Во власти Золотого Бога

– Здорово!

– Привет! – Колька мотнул головой в знак приветствия.

– Чего хмурый такой? На вечер посмотри. Какой же тихий и прекрасный вечер! Чуешь?

– Конечно. Ты, вижу, тоже не прочь в одиночестве побродить! – Колька, не ожидая ответа, пошёл к дороге. Сергей усмехнулся и зашагал следом.

– Да успокойся ты, чертяка! Чего на меня косишься? Знаешь, в  море кроме команды никого ведь нет: корабль, море и экипаж. Утром, днём и вечером одни и те же лица. Друзья, конечно, многие, но только всё нового хочется. Сходишь на берег, а вокруг столько всего хорошего! И деревья, и девушки, и море как-то по-другому с берега смотрится. Понимаешь? Обалдевший, начинаешь говорить и говорить о всякой чепухе. Словно, пытаешься наговориться всласть! Вот и осталась привычка. Ты уж не обижайся!

– Да нет, не обижаюсь! – Колька с интересом посмотрел на Сергея.

 Они шли вдоль хлебов навстречу приближающемуся закату и говорили, говорили…. Забыл Колька о своих недавних подозрениях, о своей неприязни. Чем-то зацепил его этот парень. Может, откровенностью, может, добрым словом….

Всплывал в разговоре и Полярный Урал, и перестуки теплушек, и любовь неразделённая.

– А Тоня как же? – вдруг встрепенулся Колька, – С ней у тебя как?

 Снова болью накатила прятавшаяся в груди ревность, снова в горячую волну окунулось лицо, и стали уходить в сторону откровенный разговор и появившаяся, было, симпатия. Снова подозрение пало на председательского шофёра, и внезапное появление из леса, и слишком откровенные воспоминания из своей личной жизни!

– Ладно, пора мне!

 И Колька, уже не слушая ответа, махнул Сергею рукой, засунул руки в карманы своих широченных брюк и, посвистывая немудрёную мелодию, пошёл в посёлок. Сергей смотрел ему вслед, недоумённо качая головой.

 А на следующий день пропала Дашка. С утра пошла на ферму и не дошла. Золотарёв сам тревогу поднял. Бегал по Дашкиным знакомым, выспрашивал, высматривал. Увидел подъехавшего на ферму Кольку. Подошёл, склонив голову, исподлобья долго смотрел прямо в глаза. «Ты, Иуда!» – прошептал сквозь зубы и пошёл, не оборачиваясь.

 Да, нет! Чувствовал Морозов, что неспроста Золотарёв стал таким активным. Подозрение от себя отвести хочет, факт! Опять же,  дружба с председательским шофёром! А Антонина, она ведь тоже иногда хаживала в их  дом?!

 От мыслей кружилась голова. Но только вот сердце Колькино ни разу не почувствовало потерю, ни разу не заныло от невыносимой боли, не защемило!

– Ну, что у нас с резидентом? – комиссар Ракитин, оперевшись руками на стол, не мигая, смотрел на майора Сенкевича. Тот стоял навытяжку с папкой, в которой хранились известные только ему сведения.

– Присаживайся, Сергей Константинович, докладывай!– комиссар показал на стул.

– Докладываю, Пётр Васильевич! Вчера, девятнадцатого июня, пропала сожительница Золотарёва Дарья Климова. Девица двадцати трёх лет, работала дояркой колхоза «Красный Серп». А сегодня утром её тело обнаружили в речке местные пацаны, которые ловили рыбу. В утопшей опознали тело Дарьи Климовой. Подозрение пало, было, на местного тракториста Николая Морозова, но наш сотрудник, внедрённый в окружение Золотарёва, сомневается, что этот парень причастен к убийству. Да, да, скорее всего, её уничтожили, как ненужного свидетеля. А вот что она видела, непонятно. В колхоз собирался выехать следователь, но я попросил подождать немного, хотя бы сутки.

