Зарядье. Дворец торговли с атлантами

Глава 1. Улица Варварка и Зарядье

Представь себе Москву, в которой ещё нет ни метро, ни высоток, ни проспектов. Москву, где от Кремля вниз, к реке, спускается кривая, тесная, невероятно живая улица — и по ней идут, едут, тащат, несут, кричат, торгуются, крестятся, ругаются и хохочут тысячи людей. Улица называется Варварка. Она получила это имя от белокаменной церкви святой Варвары, что стоит в самом её начале, — и с этим именем живёт уже больше пятисот лет.

А рядом, впритык, лежит Зарядье.

Название это звучит странно для современного уха, и в нём спрятано сразу два смысла. Первый — самый простой: «за рядами». За Нижними торговыми рядами, что тянулись вдоль реки и дали всему району имя. Второй — старее, глубже, почти былинный: от старославянского «заряд», то есть «наполе», «за рекой», «по ту сторону», — потому что когда-то здесь действительно начиналось наполье, берег Москвы-реки, первая твёрдая земля под ногами на подходе к городу.

Запомни это. Дальше нам это пригодится.

Первое упоминание Зарядья в летописях — 1365 год. Представь: Дмитрий Донской ещё мальчик, Куликовская битва впереди, а здесь, под кремлёвским холмом, уже кипит жизнь. Уже стоят дворы. Уже пахнет дымом, рыбой, дёгтем, хлебом.

С этой минуты и на пять с половиной веков Зарядье становится одним из самых густых, самых людных, самых деятельных мест Москвы. Здесь не селятся князья и бояре — им тут тесно, шумно, низко. Здесь селятся те, кто работает. Ремесленники. Купцы. Приказчики. Толмачи. Возчики. Мясники. Кожевники. Ювелиры. Те, чьими руками Москва ест, пьёт, одевается и торгует.

В XVI веке на Варварке строится Мытный двор. Слово «мыт» сегодня звучит как диковинка, а тогда это была самая обычная вещь на свете: таможня. Здесь брали пошлину с каждого воза, с каждой подводы, с каждого тюка, что шёл по дороге с товаром. Не заплатил — не проедешь. Заплатил — добро пожаловать в Москву, в самое её торговое сердце.

А ещё раньше, в середине того же XVI века, здесь появляется то, чего в Москве не было никогда, — иностранное представительство. Царь Иван Грозный жалует англичанам палаты «на Варварке, у Максима святого» — для их торговой компании. Так возникает Английский двор: первое в истории Москвы официальное иностранное подворье. Англичане живут здесь, торгуют, судят свои споры, хранят товары и ждут кораблей. Их приезд — не экзотика и не случайность: через них в Москву идёт сукно, селитра, свинец, а из Москвы — меха, воск, пенька, мёд. Два мира щупают друг друга через эти каменные стены.

Шли десятилетия. Менялись цари. Менялся сам облик улицы. В XVII веке рядом с Английским двором поднимаются белокаменные палаты бояр Романовых— и здесь, по преданию, рождается мальчик, которому суждено стать первым царём новой династии. Михаил Фёдорович Романов.Здесь живёт его отец, будущий патриарх Филарет, и здесь, в этих низких сводчатых комнатах, решается судьба русского государства.

Запомни и это.

А потом наступает XVIII век, потом XIX. Зарядье тяжелеет, густеет, стареет. Улица живёт уже не одним порывом, а привычкой. Тут стоят храмы — их строят купцы, разбогатевшие на торговле в Китай-городе. Церковь Георгия на Псковской горе. Церковь Максима Блаженного. Церковь Варвары— её возводит Родион Казаков в стиле классицизма. Церковь Зачатия Анны «в Углу»— та самая, что останется потом одна от целого Зарядья. Храмы стоят стена к стене, палаты — к палатам, лавки — к лавкам. Здесь молятся, здесь торгуют, здесь живут и умирают, не выезжая за пределы одного квартала.

