Жертвенная невеста для огненного демона

Тяжелое солнце безжалостно обжигало поля вокруг деревни Вербрук третье лето подряд. Воздух дрожал над растрескавшейся землей. Девушка прикрыла глаза ладонью, вглядываясь в ту линию, где небо, выцветшее до блеклой жести, сливалось с выжженной, мертвой глиной. Облаков не было и сегодня. Не было уже много дней. Месяцев. Само небо отвернулось от них, запечатав под стеклянным колпаком вечного зноя.

Ее звали Элейн. Худая девушка девятнадцати лет с непослушными светлыми волосами, и усталыми зелеными глазами, в которых поселилась привычная, глубокая тревога. Она обернулась к колодцу. Каменная кладка, когда-то темная от влаги, теперь была покрыта серой пылью и паутиной трещин. На дне, в глубокой тени, тускло поблескивала грязная лужица, больше похожая на мутное пятно, чем на воду.

«Еще на два ведра. Может, на одно» — безрадостно подумала девушка, опуская свое.

Цепь скрипела, звук был сухим, раздражающим. Металлическое дно глухо стукнуло о камни на дне, поднимая облако ила. Вода, если это можно было так назвать, была теплой и мутно-коричневой. Она обожжет горло не утолив жажды. Оставит только горечь.

Деревенская площадь вокруг колодца обычно была центром жизни Вербрука — шумным местом встреч, сплетен и торговли. Теперь здесь было пусто и мертвенно тихо. Лишь пыль, мелкая и едкая, кружилась в знойном мареве, оседая на растрескавшейся земле и высохших, серых досках домов, съежившихся под солнцем.

Элейн осторожно, чтобы не взболтать осадок, зачерпнула мутную жидкость в свой глиняный кувшин. Этого хватит разве что смочить губы, промочить тряпку для лба и, может быть, сварить горсть жесткой крупы. На большее рассчитывать не приходилось.

— Можешь поделиться? — тихий, почти беззвучный голос заставил девушку обернуться.

Позади стояло двое детей — худощавый мальчик лет восьми с большими, слишком взрослыми глазами и его младшая сестра, прижимавшая к груди тряпичную куклу с выцветшими чертами лица. Одежда была потрепанной, висела мешками на острых плечах, а на щеках оставались белые дорожки от высохших слез и пыли. Сироты. Родителей забрала та же лихорадка, что и ее, только годом позже.

«Сердце разрывается», — подумала Элейн, и привычная горечь подступила к горлу.

— Сирота раздаёт водичку другим сироткам, — раздался насмешливый, слегка заплетающийся голос со стороны запертой наглухо пекарни. Бледный юноша в некогда дорогом, но теперь порядком изношенном жилете прислонился к стене, скрестив руки на груди. Торн, сын старосты. Щеки пухлые от скрытых запасов, и это злило больше всего. — Как трогательно. Настоящая святая из грязи.

— Отстань, Торн, — Элейн даже не посмотрела на него. Руки аккуратно налили немного воды в маленькую деревянную чашку. — Им нужнее.

Девочка, Лили, жадно припала к чашке, а мальчик, Марк, настороженно следил за сыном старосты, готовый в любой момент схватить сестру и убежать в тень переулка. Он испытывал к этому отбросу из светских кругов только ненависть. Элейн понимала его слишком хорошо. Ведь испытывала то же самое.

— Знаешь, что говорят в деревне? — Торн оттолкнулся от стены и подошел ближе, нарушая хрупкую дистанцию. Запах яблочного сидра ударил в нос — еще один дефицит, доступный лишь избранным. — Говорят, это всё из-за таких, как ты. Серых, убогих, никому не нужных. Боги гневаются на Вербрук за то, что мы терпим среди себя нечистую кровь, не принесли должной жертвы для очищения.

«Нечистая кровь». Старая, избитая песня. Мать девушки была чужой, пришедшей из-за гор, и этого никогда не забывали.

— Чушь, — Элейн забрала пустую чашку из маленьких, липких рук Лили. — Иди проспись, Торн. Твои сказки никого не напоят.

Но сын старосты был зол, пьян и, что хуже всего, уверен в своей безнаказанности. Он схватил её за запястье своими влажными и цепкими руками.

