена к слушанию соборного благовеста. Тогда действовало ещё патриаршее постановление: в городских церквях не начинать благовеста прежде соборного, чтобы в звоне колоколов не было разнобоя и неблагочестия. В Москве соборный благовест был в Успенской звоннице в Кремле с колокольней Ивана Великого, и следовало не начинать благовест прежде или позже, чем зазвонит кремлёвская звонница. В случае престольного праздника храма его духовенству следовало получать благословение митрополита на ранний благовест с записью в приказе церковных дел.

Для лучшего соблюдения этого правила, поскольку многие храмы Москвы были отдалены от Кремля и не слышали соборный благовест, создали своеобразный церковный «телеграф». Велено было «слушать звон» при определённых, назначенных к тому центральных церквях, в которых слышали благовест из Кремля и начинали звонить вместе с ним, и уже по их звону начинали звонить остальные церкви. Наряду со Сретенским монастырём и храмом Николы Явленного на Арбате в обширный список «благовестных» церквей Москвы попала и Успенская церковь на Покровке.

Ответственность была колоссальной. Оплошавших священников, пропустивших соборный благовест, не только штрафовали, но и лишали сана. В случае престольного праздника храма его духовенству следовало получать благословение митрополита на ранний благовест с записью в приказе церковных дел. Так Успенская церковь на Покровке вошла в число главных, «благовестных» храмов Москвы — тех, по которым сверяла свои колокола вся православная столица.

Церковь осталась обыкновенной приходской, но в то же время была почётно «домовой» для купца Ивана Сверчкова. Второе крыльцо храма с парадной лестницей вело в сад, окружавший дом Сверчкова, и таким образом у хозяина имелся собственный отдельный вход. Ходил он в свою церковь не как все, а по особой дороге, через сад. Такая вот привилегия храмоздателя.

А в нижней церкви, под спудом, упокоился сам Иван Сверчков с членами семьи. Его дом — роскошные белокаменные палаты — и теперь находится в одноимённом переулке (дом 8). При палатах Сверчков основал ещё одно богоугодное заведение — странноприимный дом. Где могли переночевать странники, нищие, убогие. Купец думал не только о собственной славе, но и о душе.

Церковь Успения на Покровке стала не просто архитектурным шедевром — она стала живым организмом, в котором билась духовная жизнь Москвы. Сюда шли молиться, сюда шли любоваться, сюда шли искать утешения. И она принимала всех — богатых и бедных, знатных и простых, москвичей и приезжих. Она стояла над городом, как молитва, как обещание, как надежда.

Но шло время. Менялись владельцы палат, менялись прихожане, менялась сама Москва. А церковь стояла. И её красота продолжала восхищать, вдохновлять, потрясать. О том, как она вдохновляла великих людей — в следующей главе.

Глава 4. Слава и легенды

Успенская церковь на Покровке была не просто красива — она была той редкой красотой, которая меняет людей. Той, что западает в душу с первого взгляда и остаётся там навсегда. Неудивительно, что она вдохновляла, потрясала и даже направляла жизненный путь тех, кто её видел.

Одним из первых её оценил Василий Баженов — великий русский архитектор, человек, который сам создавал шедевры. Ему ли было не знать толк в красоте? И вот Баженов считал эту церковь одним из красивейших зданий Москвы. Более того — называл её творением «ярко национальным». Для него она была не просто храмом, а воплощением русского духа в архитектуре.

Баженов сравнивал Успенскую церковь с замосквореченским храмом Климента Римского — ещё одной жемчужиной московского барокко. Но при этом говорил, что Успенская «больше обольстит имущего вкус, ибо созиждена по единому благоволению строителя». Что это значит? Что она создана цельно, от начала до конца, одним замыслом, одной мечтой. Как скульптура, вытесанная из единой глыбы мрамора. В ней не было разнобоя, не было случайных деталей, не было чуждых вставок. Она была совершенна.

Восхищала она и иностранцев, побывавших в Москве. Для архитектора Варфоломея Растрелли — величайшего мастера барокко, итальянца, работавшего в России, — она стала целым творческим вдохновением. Именно её он взял за образец для своего Смольного собора в Петербурге. Того самого собора, который Игорь Грабарь назвал «наиболее русским» из всех произведений Растрелли. Подумать только: итальянец, рождённый в Париже, работающий в Петербурге, берёт за образец московскую церковь на Покровке — и создаёт из этого нечто «наиболее русское». Иронично и прекрасно. Писатель Вадим Кожинов выразился ещё точнее: уроженец Парижа архитектор Растрелли был рождён в Москве. Рождён как архитектор — Успенской церковью.