– Этих суток у нас, к сожалению, уже нет…, – Ракитин задумался, – Кто такой Морозов?

– Недавно из заключения. Попал так, по глупости. Драка. Кстати, из-за той же Дарьи Климовой.

– Что родные Климовой?

– Отец погиб при пожаре в тридцать пятом. Горели хлеба.

А мать умерла через год. Не перенесла потерю мужа. Так и жила Климова одна  в родительском доме, пока Золотарёв не появился!

– Связник объявился?

– Так точно! Ведёт себя вызывающе, заводит нужные и ненужные знакомства. Понятно, что хочет быть своим человеком в колхозе!

– Штурмбанфюрер Генце…. Штурмбанфюрер…. Значит, так! – Комиссар Ракитин резко поднялся, вышел из-за стола и подошёл к висящей на стене карте.

– Сегодня двадцатое… – как бы про себя проговорил комиссар, но обращаясь к подошедшему майору Сенкевичу.– Пора заканчивать игру, Сергей Константинович! Мы не можем допустить высадки вражеского десанта на нашей территории. Представляешь, как это будет выглядеть? В мирное время… и немецкие диверсанты в нашем тылу! Тут уж не только наши головы полетят!

– А долго ли оно ещё мирным будет, товарищ комиссар третьего ранга?!

 Комиссар резко повернулся к майору:

– В том-то и дело, что оно почти уже не мирное!

– Думаете…– Сенкевич замялся.

– Не думаю, товарищ майор, знаю! Вопрос нескольких дней! Давайте команду Котову – пусть начинает операцию по обезвреживанию резинтуры!

 Посмотрит Колька издалека на Антонину, вздохнёт порой и пойдёт своей дорогой. Красивая девка, ничего не скажешь! Гордо ходит по улице, на городскую похожа!

В поле только по делу разговаривает, никаких хиханек-хаханек. А так своя, вроде, весёлая!

 То с Золотарёвым словом перекинется, то с Сергеем разговаривая, в кулак прыснет. А на Кольку никакого внимания, как будто и нет его вовсе рядом. Может, и правильно. Для чего?! Не бьётся сердце, не колышется душа, как когда-то по Дашке!

 Колька нахмурился. Бедная Дашка! Кто ж тебя так, девонька?! То ли утопил, то ли мёртвую уже в речку бросил?! Золотарёв, гад! Только вот следователь что-то не едет из города. Уже должен был быть. Ничего, приедет, разберётся во всём! И до механика доберётся! Хоть у того всё продумано, всё рассчитано! Да  вот тогда не уследил он Кольку, не приметил, когда тайник открывал!

 Пятница сегодня! Еле выпросил у председателя выходной. Крыша в родительском доме обветшала совсем. Пока страда не началась, ремонтировать надо. Пошёл навстречу Антон Макарыч!

 Вот и сидел Колька на «коньке», вгонял гвозди  размеренно, с одного маха. Благо, доски мать ещё до его приезда приготовила. Опять же, председатель помог!

 Хорошо наверху! Весь колхоз, как на ладони. Ну, пусть не весь, но всё-равно красиво! Вон Тумайка вьётся, то скроет свои берега за домами, то снова покажет! А вон тётка Пелагея куда-то отправилась! А там ребятишки в садочке  играют! А это…

 Золотарёв спешил. Было видно, что не хотел он быть замеченным, встреченным кем-то из колхозников. Вдоль заборов проскочил на окраину, втянул голову в плечи и направился по полевой дороге. В полях работников не было, поэтому там он расслабился, но всё-равно оглядывался. Явно, что торопился.

 Морозов уже знал куда. Быстро слез с крыши и, как в прошлый раз, пошёл следом.

