Максимилиан

Век грозный, век железной воли,

Над миром реял и гремел;

И в тишине державной боли

Никто покоя не имел.

То ль ветер звал к иной дороге,

То ль рок невидимый манил —

Но государства на пороге

Уже к решению склонял.

Неспешно, будто бы случайно,

Но с неизбежностью времён,

Он расставлял свои печати

На судьбах тронов и имён.

Где слабость — там она каралась;

Где сила — там росла нужда.

И то, что прежде лишь казалось,

Становилось веленьем дня.

Над миром тянутся туманы,

И в них теряются пути;

Но сердцу, полному обмана,

Не сразу истину найти.

Так в час тревожный, в час суровый,

Когда молчали даже залы,

Судьба готовила основу

Для новых уз и дней бывалых.

И то, что было миру скрыто,

Уже стояло у ворот;

И жизнь, как книга, не раскрыта,

Листала следующий год.

В краю, где с гор летучий хлад

Сметал листву с дубрав осенних,

Жил юный принц. Не для наград

Он рос среди забот смиренных.

Не шумный блеск родных палат,

Не пир, не роскошь, не веселье

Ему сулил отцовский град,

А долг, тревоги и стесненье.

Казна скудела. Старый дом

Стоял печален и непрочен.

И всё ясней казалось в нём,

Что век суров и путь их срочен.

Отец его, душой не злой,

Любил покой, совет и меру;

Но был для участи такой

Чрезмерно кроток, мягок, серо.

Он верил: можно мир сберечь

Одной уступкой осторожной;

Но век любил иную речь —

Короткий спор решался ножной.

Сосед теснил его рубеж,

Брал лес, и дань, и сёла силой;

И каждый новый день мятеж

Растил в стране усталой, хилой.

Вельможи спорили впотьмах,

Купцы роптали у амбаров,

И всякий видел в тех смутах

Не горе — случай для ударов.

А принц, ещё в младые лета

Не знав ни славы, ни побед,

Уже постиг: опора света —

Не трон, а долг и тяжкий крест.

Он не о празднике мечтал,

Не о венце в лучах парадных;

Он только в мыслях всё искал,

Как защитить людей безвладных.

Но что он мог? Один. Без сил.

Без денег. Без дружин надёжных.

Он только молча сердцем жил

Среди предчувствий бездорожных.

И вот, в один ненастный день,

Когда темнее стали своды,

К отцу его явилась тень

Большой, расчётливой свободы.

Пришли послы из дальних стран

Не с лаской дружеской, не с миром:

Они несли ему союз,

Проверенный дворцом и клиром.

Не дар любви, не выбор двух

Сердец, сошедшихся случайно,

— Нет: брак, полезный для держав,

С его холодной, ясной тайной.

Узнав о воле старших сил,

Наследник вспыхнул и смутился.

Он понял: рок уже решил

То, с чем он в сердце не мирился.

Он не хотел такой союз,

Где всё рассчитано заранее,

Где вместо чувства — власть и уз,

А вместо счастья — послушанье.

Марию он тогда не знал. Что имя?

Звук. Что слух? Лишь вести.

Любовь не вспыхнет от похвал

И не родится в голой чести.

Он говорил: «Не для того

Я рос под тенью бед и горя,

Чтоб стать залогом для чужой

Нужды, решённой без разбора.

Пускай найдут иной исход,

Пускай и трудный, да прямее.

Я не из тех, кто в сердце лжёт,

Когда молчать уже стыднее».

Отец молчал. В его глазах

Была не строгость — утомленье.

Так в поздних, блекнущих лучах

Дрожит последнее терпенье.

Потом сказал он: «Верь, не я

Тебя толкаю к этой доле.

Но гибнет бедная земля,

И медлить нам нельзя уж боле.

Там, в Бургундии, есть оплот,

Есть имя, вес, и власть, и сила.

И этот брак, быть может, тот,

Что нас от гибели укрыло б.

Я шлю тебя не за почёт,

Не за блистательное счастье;

Но если край наш пропадёт,

К чему тогда наше участие?»

И принц стоял, потупя взор.

Он понял с горечью невольной:

Когда над домом дышит шторм,

Гордиться поздно и не вольно.

«Сын, — говорил отец, — мы живём в минуту,

Когда не может гордость быть права.

Ты молод. Ты достоин лучшей доли,

Чем этот дом, где ветер сквозь звенит.

Но я прошу не ради личной воли —

Ради земли, что нас ещё хранит».

И сын, глотая гордую досаду,

В ответ молчал. Потом, сдержав печаль,

Сказал: «Не мне судить твою награду

За слабость, что зовут тебе как даль.

Но отчего спасение державы

Всегда у нас обличье брака ждёт?

Неужто нет ни чести, ни отваги,

Лишь этот выгодный, холодный ход?»

Отец вздохнул. «Один я ничего не стою,

Когда сосед сильнее во сто крат.

Не меч решает часто всё святое —

А право, род, союз и старый взгляд.

Бургундия богата, горделива,

И там наследница — одна, и без щита.

Союз с ней даст нам время и возможность

Не пасть сейчас, не кануть в никуда».

При этих словах юный принц невольно

Открыл в душе непримиримый спор:

В нём честь и долг столкнулись своевольно,

Как два огня, взметнувшие костёр.

«Я не люблю, — он тихо произнёс,

— Когда судьбу диктуют мне советом.

