Дочь Туллы

3

День уже клонился к вечеру, когда Далира и её дети столкнулись с Хальфаром и его товарищами. Это случилось на каменистом плоскогорье, с одной стороны ограниченном скалами с другой крутым обрывом, переходящим в склон, поросший дремучим лесом. Бородатые воины прятались в расщелинах скал и за камнями и как только маленький отряд приблизился, молча атаковали его. Они беззвучно устремились вперед, даже не вытащив оружия. Видимо они посчитали что перед ними какие-то дети-бродяги и они просто возьмут их голыми руками. Ильзир шел к Далире, Даррес к Синни, а Хальфар к Анвеллу.

Юноша с невероятным для его лет хладнокровием отпрыгнул прочь от громадного Хальфара, одновременно вытащив меч. И тут же развернулся и, защищая сестру, по широкой дуге ударил в сторону Дарреса. Клинок распорол тому левое плечо. Даррес весь вздрогнул и словно бы с удивлением поглядел на юношу. В этот момент легконогая Далира, сбросив с себя плащ и перехватив копьё обеими руками, бросилась вперед, мимо замешкавшегося Ильзира, и в глубоком выпаде ударила копьем целясь в шею воина, возле её дочери. Железный заточенный листовидный наконечник рассек шею Дарреса. Тот окончательно замер и на его лице застыло еще большее удивление. Он прижал правую ладонь к шее, пытаясь то ли остановить обильный поток крови, то ли всё ещё не веря в произошедшее и проверяя рукой что рана действительно есть.

Всё резко изменилось. Ильзир и Хальфар осознали свою ошибку и кляня свою легкомысленность вытащили оружие: первый меч, второй два боевых топора.

– Беги! – Сказала Далира дочери и кивнула в сторону обрыва и леса.

И тут же обернулась к уже наступающему на неё краснолицему мужчине. Анвелл вынужден был еще раз отпрыгнуть прочь, уходя от Хальфара и тем самым отдалившись от сестры.

Синни, парализованная страхом, не двинулась с места. Всё это молчаливое неожиданное нападение совершенно ошеломило её.

Даррес одним широким шагом приблизился к ней и схватил за волосы окровавленной правой рукой, левая уже плохо действовала. Девочка взвизгнула. Мать и брат бросили на неё быстрый взгляд, но помочь не могли. Даррес, теряя силы, упал на колени и притянул голову Синни вниз, заставив девочку усесться на землю и наклонить голову.

В первую минуту и Хальфар и Ильзир вели себя осторожно и даже аккуратно, ибо желали взять своих противников живыми и при этом ещё и не покалечить, дабы сохранить их ценность и товарный вид. Но Анвелл, полный яростного негодования, мальчишеской безрассудной отваги и по молодости лет не способный верить в собственную смерть, напал на своего врага с такой неукротимостью и решимостью, что Хальфару пришлось всерьез спасать свою жизнь. Когда же юноше удалось рассечь ему левое предплечье, Хальфар окончательно потерял всякое терпение и принялся столь активно махать своими топорами, что Анвеллу тут же пришлось отступать.

Ильзир, более прагматичный и спокойный по характеру, по началу никаких эмоций к своему противнику не испытывал. Разве что досаду от того что стоявшая перед ним девица оказалась вовсе не такой юной как это представлялось издали, а значит её ценность резко падала. "Кобыле поди уже за тридцать", расстроенно думал он, прикидывая возможные барыши при продаже столь немолодой особы. О себе он не переживал и то что "немолодая особа" серьезно ранила его товарища, выполнив довольно-таки мастерский удар копьем, его не сильно взволновало. Хотя конечно и заставило действовать осторожнее.