 И когда среди хлебов мелькнула золотарёвская голова, Колька знал верную дорогу и поэтому не боялся потерять механика из виду. Из-за того же дерева видел, как Золотарёв поднял крышку, достал чемодан и стал его разворачивать. Даже когда надел наушники, и в ближайшие заросли лесной малины понёсся тихий, едва слышимый звук морзянки, Колька не удивился. Что-то подобное он ждал и потому так легко принял решение!

 Колька не успел коснуться Золотарёва! Уже в прыжке на него сбоку навалилось что-то тяжёлое, сбило с ног. Кем-то придавленный, Колька всё же увидел, что на поляну выскочила… Антонина! Только почему у неё в руках пистолет?! Человек, подмявший Морозова откатился в сторону. Совершенно ничего не понимающий Колька узнал в нём Сергея.

 Но не успела выстрелить агрономша, запоздала на какую-то долю секунды, и выстрел Сергея заставил её споткнуться, замереть. Не выпуская из рук свой маленький пистолетик, Антонина медленно опустилась на землю, удивлённым взглядом посмотрела на собравшихся мужчин. "Что это? Как так случилось?» – читалось в её уже мутнеющих глазах.

 Золотарёв использовал свой шанс. Он вскочил и побежал вглубь леса, ломая ветки, перескакивая через валёжины, пытаясь скрыться в спасительной чаще.

– Будь здесь! – успел крикнуть Кольке Сергей и, вскочив, не оборачиваясь назад, бросился за механиком.

 Морозов смотрел на агрономшу, всё ещё не веря в случившееся.

 Она сидела, прислонившись спиной к молодой сосёнке. Смотрела на Кольку и шевелила губами.

– Ты о чём, Тоня?

На коленях, ещё не придя в себя, он приближался к Антонине:

– Ты только успокойся! Это недоразумение! Там разберутся! – Колька говорил ещё какие-то слова, но даже сам не осознал их смысл.

– Ging weg, Schwein! ( Пошёл прочь, свинья! нем.) – агрономша подняла свой пистолетик. Она тяжело дышала, воздух со свистом вырывался из расплывающегося пятна на цветастом платье, и только глаза ещё жили. Это были уже другие глаза, глаза, которые возвращали Морозова в действительность, – Ging weg!

 Он успел ещё вскочить, но больно ударило в грудь и сразу ослабли ноги. «А разве так убивают?!»– ещё успел подумать Колька. Уже оседая на землю, он видел, как к ним бежали люди в военной форме, как кто-то из них наклонился к Антонине, и потерял сознание.

По коридору областной больницы шёл офицер госбезопасности с двумя эмалевыми квадратами в петлицах. За ним еле поспевал дежурный врач, и медсёстры, встретив их в коридоре, провожали удивлёнными глазами. К кому это? Или за кем?

Они подошли к одной из дверей в палату и остановились.

– Дальше я сам, доктор! – военный с просьбой во взгляде обратился к врачу.

– Да, конечно, конечно! Только прошу Вас…

– Я знаю, доктор!– офицер толкнул дверь.

 Колька лежал под одеялом, укутавшись до головы. Болело в груди, но опасности для жизни уже не было. Так сказал врач. Если не шевелиться, то было совсем терпимо. В окно заглядывало июньское солнце, может, потому так хотелось к себе, в «Красный Серп». Приехала мать, но сейчас её отправили отдыхать, предупредив, что к сыну придут из органов «для выяснения всех обстоятельств дела».

– Сутки прошли, а ты всё дрыхнешь! – офицер с улыбкой подошёл к кровати.

– Серёга! – радостно и удивлённо прошептал Колька.

– Позволишь? – и Фролов, не дождавшись ответа, присел на краешек кровати,– Больно или нет, спрашивать не буду. Сам знаю – больно! Вот что мне скажи: как же ты, друг мой Николай, под пулю попасть успел?!

– Да я…

– Ладно, молчи!

 Сергей поднялся.

– Ты, вроде, как бы жизнь мне спас? – Колька тоже пытался улыбнуться, но улыбка получилась не совсем радостной.

