Сад расходящихся троп

Прошлое не исправить.

Но можно перестать искать его в чужих садах —

и посадить своё.

Глава 1. Семя, пришедшее с ветром

Орбитальная станция «Эдем» вращалась вокруг Земли на высоте четырёхсот километров, и в её оранжерейном модуле пахло влажной землёй — запах, который в невесомости казался невозможным, кощунственным, как запах дождя в пустыне. Кириен Лавр провёл ладонью по стеблю генетически модифицированной пшеницы. Растение отозвалось лёгкой вибрацией — не от прикосновения, а от присутствия человека. Пшеница «Аврора-7» чувствовала тепло тела на расстоянии полуметра и поворачивала колосья к источнику — это было её модифицированной особенностью, за которую корпорация «Гелиос-Био» платила щедро, но недостаточно щедро, чтобы он перестал думать о дочери.

Он работал здесь шесть лет. Шесть лет — с тех пор, как Мирра умерла. Не от болезни, а от случайности, от того слепого случая, который не поддаётся никакой генной коррекции. Ей было девять. Она упала с велосипеда на грунтовой дороге в пригороде Нового Владивостока, ударилась виском о камень, и мир — его мир — остановился. Жена ушла через год. Кириен остался — с памятью, с виной, с работой, которая требовала точности и не оставляла времени на рефлексию.

Оранжерея «Эдема» была его убежищем. Двенадцать цилиндрических модулей, соединённых переходными шлюзами, каждый — со своей атмосферой, своим световым режимом, своей температурой. В невесомости растения росли иначе: корни тянулись не вниз, а в стороны, к источнику питательного раствора; стебли изгибались причудливыми спиралями, подчиняясь градиентам света и влаги. Кириен научился читать эти изгибы, как читают почерк. Он знал, когда растение голодно, когда ему не хватает микроэлементов, когда оно болеет. Он разговаривал с ними — не вслух, но мысленно, как разговаривал бы с ребёнком.

В тот день — сорок первый день стандартного цикла, 14 марта 2193 года по земному календарю — он проверял систему орошения в третьем модуле, где выращивали карликовые яблони. Деревья были выведены специально для марсианских колоний: низкорослые, неприхотливые, способные плодоносить в условиях слабой гравитации. Кириен как раз менял форсунку, когда датчики внешнего периметра зафиксировали аномалию.

Сигнал пришёл на его личный терминал — тонкий писк, который в обычной ситуации означал утечку кислорода или сбой в системе терморегуляции. Кириен отложил форсунку и взглянул на экран. «Внешнее воздействие: объект неустановленной природы. Траектория: входящая. Скорость: 12 км/с. Размер: 3 мм. Предположительно: микрометеорит».

Но это был не микрометеорит. Микрометеориты не замедлялись у внешнего шлюза, не зависали в вакууме, не начинали медленно, почти неохотно, двигаться к стыковочному узлу — как будто невидимая нить натянулась между ним и станцией.

Кириен нахмурился. Он вызвал инженера по внешним системам — женщину по имени Сольвейг, с которой у него были ровные, но прохладные отношения. Сольвейг ответила через минуту, её голос звучал сонно — она только что закончила дежурство.

— Кириен, что случилось?

— Датчики фиксируют объект. Он движется к шлюзу. Не метеорит. Не обломок. Что-то другое.

Пауза. Сольвейг, судя по звуку, поднялась с койки.

— Биологическое?

— Не знаю. Может быть. Оно... оно замедлилось. Как будто ждёт.

— Ждёт? — переспросила Сольвейг, и в её голосе появилась нотка, которая Кириену не понравилась. — Кириен, объекты не ждут. Это неживая материя.

— Я знаю, что написано в правилах. Я говорю то, что вижу.

Он отключил связь и направился к шлюзу. По пути он миновал модуль с помидорами — генетически изменёнными, устойчивыми к радиации, с плодами идеально сферической формы. Помидоры висели в воздухе, как маленькие красные луны, застывшие в невесомости, и Кириен на секунду залюбовался ими. Потом тряхнул головой. Сейчас не время.

