Социоприматы

Сомали, девяносто первый. Президент Сиад Барре дал по тапкам, и «государство» закончилось ещё до обеда. Речь не о дефиците бланков с гербовыми печатями. Речь о моментальном переходе в агрегатное состояние, где твоё право на жизнь истекает ровно в ту секунду, когда обдолбанный листьями ката подросток с калашом возжелал твои кроссовки. Полевые командиры нарезали Могадишо на сектора кормления, а попытка американских морпехов поиграть в хорошо вооружённых ангелов закончилась сбитыми «Чёрными ястребами» и голыми трупами пилотов, которых радостная толпа таскала по пыльным улицам на верёвках. Кадры, которые Голливуд потом успешно конвертирует в звонкий кассовый сбор, добавив в них щепотку героического пафоса.

Гаити, две тысячи десятый. Тектонический сдвиг, двести тысяч погибших, столица в руинах. В первые же сутки ржавое мачете стало весить больше, чем увесистый том Всеобщей декларации прав человека. Зэки, вырвавшиеся из бетонной крошки рухнувших тюрем, за часы восстановили свои жёсткие пищевые пирамиды. Перестрелки за гуманитарные пакеты с рисом наглядно показали: мародёры с дубинами — это не маргиналы. Это и есть население. Преступники не десантировались с Марса на летающих тарелках — они проросли сквозь трещины в фундаменте.

Внезапно выяснилось, что для превращения добропорядочного налогоплательщика в макаку-убийцу достаточно выключить электричество на пару дней и убрать с улиц патрульные машины.

Югославия, Шри-Ланка, Кения, Сирия, Турция... Этот ужасающий альманах можно листать бесконечно. Механика идентична до зевоты. Меняется только калибр автомата в руках у вчерашнего соседа и фонетика языка, на котором он хрипит вам проклятия. Парадная плёнка цивилизации держится только под чудовищным давлением институционального пресса.

Уберите пресс — и из-под треснувшего культурного лака мгновенно вылезет ржавое, не знающее пощады тысячелетнее железо инстинктов.

Тот самый багаж, который оптимист Стивен Пинкер политкорректно называет нашими «внутренними демонами». Красивая метафора для юных аспиранток. По факту же это — наши базовые заводские настройки.

Эмпатия, строго ограниченная длиной руки и самым ближним кругом. Звериная, сосущая под ложечкой тяга к доминированию. Кровная месть как единственная, физиологически понятная форма справедливости. Трайбализм как фундамент внутренней оптики: свой — чужой, наши — их, мы — мясо.

Поймите одну простую вещь. Это не системные сбои. Не психологические девиации, которые можно заболтать на кушетке у терапевта за ваши же деньги. Это блестящие, до слепящего звона отполированные эволюцией адаптивные механизмы. Это они миллионы лет позволяли вашим волосатым предкам не закончить свою генетическую эстафету в виде теплого кала в кишечнике саблезубой кошки или на вертеле у соседского питекантропа.

Эти программы ковали нашу выживаемость в сухой саванне, хладнокровно выигрывали межплеменные резни, возводили сверкающие мрамором империи на дробленой кости и гниющих кишках «чужаков». И они никуда не испарились. Они просто сидят в ждущем режиме, сладко посапывая, пока в розетке цивилизации есть ток, а в супермаркете не закончилась туалетная бумага с ароматом персика.

И эти демоны, если быть до конца честными, вообще не наше изобретение. Мы получили их в наследство вместе с формой носа, волосяным покровом и хватательным рефлексом младенцев. Они старше нас. Много старше. Просто посмотрите, насколько глубоко в эволюционном дереве зашита эта программа. Не в коре головного мозга. Не в социальных привычках. В самой анатомии плоти.

В тропических лесах Центральной Америки живёт жаба-гладиатор — бурая, неприметная амфибия размером с человеческую ладонь. На каждой передней лапе у неё, прямо над большим пальцем, прячется выдвижное лезвие. В покое оно стыдливо скрыто под кожей. Но в драке — выщёлкивается с характерным дзиньком, как нож-бабочка у гопника в подворотне, и принимает форму остро изогнутой косы.