– Вроде как…. Только ты, брат, чуть всю операцию нам не сорвал! Так вот!

 Колька виновато насупился:

– Я ж думал, что это ты…

– Ладно!  Пойду! Ты выздоравливай, давай! Такие герои сейчас, ох, как нужны!

 Фролов направился к двери. Он уже взялся за ручку, когда услышал:

– Золотарёва взяли?

Сергей обернулся:

– Взяли, Коль, взяли! Только сам понимаешь, много я тебе сказать не имею права…

– Скажи только: он Дашку?

– Нет. Антонина.

– Как она??

– Нет её! Да и не Антонина это вовсе, понимаешь? Оберштурмфюрер Эльза Фляйшер. Так вот!

И уже открыв дверь, ещё раз добавил:

– Ты выздоравливай!

– Увидимся ещё?

– А этого, брат, я тебе уже обещать не могу! – Сергей  вздохнул и вышел в коридор.

Лето – время пионерских слётов,

Тишина в отложенных делах,

Но уже на взлётке самолёты

С чёрными крестами на крылах.

А в театре ставят "Дон Кихота",

У реки лишь шелест камыша,

Но уже немецкая пехота

Движется к границе не спеша.

А рассвет всё кажется бескрайним,

И жарой земля утомлена,

Но никто не знает утром ранним,

Что так близко подошла война.

А беда с безумными глазами

Возродиться в солнечных лучах,

И промочит женскими слезами

Гимнастёрки на мужских плечах…

Часть  2

 Над израненной, покрытой, как оспинами от артиллерийских воронок земле, поднимался туман. Из какого-то далёкого, чудом уцелевшего болота, слышалось кваканье неразумных лягушек и казалось, что не было вокруг страшнейшей войны в истории человечества!

 Туман поднимался медленно, осторожно, как бы боясь разбудить и обдать сыростью небольшую группу людей, спящих вповалку возле своих таких же израненных, как и земля, орудий.

 Возле каждого орудия не спало только по одному человеку. Они беспрестанно всматривались в свои бинокли в сторону противника, но туман, густой и серый, безжалостно закрывал сектор обзора, и наблюдающие, то и дело, чертыхаясь, постоянно протирали глаза.

 Утро сорок третьего года.… Одно из тысяч беспокойных и непредсказуемых.

 Сержант Морозов тоже не спал. Прислонившись к лафету, он мысленно уносился на берега своей любимой Славянки, где когда-то бродил ночами, переполненный обидой и терзаниями от предательства, трусости и несправедливости. Всё это ушло с первыми залпами войны, а вот, идиш ты, не даёт покоя человеческая память, тревожит горестными воспоминаниями о невозвратных потерях в тогда ещё мирной, беспечной колхозной жизни.

 Колька тревожился о матери. Как она там одна? Слава богу, дом подремонтировал!

 Мысли прервал голос, донёсшийся шёпотом из окопа, но так хорошо слышимый в туманной тишине наступающего утра:

– Товарищ сержант! Товарищ сержант!

– Слышу, слышу! – Морозов привстал на колено, – Что там?

– В штаб срочно! Командир полка вызывает!

– Ясно!

 Что-то случилось, иначе, зачем полковнику Широкову понадобился какой-то сержант, коих десятки в полковых дивизионах? Колька вздохнул и полез в окопы.

 Когда перепачканный и не выспавшийся Морозов появился в штабе, было часов девять, и дежурный, не спрашивая, показал на дверь кабинета.

 Штаб располагался в заброшенном, но добротном ещё доме.  Потрескавшаяся дверь и сама комната командира мало походили на кабинет, но так было надо, так было удобнее!

– Товарищ полковник!

Широков жестом остановил Морозова:

– К тебе, сержант, тут из Особого отдела дивизии!

 Возле зашторенного окна стоял военный. Он встрепенулся, словно отбросил в сторону какие-то мысли, и, повернувшись, внезапно улыбнулся.

