Руны. Рунический Путь Духа. Детям северной священной бездны

Магическое и мистическое мышление

Архаическое мышление часто называют магическим, то есть означающим убеждение, что символические действия или слова способны непосредственно влиять на реальность. Мистическое же мышление обычно относят к религиозно-философской сфере переживания трансцендентного, неискажённого личными усилиями. Хотя оба типа мышления апеллируют к сверхъестественному, между ними есть важные различия по ряду параметров:

Сначала затронем саму структуру языка. Магическое мышление стирает границу между знаком и обозначаемым. Для мага слово или символ не условны, а реально сопричастны вещи. Как отмечал Э. Кассирер, в примитивном сознании действует принцип «партиципации»: символ и объект находятся в отношении непосредственного участия друг в друге. Например, имя рассматривается как часть существа; обладая именем врага, можно обрести власть над ним. Мистическое сознание, напротив, часто подчеркивает несводимость знака к трансцендентному объекту. Мистик переживает высшую реальность как невыразимую, признавая несоразмерность человеческих слов Божеству или Абсолюту. Знак здесь лишь указует за пределы себя, и ценится скорее молчание или парадоксальная метафора, чем прямое называние — ведь трансцендентное принципиально несказуемо. Соответственно, «Правду вещают священные руны, Что в селеньях богов создались, Что Вещим начертаны, высшим из скальдов: Молчание лучше всех благ». («Речи Высокого», строфа 78, перевод С. Свириденко). Тайна, молчание, жертва. Здесь руны оказываются по самой своей онтологии — формой мистического знания. Они рождаются в области, где язык смыкается с молчанием, а знак с жертвой. Каждая руна есть рана, есть след пережитой тайны, отпечаток того опыта, который принципиально не может быть до конца произнесён. Их «вещим начертаны, высшим из скальдов» — тот, кто заплатил за право письма собственной болью и подвешенностью между жизнью и смертью; поэтому рунический знак не сводится к графеме или звуку, но выступает сгустком трансцендентного опыта, к которому можно лишь приобщиться через инициацию, а не «освоить» его в режиме магический йотунских практик «железного леса», практик нищеты и обжорства. «Молчание лучше всех благ», а это значит, что подлинное знание рун предполагает не многословное владение именами, а соучастие в той тишине, из которой они были извлечены и в которую указывают, будучи письменами на границе между миром говоримого и тем, что принципиально ускользает от речи.

Магический субъект направлен на действие, на практический результат. Его намерение — овладеть скрытыми связями мира, подчинить их своей йотунской прожорливой воле. Маг произносит заклинание с целью вызвать дождь или исцелить, то есть его мышление утилитарно-инструментально. В мистическом отношении субъект, напротив, стремится смирить свою волю и открыть себя высшей силе. Мистическое сознание интенционально направлено вовнутрь или ввысь, к созерцанию и единению, а не вовне к изменению явлений. В мистике важно намерение преодолеть эго, раствориться в, тогда как в магии эго скорее усиливается, провозглашая своё право воздействовать на мир. Однако. Один парадоксален. Вися на Иггдрасиле девять ночей, пронзённый собственным копьём, он совершает не мистическое созерцание, но магический акт инструментальной самопожертвы: через боль и лишение (жертву самому себе) он овладевает рунами — не как откровением, но как знаком, отобранным силой воли и, одновременно, он, «рухнув в древа» отдает себя силе Абсолюта. Знание (руны) не даруется свыше, оно «поднимается» (nam ek upp rúnar) через предельное физическое страдание. Действие Одина парадоксально: он активно-повелительно требует знание у космоса, и в этом требовании проявляется высшая форма магического мышления. В данной книге лексема «маг» употребляется именно через вышеуказанное описание.

Для бытового магического мышления трансцендентное (духи, силы природы, божества) — это ресурсы, которыми можно манипулировать при знании верных ритуалов. Мир невидимого — продолжение видимого, только подвластное особым законам симпатии, подобия и пр. Магия носит характер имманентный, где сакральное втягивается в мир повседневности через ритуал. Мистическое мировоззрение исходит из радикального различия между профанным и священным. Трансцендентное предстает как совершенно иное, недостижимое никакими техническими приёмами, а лишь через благодать, откровение или внутреннее просветление. Если магия стремится овладеть тайной, то мистике свойственно служение тайне. Отношение мистика к Божественному — благоговейно-пассивное (терпеливое ожидание или экстаз единения), в то время как маг настроен активно-повелительно (заклинает, требует, торгуется).