Ильзир и Далира кружили друг против друга. Далире было трудно сосредоточиться на поединке, все её мысли были о детях. Тревога бешенным молотом стучала в её голове, заставляя её буквально дрожать от напряжения. Она конечно поняла, что проклятые норманны напали на них ни ради того, чтобы убить и ограбить, ибо всякому было очевидно, что у трех исхудавших оборванных путников, не сумевших разжиться даже одной самой завалявшейся лошаденкой брать нечего. Норманнам нужны рабы и чем рабы моложе тем лучше. И её всю трясло от безумной злости при мысли что эти три бородатых чудовища собирались уничтожить её детей, превратить их в животных, в вещи, в забитый безмолвный скот для удовлетворения чьих-то нужд. И делали они это словно мимоходом, с легкой ленцой, не напрягаясь, подходя к ним изначально чуть ли не в вразвалочку, не вытащив оружия, абсолютно уверенные в своей силе и власти над ней и её детьми. Ледяная ярость затопила сердце молодой женщины и на своего краснорожего противника она смотрела только с одним желанием: убить.

Далира сделала шаг назад и принялась с дальней дистанции колоть своего врага, целясь в лицо и шею. И Ильзир, еще секунду назад чувствовавший себя вполне в безопасности, отскочил назад с перекошенным ртом и рассечённой левой щекой. Он, как и Хальфар вдруг неожиданно понял, что сейчас речь не о том сколько эта девица будет стоить на невольничьем рынке в Тилгарде, а о том доберется ли он туда вообще живым. А женщина не останавливалась. Она наступала, молниеносно пронзая копьем пространство перед собой. Наконечник мелькал возле лица Ильзира, разрезал правое ухо и основание шеи и затем ударил в грудь, но уже на излете и завязнув в кожаном доспехе из шкуры северного оленя. Острие вошло в плоть на два пальца. Ильзир наконец будто проснулся. Он издал что-то похожее на рычание, перекинул со спины круглый дубовый, отделанный бронзовыми пластинами щит, прикрывая торс, и принялся лупить мечом, наступая на противника.

Анвелл чувствовал, что теряет силы. Он всё чаще сбивался с дыхания и иногда шатался, словно оступился. Никогда еще в жизни он не видел человека подобного этому громадному светловолосому норманну. Каменный неутомимый гигант с безжизненными стеклянными глазами. Его топоры казалось летят со всех сторон сразу и юноша уже с трудом успевал понять что происходит и как-то среагировать и уклониться. Пару раз он сталкивал свой меч с одним из топоров и едва удерживал гудящий клинок в руке. И что-то похожее на страх холодной змеёй прикасалось к его сердцу. Анвелл уже понимал, что ни силой, ни умением ему не превозмочь такого врага. И тогда пугающая мысль обжигала его разум: если он не справится, то его мать и сестра окажутся в руках этих негодяев. Глухое отчаянье подкатывало к его горлу и сдавливало грудь. Осознание этого было невыносимо для юноши. Он единственный оставшийся мужчина в семье и кроме него, женщинам этой семьи больше не на кого надеяться, не у кого искать защиты. Он их единственный мужчина, их единственная надежда и защита. У Анвелла щипало в глазах от любви и жалости к матери и сестре и холодело в груди при мысли о чудовищности того позора что он навлечет на себя если не защитит их.

В какой-то момент он увидел, что стоявший на коленях норманн, явно слабеющий от потери крови, качается из стороны в сторону и тянет голову Синни к самой земле, заставляя девочку практически лечь рядом с ним. Анвелл прыгнул в его сторону и с холодной решимостью ударил мечом в шею. Сталь клинка разрубила мышцы и застряла в костях позвоночника. Даррес дернулся и замер, его взгляд потускнел, а правый окровавленный кулак разжался, выпуская волосы ребенка.

– Беги! – рявкнул Анвелл, на миг встретившись взглядом с сестрой. Та вся бледная с донельзя распахнутыми глазами едва кивнула и попыталась встать на ноги.

Анвелл, выдергивая застрявший меч, на долю секунды не уследил за Хальфаром и тот с размаху вонзил один из топоров прямо ему в лоб.

Синни, спотыкаясь, побрела в сторону обрыва, не в силах перейти на бег. Наконец она вроде побежала, но Хальфар легко догнал её, сбил с ног, наступил ей на голову ботинком из грубой тюленьей кожи с деревянной подошвой и обернулся. Юноша с торчащим из черепа топором, упал на колени и медленно осел на землю. Хальфар сплюнул.