И это был не единственный пример петербургского подражания московской жемчужине. В северной столице есть ещё один храм, созданный по мотивам Успенской церкви, — Воскресенский храм на Смоленском кладбище, где отпевали Александра Блока. Так московское чудо стало образцом для двух петербургских храмов, объединив две столицы в admiration перед русской архитектурой.

Даже Наполеон, по легенде, был потрясён этой церковью. Император французов, человек, видевший все величайшие соборы Европы, был настолько поражён, что поставил особый караул охранять её от пожара и мародёров. Впрочем, другая легенда гласит, что он приказал разобрать её по кирпичику и перенести в Париж. Нетрудно заметить здесь ещё одну параллель с храмом Покрова на Рву: ведь именно его Наполеон якобы хотел перенести в Париж и приказал взорвать, когда эта задумка технически не удалась. Есть ещё сказание, будто наполеоновский маршал — вероятно, Мортье, что занял дом графини Разумовской в начале Маросейки, — увидев церковь, воскликнул: «О! Русский Нотр-Дам!» Другое предание приписывает это высокопарное восклицание самому Наполеону.

Так или иначе, храм от пожара 1812 года поистине чудом не пострадал. Но была ли в этом заслуга Наполеона? Ведь есть свидетельства, и вполне правдоподобные, что на самом деле церковь спасли от огня не мифические караульные, а крепостные Тютчевых, жившие рядом. Дом отца поэта и сейчас стоит в Армянском переулке. Так ли это было или нет — теперь уже не узнать. Но красивая легенда о «русском Нотр-Даме» осталась.

А ещё эта церковь была любимой московской церковью Фёдора Михайловича Достоевского. Его жена вспоминала, что, бывая в Москве, он возил её, «коренную петербурженку», посмотреть на эту церковь, потому что чрезвычайно ценил её архитектуру. И бывая в Москве один, Достоевский всегда ехал на Покровку помолиться в Успенской церкви и полюбоваться на неё. Он заранее останавливал извозчика и шёл к ней пешком, чтобы по пути рассмотреть храм во всей красе. А бывал он в этих краях и потому, что в Старосадском переулке жила его любимая тётка и крёстная А. Куманина, которую он часто навещал.

Отношения с Москвой у Достоевского были глубокие и личные: величайший гений России родился в ней, впитал здесь «русский дух» и отсюда переносил церковное и национальное начало в свои произведения. Москва для него была городом церквей и колокольного звона. А Успенская церковь была истинным, национальным символом Москвы.

Было у Успенского храма и особое влияние на судьбы. Говорят, что, однажды увидев его, Алексей Щусев — будущий великий архитектор — решил стать архитектором. Имел он и судьбоносное значение для юного Дмитрия Лихачёва, когда тот впервые приехал в Москву и случайно набрел на эту церковь. Будущий академик вспоминал позднее: «Встреча с ней меня ошеломила. Передо мной вздымалось застывшее облако бело-красных кружев… Её легкость была такова, что вся она казалась воплощением неведомой идеи, мечтой о чём-то неслыханно прекрасном. Я жил под впечатлением этой встречи». Именно свидание с Успенской церковью подвигло его посвятить жизнь изучению древнерусской культуры.

Однако трагические слова Лихачёва: «Если человек равнодушен к памятникам истории своей страны — он, как правило, равнодушен и к своей стране», — имели под собой историческую почву. Он знал, о чём говорил. Он видел, как гибнут памятники. И он видел, как гибнет эта церковь.

Но пока она стояла — она жила. И продолжала вдохновлять. О тех, кто приходил сюда молиться, кто любил её, кто был её прихожанами — в следующей главе.

Глава 5. Прихожане

У этой церкви были особенные прихожане. Не просто люди, ходившие сюда по воскресеньям, — а те, чьи судьбы оказались навсегда связаны с Успенским храмом, чьи имена вошли в историю России, чьи дела прославили Москву. За несколько столетий здесь молились купцы и князья, поэты и врачи, меценаты и художники. Каждый из них оставил свой след — и в церкви, и в жизни города.