— Не указывай мне, что делать, выбросок, — дыхание парня обожгло её щеку. — Старейшины собираются сегодня вечером. Мой отец говорит, пришло время вспомнить древние традиции и платить по долгам. Всем.

Элейн вырвала руку. Движения получилось довольно резким, отточенным годами необходимости быть сильной, когда не на кого опереться.

— Пусть вспоминают. И желательно, пусть найдут способ вернуть воду в колодец и дождь с неба, пока мы все не умерли от жажды или не съели друг друга, как крысы в трюме.

Она повернулась к детям, спиной к Торну, демонстративно игнорируя его.

— Идемте. Вода кончилась, но я покажу вам, где в овраге, может быть, остались медовые ягоды… — и добавила тише: — Если муравьи не съели.

***

К вечеру, когда солнце, наконец, скатилось за горизонт, окрасив небо в болезненно-багровые тона, по деревне поползли слухи.

Женщины, развешивавшие выстиранное белье, которое теперь приходилось полоскать в отстоявшейся дождевой воде, собранной по каплям в бочки за месяцы, шептались, кивая в сторону дома старосты. Лица были закрыты, глаза бегали.

Мужчины, вернувшиеся с полей с пустыми руками и тяжестью безнадежности в плечах, угрюмо кивали, когда речь заходила о «необходимости крайних мер», о «жертве для общего блага». Слова были туманными, но смысл висел в воздухе.

Элейн сидела на скамейке у окна, своего маленького, покосившегося домика на самой окраине деревни. После смерти родителей она жила здесь одна, отгородившись от жалости и перешептываний работой и книгами. Маленький огород за домом, который раньше радовал глаз сочной зеленью лука, моркови и душистых трав ее матери, теперь представлял собой клочок сухой, потрескавшейся земли с несколькими чахлыми, серо-зелеными ростками, боровшимися за жизнь.

На коленях у девушки лежала раскрытая книга — одна из немногих, самых ценных вещей, оставшихся от матери. Толстый фолиант в потертом кожаном переплете. Истории о дальних странах, где текли полноводные реки, о волшебных существах из лесов, которых здесь давно вырубили на дрова, и о древних временах, когда боги ходили среди людей и заключали договоры.

Элейн перелистывала страницы, шершавые под пальцами, но мысли её были далеко. Она не видела букв. Она видела лицо Торна, слышала в голове его пьяные угрозы.

«Древние традиции… смешно просто».

В книгах матери были такие истории. О жертвоприношениях духам урожая, о девах, отдаваемых рекам… Холодный комок страха начал формироваться у нее под ребрами.

— Завтра день у колодца будет непростым, — произнесла она вслух, обращаясь к маленькой ящерице, замершей на нагретом камне у порога. Ее собственный голос прозвучал чуждо в вечерней тишине. — Ещё несколько недель такой жары, и брать будет совсем нечего. Тогда начнется настоящая паника.

Резкий, нетерпеливый стук в калитку, больше похожий на удар, застал её врасплох. Книга чуть не соскользнула с колен. Сердце гулко ударило в груди.

У ворот, залитые багровым светом заката, стояли трое: староста Вербрука — грузный мужчина с лицом, обветренным и крайне озабоченным; его первый помощник, молчаливый и крепкий; и деревенский шаман Мортимер — седой, сухопарый старик с глазами цвета выцветшего, мертвого неба.

— Элейн, дитя, — начал староста. Он избегал смотреть прямо на нее, взгляд блуждал где-то над ее плечом. — Совет старейшин просит… то есть, желает твоего присутствия на собрании. Сейчас.

— Моего? — девушка нахмурилась, медленно поднимаясь. Ноги вдруг стали ватными. Сирот, да еще и с «нечистой кровью», в деревенском совете не привечали. Разве что для выговора или дополнительной работы. — Зачем?

— Все узнаешь на месте, — староста откашлялся. — Это… большая честь для такой, как ты. Шанс послужить общине.

Шаман Мортимер молча смотрел на нее. От этого взгляда по спине Элейн пробежал ледяной, тошнотворный холодок.

— Я… я могу отказаться? — спросила она, уже заранее зная ответ.