Далира краем глаза увидела падение сына. Она повернула голову и при виде торчавшего из черепа юноши топора, крик взорвалась во всем её теле, но застрял в горле, а глаза затопило слезами. В этот момент могучий удар сбил её с ног. Ильзир мог бы пронзить женщину мечом, но всё еще где-то на фоне думая о вожделенных барышах, вместо этого предпочел хорошенько приложиться к ней щитом. После чего на всякий случай наступил на древко копья.

Далира оглушенная и наполовину ослепшая от слез барахталась на земле. В раздваивающемся расплывающемся мире она искала своих детей. Внутри груди, мешая дышать, мешать биться сердцу, росла немая ледяная пустота, словно ей разорвали грудь и вбили внутрь холодный тяжелый камень. Силы покидали её, мышцы моментально потеряли упругость, а кости словно исчезли и всё тело стало ватным и мягким, не способным держаться. Через дрожащее марево слез она смотрела на лежавшего на боку Анвелла, из головы которого так неуместно, неестественно торчала длинная рукоять "бородатого" топорика, словно какой-то уродливый рог. Мало что соображая, Далира попыталась ползти к мертвому сыну, но потом увидела рослого широкоплечего белокурого мужчину, неподвижно стоявшего с топором в руке, гордо водрузив ногу на голову лежавшей на животе Синни. И задыхаясь криком, с разламывающейся от горя головой, она вроде бы устремилась к дочери. Но в какой-то миг она четко увидела наступающего на неё, возвышающегося над ней краснолицего бородатого бритоголового ухмыляющегося воина и одним движением выхватила с пояса нож и вонзила его в бедро мужчины. И ещё и провернула.

Ильзир застонал.

– Сука! – Прохрипел он.

Далира рывком выдернула нож из развороченной плоти мужского бедра с явным намерением вонзить его куда-нибудь еще. Но Ильзир торопливо ударил её мечом. Ударил наотмашь куда-то в ребра с правой стороны. Он вполне мог бы убить молодую женщину, разрубив ей грудную клетку, но даже в этот момент в его голове, как масляные круги на воде, плавали сладкие мысли о серебре и невольничьем рынке в Тилгарде. И его рука дрогнула, замедлилась, приостанавливая и ослабляя удар. Но клинок всё же основательно рассек женщине бок и разломал ребра.

Далира взвыла и отшатнулась, ей показалось словно в неё ткнули пылающей головней. Ей подумалось что надо найти своё копьё, но Ильзир уже вздымал над ней меч и женщина шарахнулась прочь, отползая на четвереньках. Ильзир хотел нагнать её и смачно ударить клинком плашмя по голове, чтобы она наконец успокоилась, но ступив на раненную ногу, он весь скривился и выругался.

Далира, действуя будто бы в полусне, поднялась на ноги и огляделась. На миг её глаза встретились с глазами громадного белокурого воина, убившего её сына и теперь прижимавшего ногой к земле голову её дочери.

Хальфар, не шевелясь, насмешливо взирал на черноволосую молодую женщину, словно приглашая её попробовать напасть на него. Но Далира отвернулась и согнувшись от боли в боку, побежала в сторону обрыва.

– Стой, сука! – Злобно заорал Ильзир и вроде бы даже побежал следом, но тут же громко застонал, запрыгав на здоровой ноге:

– Оох, твою мать!! Нога не ходит ни хера. Хальфар, хватай её!

Но Хальфар не двинулся с места. Он понимал, что не успеет и женщина сиганет с обрыва раньше чем он доберется до неё. А прыгать вслед за ней и ловить её по лесной чащобе он определенно не собирался. У него уже был свой трофей. Отличный трофей, может даже самый лучший из всей этой жалкой троицы.

И без того краснокожий Ильзир, осознав настрой товарища, еще более побагровел, казалось вся его кожа сейчас лопнет от прилившей крови, и превозмогая боль, как мог заковылял вслед за молодой женщиной.

Далира у самого края обрыва остановилась и оглянулась.

– Стой! Стой, паскуда, – рявкнул Ильзир. – Я… я это… я тебе ничего не сделаю. Ну стой же!

Его буквально трясло при мысли об ускользающих барышах.