– Серёга! – встрепенулся Морозов, двинулся было навстречу, но увидев на плечах гостя полковничьи погоны, осёкся, приложил руку к козырьку, – Товарищ…

– Ну, что ты!

Полковник Фролов, крепко пожимая Колькину руку, то и дело довольно всматривался в его лицо, а потом, прижав к себе, негромко произнёс:

– Вот я тебя и нашёл, брат!

… Гнулись к земле потяжелевшие травы. От шума, от гула, от копоти.    Ложились на землю под тяжестью вражеских подошв, гибли от рваных гусениц фашистских танков. Готовые плодоносить, они не успевали выносить семена и засыхали надломленные, посыпанные пеплом деревенских пожарищ, а то и сами горели в пламени страшных кровавых боёв.

 Всю жизнь человеческую можно разделить на мгновения, которые иногда яркой искрой впиваются прямо в сердце и, оседая в памяти, надолго остаются в ней тёплыми и радостными воспоминаниями.

 Колька обрадовался встрече с Фроловым. И ещё как обрадовался!

 В нескольких километрах отсюда громыхала война, массивные накаты землянок сотрясались от разрывов фашистских снарядов и, нет – нет, а какая-нибудь шальная пуля обрывала  солдатскую жизнь. Внезапно, исподтишка! Чирк! И нет чьего-то отца, брата, сына…

– Серёга, я ведь догадываюсь, что не просто для встречи тебе понадобился!

 Уже два часа бродили они с Фроловым по улицам этой деревеньки. Мимо проезжали санитарные грузовики с ранеными, проходили небольшие группы новобранцев, которые с уважением посматривали на опытных фронтовиков, стоящих у сохранившихся плетней. Те с независимым взглядом курили самокрутки, изредка бросали взгляды на молодёжь и сочувственно смотрели вслед. Кого-то из них снова ждал фронт, кого-то полная демобилизация. Без рук, без ног, с пробитыми пулями телами, с разорванными в клочья и искалеченными душами…. Война.

– Ты ведь помнишь, Коль, как Золотарёв в городе частенько пропадал? Ну, тогда, в сорок первом перед войной?

– Забудешь разве! – Колька даже поёжился от воспоминаний.

– Так вот, нам ведь не удалось тогда раскрыть полностью  агентурную ячейку. Взяли, конечно, многих, но… не всех! Жаль, что с ликвидацией Эльзы Фляйшер потеряли нить к диверсионным группам!

– Так ведь Золотарёва арестовали! Неужели молчит до сих пор?

Фролов хмыкнул и отвёл в сторону глаза:

– Понимаешь, в чём дело…

Колька понял:

– Ушёл?

– То-то и оно! На следующий день ведь война началась, в тыл переправить не успели. Налёт авиации, паника, ну и…

– Ясно.

Хотелось спросить: я-то зачем нужен, Серёга? Что может сделать простой сержант для поимки опытного вражеского агента? Пытался однажды, да то ли глупость подвела, то ли самоуверенность глаза застила!

Фролов опередил:

– Нужен ты нам, Коля, очень нужен!

– О чём ты, Серёга?

– А о том, что решением командования дивизии ты направляешься  в распоряжение органов безопасности на неопределённый срок для выполнения особо важного задания государственной важности.

– Я догадался, как только тебя увидел…

– Значит, неожиданностью для тебя это не стало!

 Они ещё долго бродили по пыльным улицам и говорили, говорили…. Колька ясно понимал, что в полк уже не вернётся, что впереди его ждала  неизвестная, полная неожиданностей жизнь, в которой снова появился ненавистный ему Золотарёв. Понимал и то, что для него начиналась другая война, более жестокая и ненавистная, где в каждом обыкновенном, иногда даже улыбчивом лице, виделся враг. И это испытания надо было тоже пройти!