— Конечно, дитя, — ответил староста, но его глаза, мельком встретившиеся с ее взглядом, говорили обратное. — Свободная воля. Но тогда… — он сделал паузу для эффекта, — …тогда мы не сможем помочь Марку и Лили. Знаешь, совет как раз собирается определить судьбу круглых сирот сегодня. Без поддержки общины… в такие времена их ждет долгая дорога. Или голодная яма за околицей.

Удар. Низкий. Прямо под дых. Девушка стиснула зубы так, что заболела челюсть. В горле встал ком. Она знала, что это гнусная манипуляция, что, возможно, судьба детей уже решена независимо от ее выбора. Но рисковать она не могла. Не для себя. Для них. Ей то что терять?

Она посмотрела на шамана. Тот едва заметно кивнул, будто подтверждая невысказанную вслух догадку — это было не приглашение.

Глубоко вдохнув, чтобы унять дрожь в коленях, девушка кивнула в ответ.

— Хорошо. Я буду.

Глава 2

Большой зал в доме старосты был единственным местом в Вербруке, способным вместить всех старейшин. Помещение, обычно использовавшееся для свадеб и праздников, теперь казалось мрачным и тесным. Двенадцать мужчин и женщин, самых уважаемых и старых, сидели за длинным дубовым столом, грубо сколоченным еще прадедами. Когда Элейн вошла в сопровождении помощника старосты, воздух в комнате сгустился от молчаливого напряжения.

Свечи в железных подсвечниках отбрасывали дрожащие, неровные тени на лица, делая их похожими на маски из воска — застывшие, с глубокими морщинами-трещинами. В углу комнаты, прислонившись к резному буфету, стоял Торн, скрестив руки на груди. На его лице играла плохо скрываемая ухмылка удовлетворения, будто он наблюдал за тем, как наконец-то ловят давно ускользавшую дичь.

«Собрался весь цветник», — мелькнула в голове девушки истеричная мысль.

— Проходи, садись, дитя, — староста указал трясущейся от возраста рукой на одинокий стул, поставленный в центре комнаты, прямо напротив головы стола. Низкий, с жестким сиденьем из некрашеного дерева. Он стоял на голых половицах, в отдалении от всех, как место для подсудимого.

Элейн осторожно опустилась, чувствуя, как каждый сучок давит сквозь тонкую ткань платья. Её беспокойство, этот противный холодный комок в желудке, рос с каждой секундой, проведенной под пристальными, оценивающими взглядами.

— Элейн из Вербрука, — начал шаман Мортимер, поднявшись со своего места с неестественной для его лет легкостью. Его тень, гигантская и уродливая, заплясала на стене за ним. — Ты знаешь, почему мы позвали тебя в этот круг?

— Нет, господин, — ответила Элейн, заставляя свой голос звучать ровно.

«Ложь. Я догадываюсь. О, боги, я догадываюсь».

— Наша деревня погибает, — старик медленно, с театральной важностью обошел стол, его потрескавшиеся башмаки поскрипывали по полу. — Три года без должного дождя. Колодцы высыхают. Скот гибнет, блея и мыча от жажды. Урожая нет. Земля, как и Боги, отвернулась от нас.

Элейн молчала, сжав зубы. Всё это было известно каждому жителю Вербрука до боли, до тошноты. Зачем повторять? Чтобы создать настроение? Чтобы оправдать то, что они собираются сказать дальше?

— Мы обращались к соседним землям за помощью, — продолжил староста, перебирая лежащие перед ним бумаги — бесполезные прошения, теперь просто бутафория. — Отправляли гонцов к королевскому двору с последними монетами из общей казны. Никто не может помочь. Засуха поразила все земли в округе. Мы одни в этой беде.

«Одни. И потому нужно найти крайнего. Жертвенного агнца», — пронеслось в голове девушки.

— Все земные методы испробованы, — добавила травница Хельда, единственная женщина среди старейшин. Ее лицо, обычно доброе, сейчас было строгим и усталым. Она не смотрела на Элейн. Было стыдно. — Молитвы, подношения малым духам, даже... даже кровь скотины проливали у камня на перекрестке. Ничего. Остался лишь один путь. Древний. Тот, к которому прибегали предки, когда мир был моложе, а боги — ближе.

Шаман, дойдя до противоположного конца стола, достал из-за пазухи древний свиток, завернутый в потемневшую кожу. Он бережно, с дрожью в пальцах, развернул его на столе.