Этим керамбитом самцы насмерть дерутся за самку — всерьёз, не до первой крови и уж точно не ради спортивного интереса. Бьют точно в глаза и барабанные перепонки, поэтому первая же брачная поножовщина для большинства становится и последней: эти жабы редко переживают больше одного сезона размножения.

И знаете что? Никто их этому не учил. Ни заботливые воспитатели в лягушачьем детском саду, ни седобородый дедушка-фехтовальщик, ни тяжёлая психотравма от холодной, отстранённой матери. Нет. Программа выгравирована в нейронах. Они родились с ножами, отлитыми в эмбриональной кости. И с безупречным, абсолютным пониманием, куда ими бить.

Лягушке не нужно «учиться» резать конкурента — ей нужно просто дорасти до поножовщины.

Это и есть то самое табуированное слово, которое, как мы уже говорили, заставляет гуманитарную профессуру нервно сглатывать. Инстинкт. Не размытая «предрасположенность». Не модный «социальный конструкт». А вшитая на аппаратном уровне готовая программа, которая запускается без всякого обучения, как только объективная реальность совпадает с триггером.

Тысячи видов на планете живут с такими готовыми ножами в лапах, клювах и гениталиях. И мы — не исключение. Просто наши ножи спрятаны глубже. Под толстым, жирным слоем культурной пудры. Под сказками о свободе воли и цивилизованном диалоге. Но если копнуть — они там. И иногда они выскакивают наружу так стремительно, что мы потом искренне хлопаем глазами в зале суда: «Как же я так? Я же воспитанный человек».

Воспитанный. Снаружи. С ножом — внутри.

Ричард Рэнгэм и Дейл Петерсон в своём программном труде «Демонические самцы» вывалили на стол данные десятилетий полевых наблюдений. Выяснилось страшное: мужское прямое насилие — это не побочный эффект проклятого капитализма. Это не «токсичная маскулинность» и не досадный сбой либерального воспитания в школе. Это наш прямой, неизбежный эволюционный кэш. Наследство, полученное без посредников напрямую от наших ближайших родственников.

Шимпанзе. Те самые пушистые, забавные ребята, с которыми у нас порядка 98% общего генетического кода. У них есть война. Настоящая, взрослая, методичная война с коалициями, дозорными постами и планомерным истреблением соседских групп. И это — их базовая, впаянная в кремний природы биологическая программа.

Картина выглядит так. Самцовая коалиция — это базовая ячейка их волосатого социума. Банда, спаянная кровью, спермой и общей территорией, которую они до миллиметра знают по запаху каждого обоссанного пня. Раз в несколько дней группа выходит в патруль. Идут гуськом. Тайком. В абсолютном, жутком молчании. Никаких кормёжек по дороге, обезьяньего гогота, криков или чесания яиц. Это не прогулка — это тяжёлая смена на мясокомбинате. Они целенаправленно движутся к границе своей территории. Туда, где реальность начинает пахнуть чужими.

На границе их интересует только сухая, холодная арифметика. Если с той стороны слышен ор большой толпы — патруль тихо, беззвучно растворяется в листве. Шимпанзе — великолепные бухгалтеры смерти. Врагов больше — акция отменяется. Героизм им неведом. Не сегодня. Но если патруль засекает одиночку... начинается то, ради чего эволюция миллионы лет точила им клыки. Атака.

Жертву догоняют. Валят на землю. Жёстко растягивают за конечности, фиксируют голову. И начинается методичный, на удивление скучный, многоминутный процесс: кусают, рвут кусками живую плоть, выламывают суставы, отрывают гениталии. Это не состояние аффекта. Не спонтанная вспышка гнева. Это затянувшаяся, рутинная производственная процедура. Участники деловито меняются ролями, бережно передавая эстафету насилия запыхавшимся товарищам. Отходят подышать, равнодушно выковыривают из зубов застрявшие фрагменты чужой плоти и снова принимаются за работу. Словно бригада мясников на конвейере, сдающая объект под ключ.

Останки иногда оставляют догнивать в кустах. А иногда съедают дочиста — исключительно из соображений социалистической бережливости и безотходного производства белка.