В свете этих различий можно сказать, что магическое мышление ближе к протонаучному в своих целях — оно пытается практически освоить мир с помощью знаков, минуя материальные действия. Мистическое мышление же ближе к экзистенциально-философскому — оно ищет смысла и непосредственной сопричастности бытию, даже ценой отказа от дискурсивного языка.

Важно все же подчеркнуть, что магическое и мистическое — это не взаимоисключающие категории, они могут сосуществовать. В исторических религиях нередко обряды (магическая сторона) сосуществуют с мистической теологией. Тем не менее, аналитическое разведение этих понятий по указанным осям — знак, намерение, трансцендентное — позволяет глубже понять, как язык и мысль функционируют в разных режимах человеческого опыта. Магия эксплуатирует язык как инструмент воздействия (слово = дело), мистицизм же часто указывает на границы языка, прибегая к символам-молчанкам, апофатическим (отрицательным) высказываниям, парадоксам, чтобы намекнуть на невыразимое.

Время, в котором разворачивается магическое действие, определяется Ár var alda — «в начале времён», когда события ещё не стали повторяющимися обрядами, а представляли собой первичные образцы, прецеденты для всего последующего. Магическое мышление укореняется именно в этом прецедентном времени: произнести заклинание не означает создать нечто совершенно новое, но означает вернуться к первоначальному акту творения и воспроизвести его здесь и сейчас, тем самым восстанавливая связность мира, которая была утрачена или ослаблена.

Мистическое измерение языка понимает время иначе. Если магический субъект движется циклически — возвращаясь к истокам через ритуал и формулу, то мистический опыт направлен на преодоление самой временной структуры. Мистик стремится не к «тогда» (первоначальному времени), а к тому, что находится вне времени — к вечному присутствию, которое невозможно локализовать ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. В этой точке (врезанное копье в древо) время не столько отменяется, сколько схлопывается в неделимую точку переживания, и слово, исчерпав ресурс означивания, догорает в собственной интенсивности и уступает место молчанию как предельной форме высказывания.

Вся описанная нами динамика магического и мистического сознания раскрывается полностью лишь в том случае, если мы признаём существование категории «Не-обыкновенного» (А. М. Пятигорский) — онтологического промежутка между профанным и священным, работающего не как статичная граница, но как живое, семантически насыщенное пространство. «Не-обыкновенное» в терминах Пятигорского — это область «необыкновенных существ и действий», медиирующая между естественным и сверхъестественным, но не сводимая ни к одному из этих уровней; здесь возможны события, которые в «обычной» жизни не должны были бы встречаться вместе, но мифологическое мышление сшивает их в единую конфигурацию. Именно здесь разворачивается подлинный миф: не как набор образов или текстов, а как особый режим реальности, в котором профанное и священное принуждены вступить в совместную игру.

Профанный мир оперирует словом как звуком, как условным означающим, отделённым от означаемого, подчинённым линейному, историческому времени и логике репрезентации. Трансцендентное измерение стремится к логосу, к той предвечной идее, которая по определению не может быть полностью артикулирована в языке смертных, — здесь слово мыслится как отблеск сверхвременного смысла, а не как его полное воплощение. Но между этими полюсами рождается третья топология — «Не-обыкновенное», где слово перестаёт быть прозрачным знаком и становится действующим лицом мифологического сюжета: оно обладает собственным онтологическим статусом, способностью инициировать и связывать события, будучи одновременно знаком, действием и «жестом» мифологического мира.