Шлюз был холодным. Кириен надел скафандр — лёгкий, для внутренних переходов, — и открыл внешнюю камеру. То, что он увидел, заставило его замереть.

Объект висел в полуметре от стекла. Семя. Овальное, размером с ноготь мизинца, покрытое сетью тонких, светящихся прожилок. Оно не было похоже ни на одно семя, что Кириен когда-либо видел. Его оболочка переливалась — медленно, как масляная плёнка на воде, — и цвета менялись: от глубокого фиолетового до бледно-золотого, от изумрудного до цвета запёкшейся крови. Прожилки пульсировали, как вены.

Кириен протянул руку — и семя отреагировало. Прожилки вспыхнули ярче, и в этот момент он почувствовал... нет, не услышал, не увидел — почувствовал, как что-то коснулось его сознания. Лёгкое, как прикосновение пера к коже. Как будто кто-то — или что-то — заглянуло ему в душу и улыбнулось.

Он отшатнулся. В голове пронеслось: «Протокол. Не впускать. Доложить. Ждать инструкций». Но потом он посмотрел на семя — и увидел, как его прожилки пульсируют в такт его собственному сердцу. Оно ждало. Просило. И где-то в глубине его существа — там, где всё ещё жила Мирра, — что-то отозвалось.

Он вспомнил, как Мирра однажды принесла домой семечко одуванчика и посадила его в чашку с землёй. Оно не проросло. Она плакала. Он сказал: «Иногда семена не прорастают, но это не значит, что их не нужно сажать». Тогда она посмотрела на него — серо-голубыми глазами, полными слёз, — и сказала: «Но я хотела, чтобы оно выросло, папа. Я так хотела».

— Сольвейг, — сказал он в коммуникатор, и голос его дрогнул. — Оно живое. Оно... оно смотрит на меня.

— Кириен, ты пугаешь меня.

— Я сам себя пугаю.

Он принял решение. Может быть, неверное. Может быть, опасное. Но он был садовником, а садовники не оставляют семена в вакууме. Он открыл внешний шлюз — на секунду, на долю секунды, — и семя скользнуло внутрь, в тёплый воздух модуля, и мягко опустилось на его ладонь.

Оно было тёплым.

Кириен закрыл шлюз и снял шлем. Семя лежало на его ладони, и прожилки его теперь светились ровным золотым светом — спокойным, почти нежным. Кириен смотрел на него, и в груди у него что-то сжималось — знакомое, забытое чувство. Он не мог его назвать. Может быть, надежда. Может быть, страх.

Он понёс семя в оранжерею.

Он не знал, что в этот момент в штаб-квартире корпорации «Гелиос-Био» на Земле, в одном из подземных уровней, на экране монитора вспыхнула красная точка. Система слежения, настроенная на обнаружение аномалий в околоземном пространстве, зафиксировала объект. Оператор — молодой человек с усталыми глазами — нажал кнопку вызова. Супервайзер — женщина с резкими чертами лица и холодными глазами — подошла к монитору и смотрела на данные три секунды.

— Отправьте запрос на станцию. Пусть проверят. И готовьте группу.

— Какую группу, сэр?

— Ту, которая умеет забирать то, что нам нужно.

Кириен ничего этого не знал. Он сидел в оранжерее, держал семя в ладонях и смотрел, как оно медленно, с тихим шелестом, начинает прорастать. Корешок — тонкий, белый, светящийся — пробил оболочку и потянулся вниз. Но не к земле в горшке. К земле, которой не было. Корешок уходил в воздух, в пустоту, и там, где он проходил, воздух начинал дрожать, как дрожит марево над горячим асфальтом.