Джейн Гудолл первая увидела это своими глазами в национальном парке Гомбе в семидесятых годах. Та самая Гудолл, которая изначально умилённо лепила из шимпанзе милых лесных эльфов, и которой за увиденное потом пришлось буквально каяться перед академическим синедрионом. Коллеги-антропологи брызгали слюной, уверяя, что убийства — это «артефакт прикормки». Дескать, нехватка подвезённых людьми бананов на подкормочных станциях создала искусственную пищевую конкуренцию, и именно она сделала мирных вегетарианцев убийцами. Учёный совет благостно кивал: природа абсолютно добра, обезьянка непорочна, а проклятый капиталистический банан совратил чистую душу лесного пролетария. Шимпанзе, мол, не такие. Это они только перед камерами разыгрались, от стресса.

Прошло сорок долгих лет отрицания. В 2014 году Майкл Уилсон с командой впечатали в журнал Nature мета-анализ по восемнадцати различным популяциям из разных уголков Африки. С прикормкой и без. В девственных лесах и рядом с человеком. В сухой саванне и во влажных джунглях. Вердикт окончательный и обжалованию не подлежит: насилие у шимпанзе — это устойчивая, врождённая биологическая адаптация. Не реакция на присутствие человека. Не артефакт. Не стресс от обжираловки бананами. Они такие сами по себе. Без всяких антропологов.

В четырехлетней «войне в Гомбе» группа Касакела методично, одного за другим, выловила в джунглях и помножила на ноль всех самцов из соседней группы Кахама.

Это, простите, не просто «межсамцовое выяснение отношений». Это геноцид в чистом виде. Выполненный без знамён, партийных билетов и великих гуманистических идеологий, силами субъектов, у которых нет ни календаря, ни политрука, ни попа, ни самого концепта «враг».

И тем не менее, выполненный безупречно. Просто зачистка жизненного пространства.

Геноцид — это ведь вообще не про эмоции. Вырезать соседей под корень — это не садизм ради садизма, не буйная психопатия и не кровожадность. Расчёт. Это просто сухой, хладнокровный расчёт.

Оставлять в живых недобитков — экономически нецелесообразно. Ослабленная стая, потерявшая половину бойцов в стычке, тут же превращается в лакомый шмат мяса для всех окрестных банд — а не только для вас, таких умных и расчётливых победителей. В джунглях нет швейцарского нейтралитета, нет гуманитарных коридоров Красного Креста и Женевских конвенций, защищающих военнопленных. Хромая антилопа интересна любой гиене в радиусе пяти километров, а хромая стая — каждому соседнему клану. Поэтому пленных не берут. Недорезанных не оставляют. Это никакая не жестокость, это грамотная долгосрочная инвестиция.

А дальше запускается бесконечный, тупой и безупречный в своей геометрии цикл.

Банда шимпанзе, сожравшая соседей и отжавшая их кормовую базу, начинает стремительно жиреть и плодиться. Калорий много, самки рожают, поголовье пухнет. Но лес не резиновый. В какой-то момент биомассы становится слишком много. Расширенная территория перестаёт прокармливать эту ораву. Внутри племени начинаются глухие тёрки за ресурс, свары, поножовщина, делёжка самок.

И тогда этот пушистый социум трещит по швам и с хрустом рвётся пополам, как пережравшая амёба. Образуются две новые стаи. Каждая метит свой кусок леса, обрастает собственным руководством, и мясное колесо сансары делает новый оборот: разведка, рейды, зачистка соседей, расширение, раскол.

Думаете, это сугубо обезьянья экзотика? Дикость джунглей, не имеющая отношения к вашей высокодуховной цивилизации с её Большим театром?

Полистайте исторические сводки. Только не вылизанные школьные учебники, а суровую крестьянскую этнографию. Когда русская семья — так называемый «большак» — разрасталась до состояния, когда земельный надел просто переставал прокармливать всех ртов, общество решало демографический вопрос без малейших гуманистических рефлексий. Происходил так называемый раздел. Избыточный человеческий материал просто отпочковывали от отцовского двора. Буквально рубили всем миром новую, пустую избу (часто за один день — толокой), выкидывали туда молодую семью или «лишнего» сына и отправляли осваивать новый кусок грязи в лесу. Расширение ареала. Деление амёбы. Никакой драмы — голая биология размножения, упакованная в домотканые сарафаны и лапти.