— Три ночи я провёл в посту, в молитвах и поисках ответа в глубинах памяти наших предков, — его голос стал глубже, наполнился ложной, напыщенной силой проповедника. — И был мне знак. В самых старых книгах, что хранились под алтарем в разрушенной часовне, нашёл я забытый, но истинный ритуал. Наши предки знали, как молить о милости не богов, что отвернулись, а... иных сил. Сильных. Древних.

Девушка чувствовала, как холодеют кончики пальцев.

— Никсар, — торжественно произнес шаман, указывая костлявым пальцем на рисунок в свитке. На пергаменте было изображено существо с мощной, рогатой головой, окруженное языками пламени, но в самих очертаниях было что-то извращенно-человеческое, и крайне соблазнительное. — Древний дух огня и плодородия, хранитель подземных ключей и повелитель дождевых туч. В его власти — вернуть жизнь нашим землям, наполнить колодцы и напоить корни. Он может остановить эту пытку.

— Но такие силы... демоны, — тихо, с придыханием поправила травница, наконец подняв глаза на Элейн, — они требуют платы. Не монет и не хлеба.

— Жертвы, — добавил шаман, — Не простой жертвы, но особой. Чистой девы, не познавшей мужчины, чья душа не отягощена земными страстями. И... без кровных уз, связывающих её прочно с этим миром. Той, чья жизнь уже принадлежит общине, а не семье. Той, чья жертва будет... чистейшей.

Девушка чувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу холодной и липкой. Стало кристально, ужасающе понятно, почему выбор пал именно на неё. Сирота. Чужестранка по матери. Одинокая. «Без кровных уз». Удобная. Расходный материал.

— Вы... — ее голос сорвался, стал хриплым шепотом. Она сглотнула, пытаясь найти воздух. — Вы хотите принести меня в жертву? Отдать этого... этому Никсару?

— Не просто жертву, — мягко, почти отечески произнёс староста, сложив руки на столе. — Невесту. Никсар требует невесту, которая станет связующим звеном между нашим миром и его царством. Живым мостом. Ты будешь отдана ему в обряд брака, и через этот союз его сила изольется на наши поля.

— Это великая честь, Элейн, — перебил снова шаман, — Твоя судьба — не умереть в безвестности от голода, а спасти всю деревню. Твое имя будут помнить. Как героиню. Как святую.

В комнате повисло густое, давящее молчание, нарушаемое лишь потрескиванием свечей. Девушка смотрела на свои руки, сжатые на коленях до побелевших костяшек. Она видела каждую царапину, каждый след от работы, тонкие синие жилки под кожей. Эти руки могли бы держать собственного ребенка, лечить травы, перелистывать страницы книг... Теперь их судьба была иной.

— А если я откажусь? — наконец выдохнула она, поднимая голову. Ее взгляд метался от лица к лицу, ища хоть долю поддержки. Но ее было.

Торн тихо усмехнулся из своего угла.

Староста вздохнул, развел руками в показном бессилии.

— Тогда мы все умрём, дитя. Медленно и мучительно. И дети, о которых ты так трогательно заботишься, умрут первыми. Они уже ослаблены. Марк не переживет и месяца. Лили — и двух недель. Разве ты хочешь этого на своей совести?

Снова удар.

Элейн закрыла глаза, пытаясь заглушить внезапный приступ тошноты. Перед внутренним взором, сквозь красную пелену отчаяния, промелькнули живые, яркие воспоминания: смех девочки, когда та впервые нашла сочную ягоду; серьезный, сосредоточенный взгляд мальчонки, когда он пытался починить забор; их теплые, цепкие пальчики в ее руке.

Они ставили ее перед выбором, которого не было. Смерть от их рук через ритуал или смерть от ее «эгоизма» на глазах у всей деревни. И они знали, какой путь выберет та, кто годами доказывала, что заботится о других больше, чем о себе.

«Это не честь. Это убийство, прикрытое красивыми словами», — яростно кричало что-то внутри нее. Но крик тонул в тине страха и чувства долга, вбитого в нее с детства.

— Когда? — спросила Элейн тихо, почти беззвучно.

— В полнолуние, — немедленно ответил шаман, — Через семь дней. Мы подготовим тебя, облачим в подвенечное платье. В ночь, когда луна будет самой полной и самой яркой, ты станешь невестой Никсара. И с первыми лучами солнца... наша деревня будет спасена. Твоею кровью и твоим духом.