« Ещё не раз встретимся! – пожал на прощание руку полковник Фролов, – Вот такие сюрпризы  иногда преподносит  судьба, Коля!».

 В солнечный полдень, жмурясь от яркого июльского солнца, по просёлочной дороге в направление колхоза «Красный Серп» шёл человек. Кое – где колосились островки засеянной ржи, слабый ветерок гулял по придорожному лесу, шевеля листьями на ветках, наполовину срубленных снарядами да пулями, берёз. Из полумёртвых стволов выползла весной, и жила сейчас молодая поросль,выделялась и зеленела на фоне почерневших своих собратьев.

« И вас проклятая затронула!» – подумал человек, перекидывая на другое плечо небольшой вещмешок. Он остановился, прикрыл глаза ладонью и посмотрел по сторонам. Рожь…. А ведь когда-то здесь простирались огромные пшеничные поля! Услышав жаворонка, человек невольно улыбнулся:

– Жив, приятель!

 И ещё мелькнула, внезапно пришедшая мысль: ведь два года назад он точно так же шёл по этой дороге, нёс на плече почти такой же вещмешок, и очень верил, что впереди ждала его такая светлая и замечательная жизнь!

 Но тогда он шёл домой…. А сейчас? Тоже домой, но… для выполнения задания. Месяц как с фронта, а всё кажется, что выскочит из ближайшей землянки друг его фронтовой Егорка Курбатов, закатится заливистым смехом, обнимет своими крепкими руками за плечи! Только не выскочит, не обнимет, потому как погиб сибиряк Егорка ранним утром полтора месяца назад. Выглянул из-за бруствера, чтобы посмотреть, как всходит солнце, как над полем заря занимается, да не дала  вражеская пуля. Вжик, и не стало друга! Опустился, молча, на дно окопа и затих.…

 В «Красный серп» возвращался Николай Морозов. Повзрослел, окреп. На огрубевшем лице чернели подрастающие усы, тонкой бороздкой протянулась по лбу невесть откуда взявшаяся морщина, да пропала куда-то синева некогда привлекательных глаз, которые так любили в юности деревенские девчонки!

 Месяц, проведённый в городе, давал свои плоды. Морозов  даже мысленно больше не называл себя Колькой! Усердно проходил ускоренное обучение, с удовольствием сдавал немногочисленные «зачёты», и безумно обрадовался, когда заместитель начальника управления Фролов сообщил, что наконец-то с него снята судимость «в связи с необоснованностью обвинения».

 Начиналась другая жизнь. С присвоением звания « сержанта госбезопасности» появилась обязанность, а так же ответственность, с которой не считаться  было нельзя. Поэтому для  выполнения задания формальности уже не годились.

 Всего месяц давался для обнаружения  вражеских схронов оружия, которые по предположению начальства, всё ещё находились в расположении колхоза «Красный серп». Всего месяц.

« Ты там местный, тебя все знают! И подозрений никаких! Скажешь, десять дней отпуска после ранения, а потом на комиссию. Убеждай, что комиссуют, скорей всего! – напутствовал Сергей, – И ещё… сильно не щеголяй голым торсом! После «ранения» как –  никак!»

 Морозов улыбнулся совпадению. Месяц, как с фронта, месяц на задание. Очень хотелось увидеть мать! Хоть и успокоил Фролов, что жива – здорова, но всё же.…

 Когда показался «Красный серп», Николай почти бежал. Потом обругал себя за нетерпеливость, отдышался с минуту. Ты же после ранения, Коля!

… Кровавым мечом прошлась война по колхозу. Огнём пожарищ уничтожила некогда богатые, заполненные зерном хранилища! Изувеченные, исковерканные до неузнаваемости, чернели  обугленные остовы тракторов, комбайнов, сеялок…. Что смогли – забрали фашисты, что не смогли – сожгли. Тёмными развалинами пугали руины бывших домов, а на берегу так любимой Славянки  застыл на боку подбитый фашистский танк. Облезлый от языков пламени, он угрожающе поднимал вверх ствол пушки с повёрнутой башни. Так и торчала она прямо в небо, как сожжённое дерево в поле.