В середине XIX века на Варварке появляются Средние торговые ряды— те, что построит Роман Клейн в «русском стиле» и что будут стоять напротив Кремля как каменный укор и каменная гордость одновременно. Появляются конторы, доходные дома, подворья. На одном только чётном участке улицы — сорок два владения. Сорок два! На одной улице. В одном квартале. Тысячи людей, сотни лавок, десятки контор, три храма, две палаты, один двор английский, один — романовский.

Здесь торгуют чаем и сахаром— фирма Расторгуевых. Здесь торгуют резиной— «Российско-американская резиновая мануфактура». Здесь страхуют — общество «Якорь». Здесь ведут дела Тверской мануфактурыбратья Морозовы — Михаил и Иван, двое коллекционеров-миллионеров, о которых мы ещё вспомним. Здесь хозяйничает Мария Францевна Арманд, мать богатейшего московского промышленника Евгения Арманда, — в её доме появится француженка-учительница Инесса Стеффен, будущая Инесса Арманд.

Здесь мехами торгует дядя будущего маршала Жукова — а за прилавком стоит его племянник, Георгий Константинович. Да-да, тот самый маршал Победы.

Здесь, на Варварке, стоит торговый дом Морозовых. Под номером пять. А рядом, под номером семь, — «Варваринское подворье» Клейна. Под номером девять — эклектичный шестиэтажный дом Александра Иванова, автора гостиницы «Националь», где сидит контора «Тверской мануфактуры». Под номером одиннадцать — дом Арманд. И где-то в этом узком и бесконечно важном пространстве, между рекой и Кремлём, между Варваркой и Старой площадью, среди всех этих палат, лавок, контор и храмов, начинается история, ради которой мы здесь собрались.

История не о царе и не о патриархе. Не о маршале и не о революционерке.

История о дворце торговли. О здании, которого больше нет. О самом красивом доме Зарядья.

Возьми в голову эту улицу. Возьми в голову этот склон. Возьми в голову сорок два владения, купцов, храмы, Мытный двор, Английский двор, палаты Романовых, чай, сахар, резину, меха. Запомни, как это пахло, звучало и жило.

Потому что следующий дом, о котором мы будем говорить, — Товарищество Никольской мануфактуры Викулы Морозова с сыновьями, — построят здесь, на этом самом месте, в 1899 году. И он станет украшением Варварки. И он будет стоять, как живой, как король, как атлант на плечах этого города.

А потом его не станет.

Одним из последних. В 1967 году. Чтобы сделать удобный подъезд к гостинице, у которой и без того уже был другой подъезд.

Глава 2. Дворец торговли

Есть здания, которые просто стоят. А есть здания, которые царствуют. Товарищество Никольской мануфактуры Викулы Морозова с сыновьями — из вторых.

Представь Варварку конца XIX века. Пыльную, оживлённую, обвешанную вывесками, забитую ломовиками, разносчиками, приказчиками, монашками, купцами, мальчишками-подмастерьями, городовыми. Улица идёт вниз к реке, теснится, дышит. И вдруг — посреди этой деловой суеты — вырастает дворец.

Не лавка. Не контора. Не доходный дом. Именно дворец торговли.

Он построен в 1899 году. Век только-только перевалил за своё последнее десятилетие, Москва на глазах меняет кожу, электричество ещё не вытеснило газ, а купеческие фирмы уже соперничают не прибылью, а архитектурой. Это была эпоха, когда богатство требовало не сундуков, а фасадов. Купец мог торговать ситцем и железом, но выглядеть его контора должна была как что-то из Данте или из Версаля.

Здание Товарищества Никольской мануфактуры построено в стиле эклектики— то есть в стиле, который сам себе выбирает, кем быть. Эклектика — это когда архитектор берёт лучшее у всех эпох сразу: античный ордер у греков, барочную пышность у итальянцев, ренессансную строгость у флорентийцев — и собирает из этого нечто новое, своё, невозможное в чистом виде, но своё. Это не подражание. Это голос.