Девушка медленно подняла глаза и обвела взглядом лица старейшин. Некоторые, как травница Хельда, смотрели с искренним, беспомощным сочувствием и стыдом. Другие, как помощник старосты, упрямо смотрели в стол, не в силах встретиться с ней взглядом. Третьи — сам шаман и несколько других — с холодной, расчетливой решимостью. Жребий был брошен еще до того, как она вошла в эту комнату.

Глубокий вдох. Еще один.

— Я согласна, — произнесла она ровным, мертвым голосом, хотя внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел из страха, ярости и леденящего отчаяния.

Её судьба определена. Не спасение, а церемониальное убийство. Не честь, а удобное избавление. И семь дней, чтобы смириться с этим.

От автора

Дорогой читатель!

Я держу в руках эту книгу и чувствую странную смесь гордости и… дрожи. Это правда, что обычно я чувствую себя увереннее, когда пишу от первого лица, когда повествование пропущено через «я» героя, через его личный, почти интимный голос. Но эта история попросила другого голоса.

Третье лицо. «Он», «она», «они».

Для меня это было как выйти на сцену без привычных декораций.

Я много раз останавливалась, перечитывала абзацы и сомневалась: «Звучит ли это слишком отстраненно? Не потерялся ли тот самый внутренний огонек, который я так люблю в текстах от первого лица?».

Честно говоря, я до сих пор не знаю, получилось ли. Возможно, где-то текст кажется вам более холодным или, наоборот, приобрел ту самую яркость, которой мне так не хватало раньше. Этот эксперимент — мой прыжок в неизвестность.

Но знаете что? Пока я писала, я вдруг поняла, что третье лицо дает мне, автору, возможность подглядывать за героями со стороны, видеть то, что они сами не замечают в себе. Это было волнительно, как подглядывание в замочную скважину за чужой жизнью.

Поэтому я сейчас очень жду вашего мнения.

Напишите мне, не разбилась ли магия при смене перспективы.

Стала ли история вашей, несмотря на этот «чужой» взгляд?

Спасибо, что вы рядом и что решились перелистнуть первую страницу. Ваше доверие — главная награда для меня.

С искренней благодарностью и легким волнением,

Ваша Вине Меир!

Глава 3

Следующие семь дней были самой сюрреалистичной неделей в жизни Элейн. Ожидание смерти превратилось в абсурдную подготовку к самому мрачному сватовству в истории Вербрука.

День второй.

Травница Хельда, с глазами, полными вины, провела девушку к запруженному ручью за деревней со словами: «Ритуальное очищение, дитя. Вода должна смыть все земные помыслы».

Ручей, некогда весело журчавший, теперь был жалкой лужей, подпертой плотиной из камней и глины. Вода стояла мутная, в ней плавали травинки и тихо шевелились водяные клопы.

Символично. Очищение в грязной луже перед тем, как отдать душу.

«Мои помыслы сейчас — это желание сбежать и прихватить с собой Марка и Лили», — пронеслось у нее в голове, пока она, стиснув зубы, погружалась в прохладную, илистую воду. Платье, старое и поношенное, тут же облепило кожу, став тяжелым и неудобным.

Хельда, стоя на «берегу» в своем простом холщовом платье, смотрела на нее с таким выражением, будто видела перед собой уже призрак.

— Ну же, дитя, полностью. Чтобы вода покрыла плечи.

Элейн опустилась ниже, чувствуя, как тина цепляется за волосы. Женщина закатала рукава, взяла в руки жесткую, колючую мочалку из высушенной люфы и принялась тереть ей спину.

Движения были энергичными, почти яростными, с такой решимостью, будто она отскребала не грязь, а самые что ни на есть грехи: грех существования, грех чужой крови, грех нежелания покорно принять свою судьбу. Каждое движение отдавалось жгучей болью на нежной коже.

— Знаешь, — вдруг сказала травница, понизив голос до шепота, едва слышного над плеском воды. Ее пальцы на мгновение замерли. — В старых записях, говорят, что Никсар... ценит не только чистоту. Он ценит огонь в душе. Смелость. И... чувство юмора. Что он терпеть не может зануд и тех, кто принимает все слишком всерьез.