Но вернёмся в джунгли национального парка Гомбе, к нашим шимпанзе-людоедам, методично зачищающим соседний клан.

Зачем они это делают? Рэнгэм отвечает сухо: меньше конкурентов — больше калорий. Больше энергии — больше сил на удержание и расширение границ. Больше территории — больше доступных самок. После аннигиляции чужой группы самки победителей не уходят в диссиденты и не подписывают гневные петиции в защиту прав человека — они покорно и деловито встраиваются в победившую иерархию. Не из великой любви или стокгольмского синдрома. Просто одинокая самка с детёнышем в чужом лесу — это стопроцентная мертвечина. А здесь, с этими убийцами её бывшего покровителя, шансы есть.

Но есть нюанс. Чужих детёнышей новые хозяева убивают прямо на месте. Часто — просто съедая.

Инфантицид. Чужой генный материал не должен жрать твои ограниченные ресурсы. Это та самая фундаментальная стратегия, которая потом будет безотказно работать в человеческой истории каждые пятьдесят-сто лет: захваченные деревни — в огонь, женщины — победителям, младенцев — в реку.

Так что, уважаемые дамы, корни мужского равнодушия и даже пассивной агрессии к чужим детям от предыдущих браков растут как раз отсюда. Для древнего самца отпрыск другого самца — это не «маленькое чудо», а ходячий, дышащий конкурент, кусок чужого генетического кода, который будет обкрадывать его собственных потомков. Досадная ошибка природы, подлежащая немедленному устранению. А вот сами самки — это и есть приз. Способ увеличить количество копий своих генов в следующем поколении за счёт чужих дармоедов, которым места в балансовой ведомости эволюции не предусмотрено.

Это вам не лоренцевское метафизическое зло. Это обычная двойная запись в гроссбухе плейстоцена. Дебет, кредит, сальдо.

Эту программу мы унаследовали один в один. Эволюция — сука ленивая, она никогда не выкидывает работающее старое железо. Она просто клеит поверх тяжёлых шестерёнок новую панель из софт-тач пластика с красивыми сенсорными кнопками: «Национальные интересы», «Конституционный порядок», «Защита традиционных ценностей». Вы нажимаете на приятный глазу интерфейс, в сырой темноте черепной коробки с глухим лязгом замыкается палеолитическое реле, внутренний сторож сканирует периметр, автоматом вычисляется чужой — удар в челюсть.

Когда волосатое племя в сто голов шло на соседей — итогом была дюжина проломленных черепов в овраге. Когда индустриальное государство запускает ту же самую программу с поправкой на железные дороги, базы данных и спутниковые системы наведения — итогом становится тотальное исчезновение тасманийцев, геноцид армян и югославские ковровые бомбардировки. Племенной воин с заточенной палкой и скучающий оператор боевого дрона — функционально идентичные позиции. Разница лишь в двадцати тысячах лет инженерной мысли. И в чуть более качественном копирайтинге для самооправдания.

Откройте любой парадный учебник истории. На обложке — сияющий дух, цивилизаторская миссия и сакральная кровь предков. А внутри, на полях, невидимым шрифтом для слепых гуманистов выбито: «Изготовлено по ГОСТу саванны, 100 000 лет до н.э. Содержит 100% натурального мутагена агрессии. Хранить в герметичной упаковке цивилизации. После вскрытия повторной сборке не подлежит».

Наша цивилизация не вылечила инстинкты. Лечить там, в сущности, абсолютно нечего — они работают идеально, ровно под ту нехитрую задачу, для которой были собраны. Цивилизация лишь натянула поверх них тонкую цифровую фальшивку, при которой деструктивные баги реже выходят наружу в мирное время. Это великое достижение институтов, да, но не стоит путать его с изменением нашей биологической природы. Природа человека осталась на своём месте. Она просто молча ждёт, когда в вашей розетке пропадёт напряжение.

Чувствуете, кстати, как удобно и уютно сейчас читать всё это про «других»? Про далёких руандийцев, которые бегали с мачете. Про чёрных мародёров в Новом Орлеане. Про абстрактных обезьян в далёком африканском лесу. Они там, далеко, они чужие, дикие, они — не мы.