Именно в этом промежуточном пространстве слово становится руной: оно обретает плотность и вес, цвет и образ (его «окрашивают» в акте ритуального произнесения), физическую способность воздействовать на конфигурацию событий. Руна не поддаётся окончательному разъятию на означающее и означаемое: она всегда и звук, и знак, и действие, а ритуальная артикуляция не сопровождает событие, но производит его, смещая границы возможного. Можно сказать, что в «Не-обыкновенном» слово-руна представляет собой последний, предельно сгущённый облик языка на пороге мистического молчания: магическое сознание стремится довести слово до максимальной эффективности, тогда как мистический опыт доводит его до предела осмысляемости, где даже руна постепенно растворяется в безмолвном присутствии, уже не нуждающемся ни в символе, ни в действии. Именно в этом промежуточном пространстве слово становится руной: оно обретает плотность и вес, цвет и образ (его «окрашивают» в акте ритуального произнесения), физическую способность воздействовать на конфигурацию событий. Руна не поддаётся окончательному разъятию на означающее и означаемое: она всегда и звук, и знак, и действие, а ритуальная артикуляция не сопровождает событие, но производит его, смещая границы возможного. Можно сказать, что в «Не-обыкновенном» слово-руна представляет собой последний, предельно сгущённый облик языка на пороге мистического молчания: магическое сознание стремится довести слово до максимальной эффективности, тогда как мистический опыт доводит его до предела осмысляемости, где даже руна постепенно растворяется в безмолвном присутствии, уже не нуждающемся ни в символе, ни в действии. Слово «руна» (rún по-древнескандинавски) изначально вовсе не значило «буква». Его прагерманская форма *rūnō обозначала «тайну, секрет; потаённый совет, тайную беседу» и лишь позднее стала употребляться в значении «письменный знак». В древнеанглийском rún — «секрет, загадка, мистическое изречение; руна», в готском runa — «тайна, тайный совет, доверительная беседа» (ср. гот. глагол runyan «совещаться, шептаться»); в других древнегерманских языках фиксируются сходные значения «секрет, сокровенное знание, доверительный шёпот». Единый прообраз восходит к праиндоевропейскому корню с семантикой «рычать, реветь, издавать звук», который, по ряду реконструкций, развивает специальное значение «заклинательное звучание»; с ним соотносятся древнеирл. rún «тайна, сокровенное намерение» и валл. rhin «тайна, магическая сила». Получается, что письменность в германской традиции изначально осмыслялась как нечто скрытое, шепчущееся, как знание для посвящённых: знак мыслится не как нейтральная графема, а как носитель тайны. Метафора: ЗНАК = ТАЙНОЕ СЛОВО. В легенде об обретении рун Одином сакральное знание извлекается через жертвенный экстаз: бог буквально «вырывает» тайные знаки из структуры космоса, подвешенный на Ясене мира, и руны оказываются не просто инструментом письма, а таинствами, требующими и жертвы, и посвящения. Даже когда руной стали называть конкретную букву, сохранялось ощущение «загадки»: говорить о rúnar означало не просто «читать», но как бы шептать доверительный секрет, обращаться к тому, что по определению не предназначено для всех. Современные слова «рунный», «рунический» — прямые наследники этого семантического комплекса «знак как тайна». В профанном измерении знак редуцирован до нейтральной буквы (ср. греч. γράμμα как «буква, письменный знак», лишённый изначальной ауры скрытого знания), в трансцендентном — логос мыслится как предвечный смысл, к которому язык лишь прикасается. Традиция Одина фиксирует третий режим: в «Не-обыкновенном» знак с самого начала мыслится как тайное, действенное слово, адресованное посвящённому. Знание противопоставляется невежеству как тайное/посвящённое vs. явное/общедоступное, и эта оппозиция закреплена в самой лексеме rún: ключевая культурная ценность — тайное знание — оказывается буквально «вписана» в имя знака, который и есть носитель мифологического события.

Во мраке, в пучине… в безудержном страхе, на камне, холме, на дальней холодной ладье погребальной сгорая в агонии дыма

На острие копья, в кольчугах и стрелах, в пламени жарком и погнутых ветвях

В обрушенном небе, в погибшей земле, в чертоге пылающем, в битве кровавой на поле железных зверей, на крови растерзанных воем богов в распирающей челюсти голодных пожирателей златых доспехов у ворот

Сквозь крик, сквозь дым, сквозь трупный яд и исполинских покушений ненасытный смрад

Разверзнет бездну шепот тайны в бессмертной схватке сердце из гончарного кольца испепеляя, внимая благу мудрость озарила свет сакрального молчания.

Из тишины упавший лист сияет под покровом Сунны, вновь жердью рока призван путь, где пасть раскроется пред цепью золота раздора и славы рек отчаянья заточат под скалой свирепо-жуткий рев из скорби ожидания — свершенья рока под звуки рога Гьяллархорна.

Руны, символ и мифологическое сознание