Элейн фыркнула, выпуская пузыри воздуха в мутную воду.

— Отлично, — сказала она, — Значит, я приду на алтарь с парой хороших, проверенных шуток про засуху и то, как нашу деревню спасет демон, которому, видимо, наскучили традиционные жертвы. Надеюсь, у него есть чувство юмора насчёт ритуальных жертвоприношений. Может, рассмешив его, я выиграю себе вечную жизнь в качестве придворной шутихи.

Хельда вздрогнула, и мочалка снова задвигалась, еще жестче.

— Элейн… — в голосе прозвучал упрек, смешанный с ужасом. — Не говори так. Это... непочтительно.

— Непочтительно? — девушка резко обернулась, вода хлюпнула. Капли стекали по ее лицу, и было непонятно, вода это или слезы, которых она не позволила себе пролить. — Меня семь дней будут готовить к тому, чтобы отдать в качестве живого свадебного подарка существу из кошмаров. Меня моют, как ягненка на заклание, заставляют учить молитвы, от которых вянет разум. Вы хотите, чтобы я была «почтительна»? Я могу быть послушной. Могу быть тихой. Но не просите меня быть почтительной к этому фарсу.

Она выпрямилась, холодный воздух ударил по мокрой коже, покрывая ее мурашками.

— Не отчитывайте меня за такие слова. Я все понимаю. Понимаю, что выбора у меня нет. Понимаю, что Марк и Лили — мое слабое место, за которое можно дергать. Понимаю, что для всех я уже не Элейн, а «Жертва», «Невеста», «Спасительница». Ритуальный предмет. Так позвольте же этому ритуальному предмету иметь последние дни свои, пусть и едкие, мысли. Это все, что у меня осталось.

Хельда отступила на шаг, мочалка бессильно повисла в ее руке. Ее лицо исказилось от такой смеси стыда, жалости и страха, что Элейн стало почти жаль ее. Почти.

— Выйди, дитя, — тихо сказала травница, отводя глаза. — Очищение... завершено. Иди, обсохни. Завтра... завтра снова начнем учить молитвы.

День пятый.

Первым, в сумерках, пришел старый кузнец Барни. Его некогда могучая фигура теперь была согнута, а руки, привыкшие гнуть железо, дрожали. Он стоял на пороге ее хижины, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь войти.

— Заходи, Барни, — позвала Элейн устало, но тепло. Он был одним из немногих, кто после смерти родителей не смотрел на нее с подозрением, а учил полезному: как наточить косу, как починить петлю на двери, как отличить хорошую сталь от хрупкой.

Кузнец вошел, сняв потрепанную шапку. Он молча протянул девушке что-то, завернутое в кусок грубой кожи.

— На... удачу, — пробурчал он, глядя куда-то мимо ее плеча, в темный угол. — Или... не знаю. Чтобы не скучала, и помнила.

Элейн развернула сверток. На ладони лежал маленький, отлитый из темного, почти черного металла бутон чудного цветка. Маленький кусочек железа против демона огня. Абсурдный, как и все остальное. Но реальный. Он не таял и не испарялся от страха.

— Спасибо, Барни, — прошептала девушка, сжимая его в ладони так, что лепесток слегка впивался в кожу. — Я... ценю.

— Ты всегда была с характером, девчонка, — хрипло сказал старик, — Не давай этому... этому «ему» этот характер сломать. Даже если... — он не договорил, махнул рукой и, не прощаясь, вышел в сгущающиеся сумерки, постукивая посохом по высохшей земле.

Элейн спрятала бутон в потайной кармашек, который сама же и пришила внутрь простого платья.

Позже, когда уже стемнело, пришли Марк и Лили. Они прокрались, как мышки, держась за руки. Лицо мальчика было напряженным и взрослым не по годам, Лили прижимала к груди что-то, завернутое в тряпицу.

— Мы принесли тебе... подарок, — тихо сказал мальчик. — Чтобы ты помнила нас.

Лили протянула венок, сплетенный из увядших, высохших полевых цветов и колосьев, которые еще чудом уцелели на окраинах. Васильки, поблекшие до серо-голубого, ромашки с поникшими головками, стебли пырея. Он был хрупким, печальным и бесконечно красивым в своей обреченной нежности.