 Поле брани, поле битвы. Война….

– Сыночек ты мой, сыночек!

Мать, припав к груди сына, одними губами не переставала повторять эти слова. И так ей хотелось врасти в эту грудь, навсегда врасти, что б не исчезла она больше никуда, что б не смогли оторвать её  ни больничные палаты, ни далёкая теперь уже война!

 Там, в этой груди, билось сердце её сыночка, её кровинушки, её последней надежды! И каждый стук этого сердца убеждал, что не сон это, что не привиделся  матери образ дорогой, не придумала она его в своих горестных мыслях!

– Сыночек ты мой, сыночек!

 Вся грудь в медалях, целых четыре штуки! И усы отрастил, как батька когда-то. Только вот сединки на висках стали поблёскивать, да лицом повзрослел. А ведь годов-то всего!

– Ты чего, мама? – спросил Николай, услышав, как мать всхлипнула, почувствовав, как сквозь гимнастёрку теплотой растекались по коже материнские слёзы, – Живой ведь!

– Я так, сынок, так! От радости….

 Морозов крепче обнял мать за плечи:

– Ничего, мама, главное, что б война скорее закончилась, что б добили мы ненавистную гадину раз и навсегда! А рассвет придёт! Он обязательно придёт, мама!

 Коленька, сынок ты мой дорогой! Мне б рассказать тебе, как топтали нашу улицу немецкие солдаты, как из большой пушки стреляли по церковному колоколу! Только от второго снаряда вздрогнул он последний раз, зазвенел своим переливистым боем и рухнул на землю вместе с колокольней, осыпав округу серой пылью да битым кирпичом!

 Как вели на верёвке, словно корову, председателя нашего Антона Макарыча Лужина, как били его прикладами в спину и гоготали, как сумасшедшие, выкрикивая что-то на своём языке! А Макарыч, видимо, уже ничего не чувствуя от боли, только ворочал головой да смотрел на всех исподлобья своим уцелевшим глазом, потому что второй только страшно чернел от запёкшийся крови. Так и расстреляли председателя на берегу Славянки, аккурат на том месте, где стоит сейчас танк немецкий.

 Мне б рассказать тебе, сынок, про страшную бабскую жизнь без вас, мужиков наших! Как горланили ночами пьяные солдаты песни свои непонятные, да просто так, ради удовольствия, строчили из автоматов по дворам и огородам, проходя мимо колхозных домов!

 Да меня, тётку немолодую, пнул фашист ногой прямо в живот, сбил с ног и сапогом бросил прямо в лицо уличную пыль, потом ещё раз, потом ещё…. Не было спасенья от этих извергов!

 Много чего рассказать хочется, но только зачем?

– Сыночек ты мой, сыночек!

 Золотарёв был жив. Николай знал об этом. Мало того: по оперативной информации именно Золотарёв готовил диверсионные группы для заброски на территорию Советского Союза. По мере наступления советских войск, диверсионная школа всё дальше откатывалась назад вместе с отступающими немецкими войсками, появляясь то в одном месте, то в другом, пытаясь таким образом затеряться среди хаоса войны.

 Оберштурмбанфюрер Генце умел готовить кадры! И пусть они часто попадали в руки органов госбезопасности, не успев выполнить задание, некоторые залегали на дно, и в один из каких-нибудь дней взлетали в воздух воинские эшелоны, падали в реку исковерканные мосты, погибали от внезапного выстрела секретари парткомов и комсомольских организаций.

 В бытность Золотарёва механиком колхоза «Красный Луч», он готовил склады и схроны для последующих диверсий. Совсем недалеко находилась достаточно мощная электростанция, в областном центре работало великое множество крупных и мелких предприятий.