В этот самый момент в вашей голове светится огромная кнопка «ЭТО НЕ Я». Яркого неонового цвета. Она нажимается легко, как по маслу. Каждый раз, когда вы её жмёте, в затылке послушно щёлкает реле «свой», и по венам разливается сладкий, тёплый сироп мнимого морального превосходства.

Но под тонкой плёнкой социальной дрессировки — именно вы. Тот самый зверь: испуганный, замотивированный, точно знающий, когда надо прогнуться под сильного, когда схитрить, а когда — рвать зубами. У него за плечами миллионы лет ночных патрулей вдоль невидимой границы. Он умеет считать чужих. Он знает: когда своих меньше — нужно улыбаться и отступать. Когда больше — атаковать и бить насмерть. Он не плохой и не хороший. Он функциональный. Он делает ровно то, для чего эволюционный таксидермист его и собирал: выживает, размножается, защищает своих, уничтожает чужих, карабкается по иерархии, испытывает страх и нежность — всё в строго выверенных дозах для достижения строго нужного результата.

Он — прямой результат выживания ваших предков, которые совершенно точно не были терпилами.

И главное. Вы — это он. Не «в вас сидит зверь» — вы и есть этот замкнутый биологический юнит. А весь ваш хвалёный гуманизм — не более чем качественный, экологичный принт на одноразовом картонном тетрапаке. Маркетинг на обложке может обещать вам незыблемые права человека, личностный рост и веганский покой, но базовая рецептура содержимого не менялась со времён первой межплеменной резни за водопой.

Стоит лишь слегка царапнуть ногтем этот глянец, и выяснится, что внутри плещется всё тот же палеолитический субстрат. Первобытный бульон, парной и яростный, как свежая кровь на клыках — и абсолютно фатальный для каждого, кто наивно зазевался у прилавка эволюционной истории.

ГЛАВА 4. Гены и наследственность поведения

В 1979 году в Миннесоту приехали два мужчины. Обоим по тридцать девять лет. Обоих звали Джимами. Оба родились в Огайо, оба были усыновлены в первые недели жизни абсолютно разными, не пересекающимися семьями, и до того дня, пока одна дотошная тётка из собеса не раскопала их личные дела в пыльном архиве, они знать друг о друге не знали.

Почти сорок лет они жили параллельно. Как две пиратские копии одного и того же софта, запущенные на изолированных, разнесённых по разным континентам серверах.

И вот их столкнули лбами в одной точке, чтобы наглядно, физически продемонстрировать: ваша драгоценная «свобода воли» — это просто корявый, наспех отрисованный пользовательский интерфейс. А под ним глухо и монотонно жужжит жёстко высеченный код двойной спирали, которому абсолютно плевать на ваши духовные искания.

Смотрите за руками.

Оба дымили сигаретами Salem. Оба в мясо сгрызали ногти. Оба подрабатывали помощниками шерифа в глухих округах. Оба умудрились сначала жениться на женщинах по имени Линда, развестись, а затем — словно по свистку невидимого сутенёра — затащить в постель женщин по имени Бетти, а потом жениться на них. Своих первенцев они назвали Джеймс Аллан и Джеймс Алан. Разница в одну букву — у Демиурга просто на миллисекунду дрогнул палец на клавиатуре. У обоих во дворе бегали псы по кличке Той. Оба водили бледно-голубые «Шевроле». Оба, чёрт возьми, синхронно сделали себе вазэктомию, словно поняли, что плодить лишние копии в этой треклятой симуляции уже моветон. Оба ездили отдыхать на одно и то же побережье во Флориде — не просто в один штат, а ровно на тот же крохотный пятачок раскалённого пляжа, будто внутри каждой черепной коробки сидел один и тот же невидимый туроператор-шизофреник, безальтернативно диктующий маршрут. К сорока годам оба нажили идентичную гипертонию и мигрени, стартовавшие секунда в секунду, как по таймеру заложенной бомбы.

Совпадения такого порядка — это уже не математическое ожидание. Это откровенный, неприкрытый глум слепой эволюции над нашей мещанской верой в «уникальный жизненный путь», «неповторимую индивидуальность» и прочую лабуду. Биология просто сняла штаны и с хлюпаньем опорожнилась на алтарь человеческой исключительности.