И этот голос — громкий.

Фасад здания выходил главной стороной на Варварку. Той самой Варваркой, что помнила Ивана Грозного, англичан, Романовых, мытников, кожевников и Расторгуевых с их чаем. И вот теперь сюда, в лицо всей этой пятисотлетней истории, смотрел новый каменный вельможа— высокий, нарядный, богато декорированный, уверенный в себе и в своих хозяевах.

И вот тут мы подходим к тому, ради чего эту главу стоило писать.

Атланты.

Одним из элементов внешнего декора здания были атланты. Те самые каменные мужики, что держат на своих плечах тяжесть чужих этажей, чужих прибылей, чужой торговли и чужой славы. Атланты — фигура древняя, античная, пришедшая из греческой мифологии, где титан Атлант держит небо. В русской купеческой Москве атланты обозначали одно: солидность. Не всякий купец мог позволить себе держать на фасаде целую команду каменных силачей. Это была заявка. Это был жест.

И вот эти атланты, державшие на плечах дом Товарищества Никольской мануфактуры, были ничуть не хуже тех, что сегодня украшают фасады десятков московских зданий, о которых пишут путеводители. Они попали бы в любую подборку «атланты и кариатиды Москвы». Они её заслужили.

Но не успели. Не успели попасть.

О них вспомнили только тогда, когда дома уже не было.

А теперь — про хозяев.

За этим фасадом стоял не один человек, а династия. Товарищество Никольской мануфактуры «Викулы Морозова сыновья» — одна из крупнейших фирм России, одна из тех, что держали на себе текстильную империю Морозовых, а через неё — всю промышленность страны. Викула Елисеевич Морозов принадлежал к той самой ветви Морозовых, из которой вышли Тимофей, Савва, Викула — люди, чьи фамилии сегодня стали синонимом русского купечества.

Никольская мануфактура — это не про магазинчик. Это про фабрики. Про тысячи рабочих. Про ситец, которым одевалась вся Россия. Про рынки сбыта от Нижнего Новгорода до Ирбита и дальше. Про капитал, на котором строились больницы, училища, театры, дома призрения. Про ту самую купеческую Москву, где богатство шло рука об руку с дерзостью, вкусом и — не побоимся этого слова — с красотой.

Морозовы умели не только сколачивать состояния. Они умели строить. В Твери, в Орехово-Зуеве, во Владимире, в Москве — везде, где работала их мануфактура, они оставляли после себя здания, которые и сегодня называют памятниками. Но их московское представительствона Варварке стояло особняком. Потому что Варварка — это не Тверь. Это сердцестраны. Здесь всё видно. Здесь всё слышно. Здесь фасад — это уже половина репутации.

И они не промахнулись.

Здание Товарищества Никольской мануфактуры стало украшением и Варварки, и всего Зарядья. Оно служило дворцом торговли — в самом нежном и самом точном смысле этого слова. Здесь были конторы, здесь велись дела, здесь встречались с партнёрами, здесь подписывали контракты, здесь принимали купцов первой гильдии и именитых гостей. Здесь работала история— и работала красиво.

Современники отмечали его как самое красивое сооружение в данной местности. Это дорогая формулировка. В Зарядье и вокруг него стояли: Средние торговые ряды Клейна, Гостиный двор Кваренги, «Варваринское подворье», палаты Романовых, десятки домов рубежа веков, построенных лучшими московскими зодчими. И среди всего этого — именно дом Товарищества Никольской мануфактуры назвали самым красивым. Не «одним из». Не «в числе». Самым.