И вместе с этим дрожанием что-то менялось в самой оранжерее. Кириен заметил это не сразу: сначала ему показалось, что свет стал мягче, теплее, как будто кто-то убавил яркость ламп и добавил золотистый оттенок. Потом он увидел, что пшеница «Аврора-7» — все двенадцать колосьев — повернулась не к нему, а к семени. А потом в углу модуля, там, где никогда ничего не росло, из воздуха — из ничего — начал подниматься тонкий стебель. Он был полупрозрачным, как стекло, и внутри него пульсировал свет.

Кириен смотрел на это, и в его памяти — помимо его воли — всплыло лицо Мирры. Её улыбка. Её голос: «Папа, а правда, что звёзды можно посадить?»

Он не ответил тогда. Теперь он смотрел на семя, которое росло в никуда, и думал: может быть, звёзды и правда можно посадить. Может быть, всё, что мы теряем, где-то растёт.

Он не знал, что это только начало. Но растение — знало. И в тот момент, когда первый лист развернулся, Кириен увидел, как его отражение в стекле оранжереи на мгновение изменилось. В отражении он был не один. Рядом с ним стояла девочка с растрёпанными волосами и смотрела на него с улыбкой.

Он обернулся. Никого.

Но лист растения — только что бывший золотым — стал цвета её глаз. Серо-голубого. Цвета утреннего неба над Новым Владивостоком.

Глава 2. Корни времени

Кириен не спал всю ночь. Он сидел в оранжерее, в третьем модуле, среди карликовых яблонь, и смотрел, как растёт семя. К утру — по стандартному циклу станции, который имитировал земные сутки, — растение достигло высоты полуметра. Оно не было похоже ни на что, что Кириен когда-либо видел: стебель — полупрозрачный, как горный хрусталь, с золотистыми прожилками внутри, — тянулся вверх, изгибаясь спиралью, как будто следовал за невидимой траекторией. Листья — их было семь, и каждый — размером с ладонь — висели в воздухе, не прикреплённые к стеблю, а связанные с ним тонкими, светящимися нитями. Они медленно вращались вокруг своей оси, и при каждом повороте меняли цвет: от изумрудного к золотому, от золотого к фиолетовому, от фиолетового к серо-голубому — цвету глаз Мирры.

Кириен протянул руку и коснулся одного из листьев. Он ожидал, что почувствует холод — лист выглядел как стекло, — но вместо этого ощутил тепло. Не просто тепло, а что-то другое: как будто он опустил руку в воду, нагретую солнцем. Лист отозвался на прикосновение — его цвет стал глубже, насыщеннее, и по прожилкам пробежала волна света.

И тогда Кириен услышал голос.

— Папа, дорогой...

Он замер. Голос был тихим, почти шёпотом, но он был — он был настоящим. Кириен узнал бы его из тысячи: голос Мирры, её интонация, её лёгкое грассирование на «р», которое она унаследовала от матери.

— Папа, — повторил голос. — Ты меня слышишь?

Кириен открыл рот, но не смог произнести ни слова. Горло сжалось. Он смотрел на лист, который теперь пульсировал в такт его сердцу, и в глубине его полупрозрачной поверхности — как в глубине воды — начали проступать очертания. Лицо. Маленькое, с растрёпанными волосами, с серо-голубыми глазами. Мирра.

— Я здесь, — сказала она. — Я всегда здесь.

Кириен отшатнулся. Лист вспыхнул ярче — и погас, вернувшись к спокойному золотому свечению. Голос исчез. Кириен стоял, тяжело дыша, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

Он не спал. Он не спал, и это было галлюцинацией. Семя — неизвестный объект — воздействовало на его мозг, вызывало видения. Нужно было доложить. Нужно было изолировать растение. Нужно было...

Но он не мог. Он снова протянул руку — и на этот раз коснулся листа сознательно, с полным пониманием того, что делает.

— Мирра, — прошептал он. — Ты здесь?

Лист снова начал пульсировать. И голос — её голос — ответил:

— Я всегда была здесь, папа. Ты просто не смотрел.

Кириен закрыл глаза. По щекам текли слёзы, и он не вытирал их. Он стоял в оранжерее, среди карликовых яблонь, и слушал голос дочери, которая умерла шесть лет назад. Он знал, что это неправильно. Он знал, что это опасно. Но в этот момент — впервые за шесть лет — он чувствовал, что жив.