Далира отвернулась от него. Ей остро захотелось ещё раз взглянуть на дочь, но она не посмела. Она посмотрела вниз. Здесь нельзя было разбиться. Разве что очень неудачно упасть и сломать шею. Отвесный обрыв почти сразу же переходил в крутой, градусов под 70, каменистый склон, который тянулся шагов на пятнадцать и затем становился более пологим и там уже начинался замшелый черный лес. Но у неё перехватило дыхание. Ей показалось что она совершенно не хочет больше жить. Это конец. Всё вокруг стало невероятно четким, цветным, объёмным – последний образ окружающего мира. И она прыгнула вниз.

Ильзир разразился громогласной бранью, а Хальфар ухмыльнулся.

Далира приземлилась на ноги, не удержалась и кубарем покатилась вниз, затем склон стал более пологим, ей удалось кое-как встать и она с разбегу влетела в чащу. Обдираясь о ветви и листву, прикрывая глаза, едва успевая уклоняться от стволов, натыкаясь на сучья, она ломилась вглубь древнего леса.

Ильзир весь в расстроенных чувствах стоял у обрыва и смотрел вниз. Подошел Хальфар, ведя за собой Синни, намотав её волосы на кулак. Взглянув вниз, он спросил:

– Ну что, Краснорожий, полезешь ловить её?

– Да куда уж там! – С досадой проговорил Ильзир. – На одной то ноге.

Хальфар пожал могучими плечами.

– Как знаешь. Но имей в виду: эта буйша, – он дернул Синни за волосы, заставляя её выйти вперед, – только моя.

Ильзир хмуро поглядел на товарища, затем на девочку и угрюмо пробурчал:

– Выходит твоя. – Затем отвернулся и, хромая, зашагал к месту сражения.

Через пару минут все трое стояли возле трупов Дарреса и Анвелла. Невеселую картину усугубили закрывшее вечернее небо серые облака и начавший накрапывать дождь.

Какое-то время Хальфар и Ильзир совершенно равнодушно, без малейшего сожаления рассматривали тело своего товарища и незнакомого юноши. Затем Хальфар рывком вытянул из-за спины Синни и поставил перед собой. Отпустив её волосы, он прикоснулся топором к её щеке.

– Сядь.

Синни поспешно села между мертвым братом и мертвым норманном.

– Попробуешь убежать, зарублю, – пообещал Хальфар и обернувшись к Ильзиру, сказал:

– Ты давай что-то придумывай со своей ногой. Я тебя ждать не буду. Сам знаешь нам нужно в Тилгард.

Ильзир недобро поглядел на него.

– Знаю.

Они несколько секунд смотрели друг на друга. Но больше ничего не сказав, Хальфар подошел к телу юноши и вырвал из его головы топор. Убрав оружие, он взял свой походный мешок и принялся методично обыскивать одежду убитых, ребенка и вещи семьи Далиры. Также он осмотрел торбу Дарреса. Всё что он находил ценного или полезного он клал в свой мешок.

Ильзир же занялся своей ногой. Разрезал штанину, промыл рану вином из деревянной фляги, заодно и приняв несколько щедрых глотков внутрь, залепил мхом, смешанным с пеплом, разрезал рубаху Дарреса и перевязал.

А Синни, замерев как суслик, неотрывно глядела на лицо брата с разрубленным лбом и из её глаз безостановочно текли слезы. Она ещё не слишком задумывалась о своём ближайшем будущем и не слишком его пугалась. Единственное о чем она была сейчас в состоянии думать это о том что Анвелла больше нет, совсем нет и во всей её будущей жизни она уже будет без него. От этой мысли становилось невыносимо тоскливо и тяжело.

Когда все дела были завершены, Ильзир спросил:

– Что с Дарресом? Похороним?

– Да ну его к херам свинячьим, – сердито ответил Хальфар. – Пусть его, дурака, волки и вороны сожрут.