Пройди мысленно по Варварке конца XIX века ещё раз. Красная площадь слева. Кремль впереди. Китай-город вокруг. Купцы, лошади, ящики, вывески, фонари, колокола. И в этой тесноте, в этом вареве, в этом грохоте старой деловой Москвы — дворец с атлантами. Каменные мужики держат на плечах каменную тяжесть. Лестницы, карнизы, лепнина, окна, линии, тени. Купеческая Москва в своём самом гордом и самом красивом виде.

Казалось бы: такому дому стоять и стоять. Такому дому — перейти в XX век, пережить революцию, потерять хозяев, но остаться. Каменный дом не умирает вместе с теми, кто его построил. Он живёт дальше. Он смотрит. Он помнит.

Но у этого дома была другая судьба. И к ней — уже в следующей главе.

Пока запомни только главное.

Дворец торговли стоял. Смотрел на Варварку. Держался на своих атлантах.

И в этом ему не повезло не сегодня и не завтра, а когда началась эпоха, в которой у каменных атлантов не было никаких шансов перед волей тех, кто решал — что оставить, а что снести.

Глава 3. Красный звон: как в Зарядьеменялись хозяева

Дворец торговли стоял до революции. В нём шли дела. В нём шумели конторы, сновали приказчики, скрипели перья, звонили телефоны — те самые, ручные, с верёвочкой и трубкой, что тогда ещё были диковиной, но уже стояли на столах у больших людей. Атланты держали фасад. Атланты держали время.

А потом пришёл семнадцатый год.

Не сразу, не в один день. Революция — это не выстрел и не гром. Революция — это новая тишина, что входит в дома, где раньше жили и говорили, а теперь всё переменилось.

Купцы, что ещё вчера были хозяевами Варварки, в одночасье стали бывшими. Слово «бывшие» тогда имело горький смысл: «бывший купец», «бывший домовладелец», «бывший гласный думы». Их изгналии ограбили— без торжественных речей, без трагедий на площадях, буднично, как вытирают стол.

Дома с кожаной мебелью, конторки, сейфы, ковры, шкафы с бумагами, комнаты для приёмов, лестницы с перилами — всё это вдруг оказалось ничьим. Или, точнее, всеобщим. Отнятое у одних, оно переходило к другим. Сначала — к комитетам. Потом — к советским учреждениям. Потом — к военным.

Военныеполучили просторные купеческие владения. Это было логично: армии и ведомствам нужны были помещения — большие, крепкие, с подвалами, с дворами, с толстыми стенами. Дома, которые строились для коммерции, прекрасно подходили для штабов, складов, казарми канцелярий. В них вошли люди в шинелях и гимнастёрках — и остались надолго.

Так купеческий Зарядье стал служивым. Мытный двор замолк, лавки опустели, вывески заменились табличками учреждений. Но само место жило. Просто иначе.

Странное дело: эта смена хозяев прошла почти безболезненно для архитектуры. Дворец торговли стоял как стоял. Средние торговые ряды стояли. Гостиный двор Кваренги стоял. Дома Арманд, дом «Якоря», «Варваринское подворье» — всё ещё были. Да, в них теперь не торговали, а сидели— но они были. Стены, своды, колонны, атланты, карнизы, лестницы, лепнина — всё это никуда не делось.

И вот здесь начинается одна из самых удивительных странностей этого места.

Пока в центре Москвы, по всем её улицам и переулкам, сносились сотни храмов — горели купола, падали колокольни, дробился камень, — Варварка уцелела. Церкви на ней не тронули. Ни церковь Варвары. Ни церковь Георгия на Псковской горе. Ни церковь Максима Блаженного. Ни церковь Зачатия Анны «в Углу». Ни палаты Романовых. Ни Английский двор — тот, что «англичан на Москве пожаловал» Иван Грозный, тот, что спасёт от уничтожения своей любовью и упрямством Пётр Барановский, тот, что откроют как музей уже в 1994 годув присутствии королевы Елизаветы II.

Ни одна церковь не погибла. Ни один храм не был снесён.