***

Он попытался понять, что это такое. Утром, когда станция пробудилась, он взял образцы: кусочек листа, каплю светящейся жидкости из стебля, тонкую нить, соединяющую лист с растением. Он поместил их под микроскоп — и не увидел ничего. Ни клеток, ни структуры, ни ДНК. Только пустоту. Как будто образцы были не материей, а... чем-то другим. Пространством. Временем. Пустотой, которая смотрела на него в ответ.

Он проверил данные сенсоров. Растение не потребляло питательных веществ — оно не брало ничего из почвы, не поглощало свет, не дышало. Оно просто... было. Существовало. Как будто не подчинялось законам биологии — или подчинялось другим, неизвестным.

Кириен отложил микроскоп. Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то огромного. Чего-то, что не укладывается в рамки его знаний. И это пугало его больше, чем он готов был признать.

***

Сольвейг пришла в оранжерею через два часа. Она нашла Кириена сидящим на полу, прислонившимся спиной к стене, с растением перед собой. Растение выросло ещё на полметра — теперь оно достигало метра в высоту, и его листья вращались медленнее, как будто устали. Кириен смотрел на них, не отрываясь.

— Кириен, — сказала Сольвейг. — Ты не отвечал на вызовы. Я волновалась.

Он медленно перевёл на неё взгляд. Глаза у него были красными, но выражение лица — спокойным. Слишком спокойным.

— Я в порядке, — сказал он. — Я просто... наблюдаю.

Сольвейг подошла ближе. Она увидела растение — и остановилась. Её лицо побледнело.

— Что это? — спросила она. — Кириен, что это такое?

— Оно пришло извне. Я говорил тебе.

— Ты говорил, что это семя. Это... это не семя. Это... — она запнулась, подбирая слово. — Это что-то другое.

Кириен кивнул. Он поднялся с пола — медленно, как старик, — и подошёл к растению. Листья отреагировали на его приближение: они повернулись к нему, как цветы к солнцу, и их цвет стал теплее, мягче.

— Оно реагирует на меня, — сказал Кириен. — Оно... оно помнит.

— Помнит? — переспросила Сольвейг. — Растения не помнят. У них нет памяти.

— У этого есть.

Сольвейг смотрела на него с тревогой. Она была инженером, человеком практическим, и всё, что она видела, противоречило её представлениям о мире. Но она также видела выражение лица Кириена — и понимала, что что-то изменилось. Что-то важное.

— Кириен, — сказала она тихо. — Что оно тебе показывает?

Он посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Мою дочь.

Сольвейг не знала, что ответить. Она знала о Мирре — весь экипаж знал, — но никогда не говорила с Кириеном об этом. Это было табу, молчаливое соглашение: не касаться, не спрашивать, не бередить.

— Кириен, — начала она, — это может быть опасно. Мы не знаем, что это такое. Мы должны сообщить на Землю. Мы должны...

— Нет, — сказал он. Резко. Голос его окреп. — Нет. Пока не нужно.

— Но протокол...

— К чёрту протокол.

Сольвейг отшатнулась. Она никогда не видела его таким. Кириен всегда был спокойным, уравновешенным, почти апатичным. Теперь в его глазах горел огонь — и этот огонь пугал её больше, чем растение.

— Кириен, — сказала она, — я не могу просто игнорировать это. Это объект внеземного происхождения. Это...

— Это моя дочь, — перебил он. — Или что-то, что говорит её голосом. И я не позволю его забрать.

Он сам не понимал, что говорит. Слова выходили из него помимо воли. Но в то же время он знал, что это правда. Он не позволит. Он не выдержит ещё одной потери.

Сольвейг молчала. Она смотрела на него, и в её глазах была жалость. И страх. И что-то ещё — может быть, понимание. Она тоже кого-то теряла. Все на этой станции кого-то теряли — иначе они не оказались бы здесь, в четырёхстах километрах от Земли, среди генетически изменённых растений, вдали от всего, что было им дорого.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я дам тебе время. Но недолго. Два дня. Потом я должна доложить.