Прогрессивный левак, нежный адепт социального конструктивизма, читая протокол допроса этой пары, должен либо честно подписать капитуляцию и уйти в глухой, непробудный запой. Либо начать с пеной у рта объяснять, как именно буржуазная среда и токсичная маскулинность научили двух разлучённых младенцев синхронно лысеть, одинаково резать семявыносящие протоки и ловить идентичные спазмы сосудов. Первое — хотя бы честно. Второе требует уже не социологии. Тут нужен спиритический сеанс с призраком Жан-Жака Руссо, партсобрание кафедры гендерных исследований и пара литров сивушного этнографического самогона для стабилизации галлюцинаций.

Двух Джимов вытащил на свет божий Томас Бушар — психолог, превративший этот курьёз в один из самых зубодробительных проектов в истории поведенческих наук: «Миннесотское исследование близнецов».

Бушар четверть века, как одержимый маньяк-коллекционер, собирал такие человеческие «дубликаты» по всему миру. Однояйцевые близнецы, разлучённые прямо в колыбели, выросшие в разных семьях, разных социальных стратах, иногда — в полярных религиозных культурах. Судьба раскидывала их по планете, как контрабандный биоматериал, а жизнь спустя десятилетия сталкивала лбами под сканерами в лаборатории.

И всякий раз из-под обломков человеческого эго вылезало одно и то же. Сходство разлучённых близнецов оказывалось подозрительно, пугающе высоким. Куда более высоким, чем у близнецов разнояйцевых, которые всю жизнь делили одну детскую комнату, одни застиранные подштанники и одну тарелку манной каши.

Логика здесь хирургически чистая. Однояйцевые (монозиготные) близнецы — это стопроцентные генетические копии. Натуральные мясные клоны, сошедшие с одного конвейера. Если они чем-то и различаются в итоге — это чистый, беспримесный шум внешней среды. Царапины на заводском корпусе. Разнояйцевые (дизиготные) же делят лишь половину кода — это обычные братья и сёстры, которым просто довелось потолкаться локтями в одной тесной матке в одно и то же время.

В этом физиологическом зазоре и зарыта главная золотоносная жила поведенческой генетики.

Если однояйцевые похожи друг на друга сильнее, чем разнояйцевые — перед нами чистая, беспардонная работа наследственности. Сравнивая их сходство в полярных средах, мы получаем идеальный экспериментальный полигон. Те же гены, разный антураж. То, что осталось общим вопреки разному воспитанию, мы записываем в графу «наследственность». То, в чём пути разошлись — в графу «шум мироздания». Сансара вращает колесо, но скрипит оно всегда на одних и тех же шестерёнках.

Наука крайне редко получает настолько стерильные данные. Обычно жизнь подсовывает нам мутную, пахнущую кислым кашу, где социальные и биологические факторы перепутаны, как провода за старым шкафом. А здесь — холодная прозрачность анатомического театра.

И вот тут цифры в графу «гены» посыпались с такой силой, что уютный картонный домик под названием «человек — это чистый лист плюс продукт воспитания» зашатался и начал шумно осыпаться штукатуркой прямо на головы зазевавшихся идеалистов.

Выяснилось, что наследуется всё. Уровень интеллекта. Склонность к алкоголизму. Религиозность. Политические взгляды. Уровень агрессивности и даже любимые позы в сексе — всё это имеет под собой жёсткий, прошитый биологический фундамент.

Но стоп.

Прежде чем мы начнём швыряться конкретными цифрами, необходима короткая, но обязательная сноска. Своеобразное «пользовательское соглашение» с реальностью, под которым вам придётся поставить галочку. Без него всё, что последует дальше, неминуемо превратится в дешёвую биологическую мистику для завсегдатаев эзотерических пабликов, любителей заряжать воду перед телевизором и фанатов квантового перехода.

Когда обыватель слышит, что какая-нибудь черта характера «наследуется на пятьдесят процентов», в его филистерском мозгу тут же, как в раскалённой духовке, выпекается слоёный пирог. Половина меня — это папина квадратная челюсть и мамин разрез глаз, а вторая половина — бабушкины занудные нотации, кружок выжигания по дереву в третьем классе и школьный психолог с грустными глазами побитого спаниеля.