Для Москвы 20–30-х годов это граничит с чудом. И чудо это объяснимо, но не просто. Здесь сходились причины: и статус охранной зоны Кремля, и то, что палаты Романовых — всё-таки династическая память, которую сносить было неудобно, и то, что Английский двор — память международная. Англичане бызаметили. Англичане — всегда неудобные свидетели. Их двор, их первый в Москве иностранный дом, отчего-то пощадили.

Не пощадили торговое. Не пощадили то, что не было ни храмом, ни династической реликвией, ни заграничным следом. Не пощадили то, что казалось просто старым— конторами, лавками, доходными домами, купеческими подворьями, дворцом Морозова с его атлантами.

Получается странный, неудобный, но честный расклад: в Зарядье выжило то, что имело «память», и было обречено то, что имело «дело». Молитва — уцелела. Торговля — нет. Камень, освящённый в храме, — устоял. Камень, освещённый сделкой, — пал.

Обрати внимание на эту линию. Мы привыклидумать, что в 20–30-е сносили церкви и щадили жилые дома. В Зарядье вышло наоборот. Здесь щадили церквии сносили жильё и торговлю. Ни один храм Варварки не был разрушен. Но почти всё остальное, что стояло от Варварки до Москвы-реки, было отмечено для уничтожения задолгодо того, как началась большая реконструкция.

Вот в чём настоящий, тихий ужас этой главы. Зарядье начали убивать не в 1967 году. Зарядье начали убивать в конце 20-х — начале 30-х, когда заводы и учреждения уже плотно сидели в купеческих домах, когда лавки были превращены в склады, когда вывески уступили место табличкам, когда стало неважно, кто именно тут ходит, — важно лишь, что дома отслужилисвоё как торговля и стали не нужны как архитектура.

И вот на этом фоне Дворец торговли Морозовастоял ещё несколько десятилетий. Стоял, пока вокруг него менялся мир. Смотрел на новую Варварку. Смотрел на новые должности, новые должности в Английском дворе, новые таблички на столичных стенах. Держался своими атлантами — лишними, забытыми, никем не посчитанными. Но держался.

Казалось бы — теперь всё уже не так плохо. Храмы сохранили. Палаты сохранили. Атланты держат. Купеческое Зарядье превратилось в учрежденческое Зарядье, и это как будто даже порядок, как будто даже сохранение. Город привык, что здесь не торгуют, а служат. Город привык, что Варварка — не улица больших денег, а улица больших учреждений.

Но это была тишина перед следующим шагом.

В воздухе уже висело то, что через два десятилетия станет приговором. Планы, бумаги, чертежи, решения. Идея реконструкции Москвы. Восьмая высотка в Зарядье. Другие пропорции, другие фасады, другая стоимость квадратного метра. Мир собирался меняться в очередной раз — и меняться быстро.

А пока — конец третьей главы. Конторы работают. Атланты держат. Храмы стоят. Палаты стоят. Дворец торговли стоит.

Живёт.

Пока стоит — живёт. И это чувство — пока стоит— то чувство, с которым придётся идти дальше.

Глава 4. 1967. Гостиница «Россия» идвадцать восемь зданий

Есть даты, которые в Москве произносятся как приговор. Для Зарядья такой датой стал 1967 год.

Но преступление против этого места готовилось долго.

Начнём с того, что Зарядье уже почти не было. К концу 50-х от огромного старого района, что спускался от Варварки к Москве-реке, осталась едва ли половина. Часть зданий разобрали ещё до войны— тихо, без официальных постановлений, как это часто делалось в те годы: сначала «временно», потом «по ветхости», потом просто исчезли. Дома уходили, но никто не считал, сколько их. Считали потом. И ужасались.