— Спасибо, — сказал Кириен.

Он повернулся к растению. Листья снова вращались — медленно, ритмично, как планеты вокруг звезды. И в их глубине — в полупрозрачной толще, — Кириен видел движение. Тени. Очертания. Мир, которого не было. Или мир, который был — но не здесь.

***

Ночью — по стандартному циклу, когда станция погрузилась в искусственную тьму, — Кириен вернулся в оранжерею. Он не мог спать. Он не хотел спать. Он хотел снова услышать её голос.

Растение выросло ещё больше. Теперь оно достигало двух метров, и его корни — те самые корни, что уходили в пустоту, — начали проявляться. Они не были видны глазу, но Кириен чувствовал их присутствие: воздух в оранжерее стал плотнее, как перед грозой. Что-то накапливалось. Что-то готовилось.

Он сел перед растением. Коснулся листа.

— Мирра, — позвал он. — Ты здесь?

Пауза. Потом — голос. Но не тот, что раньше. Этот голос был старше, глубже, в нём слышались ноты, которых не было в голосе девятилетней девочки. И всё же это был её голос. Голос Мирры, которой было бы сейчас пятнадцать.

— Я здесь, папа, — сказала она. — Я всегда здесь. В этом мире, в другом мире, во всех мирах. Ты просто не видел меня. Ты не хотел видеть.

Кириен сглотнул. В горле пересохло.

— Ты... ты выросла.

— Я выросла во всех мирах, где ты позволил мне вырасти. В том мире, где ты не отпустил меня. В том мире, где ты не отпустил себя.

Лист запульсировал ярче. И Кириен увидел — не отражение, не тень, а настоящее видение. Он увидел дом. Их дом в Новом Владивостоке, с верандой, увитой диким виноградом. Увидел Мирру — пятнадцатилетнюю, с растрёпанными волосами и серо-голубыми глазами, — сидящую на ступеньках и читающую книгу. Увидел себя — сидящего рядом, с чашкой кофе, смотрящего на неё с любовью, которую он никогда не умел выразить словами.

Но что-то было не так. Кириен заметил это не сразу — сначала он просто смотрел, не веря своим глазам. Потом он увидел: тени. Они падали не в ту сторону. Солнце — если это было солнце — светило справа, но тени лежали слева. И звуков не было. В этом мире — в этом видении — не было звуков. Только тишина. Идеальная, стерильная тишина, как будто мир был нарисован, а не создан.

— Это не реальность, — сказал он. — Это... это то, чего не было.

— Это то, что могло быть, — ответила Мирра. — Это то, что есть. В другом мире. В другой ветви. В другом саду.

Она подняла голову — и посмотрела прямо на него. Через лист. Через время. Через все возможные вселенные.

— Папа, — сказала она. — Ты можешь остаться здесь. Со мной. Навсегда.

Кириен почувствовал, как что-то сжимается в груди. Это было искушение — чистое, неприкрытое, почти невыносимое. Остаться. С ней. В мире, где она жива. В мире, где он не один.

— Как? — спросил он. — Как мне остаться?

— Просто не уходи, — сказала она. — Не возвращайся. Забудь тот мир. Забудь ту боль. Останься здесь.

Кириен закрыл глаза. Он видел её — свою дочь, живую, счастливую, — и всё, чего он хотел, это шагнуть вперёд. Обнять её. Сказать, что любит. Сказать, что сожалеет. Сказать, что отдал бы всё — всё, — чтобы вернуть её.

Но где-то в глубине его сознания — там, где ещё жил садовник, человек, который знал, что семена нужно сажать, даже если они не прорастают, — что-то сопротивлялось. Что-то говорило: это не она. Это лист. Это растение. Это иллюзия.

Он открыл глаза.

— Я не могу, — сказал он. — Я не могу остаться.