Ильзир согласно кивнул, он тоже считал что Даррес дурак, коли уж сумел так нелепо погибнуть, практически от руки ребенка, да ещё и без собственного оружия в руках. Скверная смерть. Не сидеть ему среди эйнхериев в славном чертоге Асгарда, поедая вкуснейшее мясо вепря Сехримнира и запивая его сладким медом козы Хейдрун. Вместо этого жалкий дурак отправился в темный холодный Хельхейм, где целую вечность ему томиться в тоске и унынии на бесплодной мрачной пустоши у ледяных отравленных вод в сыром тумане, где стонут и воют безликие тени. Ильзира аж всего передернуло от такой незавидной участи. Он взял копье Далиры и опираясь на него, встал на ноги, проверяя насколько он может стоять.

Хальфар вынул моток веревки, завязал на шеи Синни, а другой конец примотал к своему поясу.

– Идём, – сказал он и решительно зашагал на запад.

На торопливо семенящую за ним Синни и прихрамывающего позади Ильзира, орудующего копьем как посохом, он не смотрел.

4

Далире понадобилось больше часа чтобы выбраться из леса, суметь взобраться на обрыв и вернуться к Анвеллу.

Уже наступили вечерние сумерки, которые из-за пасмурного неба казались еще темнее. Дождь усилился. Совершенно измученная, обессиленная, измазанная кровью и грязью женщина, шатаясь и едва держась на ногах дошла до мертвого тела юноши и рухнула рядом с ним. Задыхаясь рыданиями и соплями, она перевернула его на спину и принялась гладить его мокрые лицо и волосы и что-то шептать. Но потом её взгляд упал на труп Дарреса и её всю словно свело приступом. Ей представилось кощунством, что этот мерзкий негодяй лежит рядом с её сыном. И как ни была она слаба, она всё же со злостью и остервенением сумела оттащить труп Дарреса в сторону обрыва и скинуть его вниз. После чего вернулась к сыну и упав рядом с ним, обняла его, прижала к себе, уже не в состоянии ни шептать, ни плакать и просто безмолвно сходя с ума от горя и отчаяния.

Она лежала, закрыв глаза и в какие-то секунды ей вдруг представлялось что Анвелл жив или что он может ожить, надо только согреть его своим теплом. И она тискала и прижимала труп юноши еще сильней и крепче. Она целовала его, шептала в ухо его детские прозвища, непрестанно звала его, бессвязно что-то бормотала о том, что ему еще рано умирать, что ему надо жить, что он должен взять в жены красивую девушку и родить детей, что нужно сделать еще очень-очень многое. Но время шло, дождь лил и лил, превращая место где они лежали в лужу, Далира слабела, сказывалась потеря крови, мучительно ныл искалеченный бок, всё острей подкатывала к горлу дурнота, её мутило и трясло, а плоть любимого сына становилась всё холодней и чужеродней. Но она отказывалась открыть глаза, отойти от сына, попытаться как-то укрыться от непогоды и позаботится о себе. Пока Анвелл в её объятиях ей казалось, что надежда есть, что всё почти как раньше и уже совсем скоро он вздрогнет, проснется и начнет дышать. Она погружалась в пучину безумия. Она то и дело тщательно вытирала ладонями его лицо, смахивая дождевую воду, приглаживала его волосы, изо всех сил стараясь не коснуться чудовищной раны на его черепе. И продолжала говорить и говорить какую-то бессмыслицу о том что всё будет хорошо, что он скоро очнется, что и Синни скоро вернется и они снова будут все вместе, всё будет снова как раньше. Как раньше. Как раньше. И именно от этой жуткой мысли бежал её гаснущий разум, от мысли что уже нечего не будет как раньше. Никогда. Что здесь сейчас на этой бесплодной равнине завершилась вся её прежняя жизнь и жизнь её детей. И снова её начинало трясти, она стучала зубами, её руки дрожали. Её било в ледяном ознобе от накатывающего ужаса и в конце концов она закричала.

Она стояла на коленях над мертвым телом и кричала, распахнув свои огромные глаза навстречу темному небу и холодному дождю. И прошло какое-то время этого истошного крика прежде чем она краем сознания поняла, что кричит она не в пустоту, она кричит своему жестокому равнодушному богу. Тому самому черноокому Тулле, который никого не наказывает и никому не помогает и единственный дар которого своим людям это меч и право выбирать. Она то взывала к нему, требуя вернуть сына, то обвиняла его в том что он их бросил, оставил на растерзание этим чужеземным грабителям и убийцам.