После войны у Зарядья появился план. Восьмая высотка.Та самая, из сталинского списка — восемь небоскрёбов, из которых построили семь. Восьмая должна была встать здесь, в Зарядье, и своим триумфальным телом задавить старый район окончательно. Её проектировали, её рисовали на обложках, её представляли себе как новую доминанту Китай-города. Потом проект отменили — Хрущёв не любил сталинскую помпезность. Но сам подступ к Зарядье это не спасло. Приговор уже был написан, только в другом жанре.

Место под высотку освободили. Освобождать его — значило сносить. А сносить в 50-е и 60-е было ещё проще, чем до войны: техника окрепла, бульдозеры стали надёжнее, снабжение заработало как часы. То, что в 30-е делалось вручную, теперь делалось машинами. И это было быстро.

И вот приходит 1967 год. На месте бывшего Зарядья решено строить гостиницу «Россия»— крупнейшую в мире. Не высотку, не дворец советов, не сталинскую триумфальную арку — а гигантский гостиничный комбинатна двадцать одну тысячу мест. Супер-отель для всей страны, для всех делегаций, для всех съездов, для всей новой советской Москвы, которая вот-вот перестанет быть деревянной и станет панельной.

Гостиницу строят на месте Средних торговых рядов Клейна? Нет, не совсем — Средние торговые ряды как раз собирались пощадить. Их отдали под снос не сразу: сначала в них хотели вдохнуть вторую жизнь, устроить «фешенебельную гостиницу», перекрыв двор прозрачной крышей, как это сделали в соседнем Гостином Дворе. Эта затея с треском провалилась. Пощадили-таки. Не надолго. (Но это уже отдельная история, к Средним торговым рядам мы ещё вернёмся.)

Гостиница «Россия» должна была встать за ними, на месте снесённых кварталов. Для этого требовалось освободить площадку. И вот тут начинается самое горькое.

Двадцать восемь капитальных зданий.Это официальная цифра. Не приписки, не догадки — двадцать восемь. За один только снос под «Россию» Зарядье потеряло ровно столько. От нечётной стороны, что до революции насчитывала сорок два владения, к концу стройки осталось четырнадцать. Остальные обрушились в 1967 год.

Ушли под снос:

Товарищество «Викулы Морозова сыновей».Тот самый дворец торговли. С атлантами.

Фирма Д. и А. Расторгуевых— чай и сахар.

«Российско-американская резиновая мануфактура».Каучук, галоши, автомобильные шины, вся новая промышленность в одном старом фасаде.

Страховое общество «Якорь».Страховка, сейфы, конторы, купеческие бумаги.

И многие другие, имена которых мы уже не восстановим так же точно, потому что утрата была такой массовой, что сначала забывались хозяева, а потом и сами дома. Только цифры и обломки.

Именно в этом бездонном перечне горечи особенно остро ощущается судьба дворца торговли Морозова. Помнишь, мы говорили, что его дом — самое красивое сооружение в данной местности? Теперь представь: этот дом снесли одним из последних. Город уже стоял с «Россией» на плечах, главная стройка была завершена, гигантский отель принимал первых постояльцев — а дом ещё стоял. Стоял почти до самого конца, до того момента, когда всё уже было решено и позади, и его просто доразобраливместе с лишним куском старой Варварки.

Так зачем же его снесли?

Официально — чтобы сделать удобный подъездк гостинице со стороны Варварки. Дорога, ведущая прямо к гостиничному фасаду. Парадный въезд. Чтобы делегации подъезжали красиво.

А теперь главное.

У гостиницы уже был другой подъезд.

Он был, работал, к нему шли улицы. То есть дом, стоявший здесь почти семьдесят лет, снесли не потому, что без него нельзя было обойтись. Его снесли потому, что так было удобнее. Не нужно. Не необходимо. А сподручнее.

Вдумайся в эту формулу. «Удобнее».Одно слово, и оно стоит жизней десятков зданий, жизни целого района, жизни материала, который уже никогда не восстановят. Слово «удобнее» — как та прозрачная стена, за которой стираются сразу имена и целые эпохи.