Мирра — видение, голос, лист — молчала. Её лицо не изменилось, но в глазах появилась печаль. Взрослая, глубокая печаль, которой не должно быть у пятнадцатилетней девочки.

— Тогда ты потеряешь меня снова, — сказала она. — Ты потеряешь меня во всех мирах. Ты потеряешь меня навсегда.

Кириен покачал головой. Слёзы текли по щекам, но он не вытирал их.

— Нет, — сказал он. — Я не потеряю тебя. Я просто... я просто буду помнить тебя. Такой, какая ты есть. Такой, какой ты была. И этого... этого достаточно.

Лист вспыхнул — ярко, ослепительно, — и погас. Видение исчезло. Кириен остался один в тёмной оранжерее, среди карликовых яблонь, с растением, которое снова светилось спокойным золотым светом.

Он сидел на полу, и слёзы всё текли, и он не знал, правильно ли он поступил. Но он знал, что не мог иначе. Он не мог остаться в мире, которого не было. Он не мог предать мир, в котором жил. Мир, в котором Мирра умерла. Мир, в котором он всё ещё был нужен — хотя бы растениям.

Он встал. Вытер лицо. Посмотрел на растение — и увидел, что оно изменилось. Листья больше не вращались. Они застыли, повёрнутые к нему, и их цвет стал глубже, темнее — как будто растение тоже оплакивало то, что не сбылось. А в самом низу, у корней, там, где стебель касался пустоты, начал разворачиваться новый лист. Восьмой. И этот лист — Кириен видел это отчётливо — светился не золотым, а красным. Цветом боли. Цветом потери. Цветом того, что остаётся, когда уходит всё остальное.

— Я вернусь, — сказал Кириен. — Я вернусь утром.

Он вышел из оранжереи. За его спиной растение медленно, с тихим шелестом, начало сжиматься. Листья подтянулись к стеблю, стебель изогнулся, и вся конструкция — живая, дышащая, светящаяся — стала меньше. Как будто отказ Кириена лишил её силы. Как будто она ждала большего — и не дождалась.

А в это время на Земле, в подземных уровнях «Гелиос-Био», супервайзер — женщина с холодными глазами — смотрела на экран, где отображались данные со станции «Эдем». Датчики фиксировали аномалию. Не одну. Множество. Биометрические показатели Кириена Лавра вышли за пределы нормы. Его мозговая активность — особенно в областях, отвечающих за память и эмоции, — была в три раза выше обычной. И рядом с ним — в оранжерее — пульсировал источник энергии, природу которого система не могла определить.

— Он вступил в контакт, — сказала супервайзер. — Растение активно. Готовьте группу. Мы забираем его через сорок восемь часов.

— А что с садовником? — спросил оператор.

Супервайзер помолчала. Потом сказала:

— Садовник — расходный материал. Как и все они.

Глава 3. Люди, которые смотрят в корни

Два дня прошли быстрее, чем Кириен ожидал. Он почти не спал — дремал урывками, сидя в кресле в оранжерее, с растением перед собой. Оно больше не росло ввысь. Вместо этого оно менялось: стебель утолщился, покрылся сетью тонких, как паутина, волокон, а листья — их теперь было девять — начали испускать слабое свечение, которое не зависело от освещения модуля. Ночью оранжерея светилась мягким золотисто-красным светом, и Кириену казалось, что он находится внутри огромного, медленно дышащего сердца.

Красный лист — восьмой — оставался красным. Он не менял цвет, не вращался, не реагировал на прикосновения. Он просто висел, как застывшая капля янтаря, и Кириен старался не смотреть на него.

Голос Мирры больше не появлялся. Кириен касался листьев, звал её, ждал — но листья только светились в ответ, тёплые и молчаливые, как руки спящего ребёнка. Он не знал, что это значит. Может быть, растение обиделось. Может быть, оно ждало, пока он сделает следующий шаг. А может быть — и эта мысль пугала его больше всего, — оно показало ему всё, что могло, и теперь просто... ждало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.