Я не хочу, чтоб был мой первый мост

Построен на несбыточном обете.

Отец смотрел устало и сурово,

Как смотрят те, кому не выбрать путь.

«Сын, — молвил он, — в твоих речах есть слово,

Но нет страны, которая их ждёт.

Нам не до грёз. У нас не хватит силы

Отдать за идеал последний хлеб.

Пойми: тебя не продаю я миру,

Не отдаю в торгующую тьму.

Я лишь ищу для дома и для тыла

Ту дверь, что не откроют никому.

И если Мария станет нашей волей,

То, может быть, и мы ещё вздохнём.

Не всё решает нежность в трудном поле;

Порой спасенье выглядит как дом».

Так спорились два сердца в тесной зале —

Одно в уме, другое в седине.

И оба знали: выбора не стало

Ни в нём, ни в этой бедной стороне.

А за окном вечерний дождь по крышам

Стекал, как след не прожитых побед;

И принц подумал: «Если я не слышу

Своей мечты, услышу ли ответ?»

Его душила гордость, как верёвка,

Но долг стоял, не отступив ни на шаг.

И вот судьба, холодная, как ловкость,

Уже готовила ему свой мерный знак.

В те дни, когда рассвет был бледен,

Как сталь, не вылитая до конца,

Судьба к державе шла не по наследству —

А с шумом вражьего кольца.

Со всех сторон теснились тени близко,

Как волки к загнанной в снегу лани;

И каждый соседский герб был низок

До той поры, пока он не в тени войны.

Один сосед твердил о старом праве,

Другой — о выгоде, а третий — о долгах;

И все, как будто бы в одной державе,

Решили: слабый — значит, в их руках.

Границы гнулись. Переходы, замки,

Села и пашни — всё брали без труда.

Там, где вчера звенели только склянки,

Сегодня слышен был приказ: «Сюда!»

И бедный край, не знавший изобилья,

Смотрел на юг и запад с немотой:

Там собирались новые усилия,

А здесь хранили камень да покой.

Не было сил для долгого отпора,

Не было денег на большой ответ;

Казна была, как сумрачная нора,

Где даже эхо не хранит монет.

И если б воина послать на стены,

То чем кормить его в тревожный день?

И если бы собрать людей немедля —

На чём держалась бы их ратная тень?

Так, между страхом и бессильем тихим,

Жила страна, как дом без крепких дверей,

Где каждый шаг чужой казался лихом,

А каждый шорох — вестью от зверей.

Отец Максимилиана это видел

Не как в красивой летописи бед,

А в каждой трещине, в ночной обиде,

В пустых амбарах и в числе побед.

Он знал: война не ждёт благих решений,

Не понимает добрых слов в ответ.

И если промедлит хоть на мгновенье —

Страну не спасут ни печать, ни совет.

Тогда в совете, в зале тёмно-сводной,

Где свитки старые лежали на столе,

Он долго слушал голос осторожный

Тех, кто шептал о браке в стороне,

О том, что Бургундия — не просто имя,

А сила, золото, союз, защита, власть;

Что с Марией, герцогиней юной,

Ещё возможно не позволить пасть.

И он решился — не от жажды славы,

Не от мечты о династийных днях,

А потому, что видел: нет управы

На бедность, если враг уже в дверях.

Он вызвал сына. В комнате холодной

Сидели оба, как в тумане дня.

И голос отца, усталый и негромкий,

Стал тяжелей, чем лязг железа и огня.

«Сын мой, — сказал он, — край наш окружён,

И нет у нас ни времени, ни силы.

Пусть гордость будет позже, в лучший сон,

— Сейчас нам надо не краснеть, а жить бы.

Я долго верил: можно удержать

Землю одну лишь честью и законом.

Но мир жесток, и времени не ждать,

Когда тебя толкают к краю склонов.

Соседи рвут нас, как сукно на нити,

И каждый хочет взять себе кусок.

Нам нужно не мечом теперь — а выйти

К тому, кто может стать нам в помощь в срок».

И принц поднял глаза, ещё суровей,

Чем были окна в сумеречный час.

Он понял: то, что названо судьбою,

Сейчас войдёт в его судьбу как в нас.

«Ты вновь о браке?» — тихо, с тяжким гневом,

Он молвил, сдерживая боль в груди.

«Союз с чужой наследницей — не гнев ли

На сердце, что просили сохранить?

Я не хочу быть выкупом державы,

Я не хочу любить по приговору.

Мне чужд расчет, где чувства — только право,

А человек лишь знак в чужом разговоре».

Отец молчал. И в этом молчанье были

И стыд, и правда, и последняя черта.

Потом он встал — не царственно, а с силой

Усталого, но честного креста.

«Я понимаю гнев твой. Он достоин.

И я б желал, чтоб мир был мягче к нам.

Но если дом наш завтра будет отвоеван,

То разве выбирать ты вправе сам?

Бургундия — не прихоть и не роскошь.

Там герцогиня, Мария, юна,

И если наш союз не станет броским,

Он, может быть, спасёт нас от конца.

Я не прошу любви. Любовь не в силе

По мановенью встать на перепутье.

Но я прошу: не дай погибнуть миру,

Где вырос ты, и где хранятся люди».

Принц замолчал. Он видел: перед ним

Не хитрый политик, не холодный враг,

А человек, чья слабость стала нимбом,

И чьим позором был державный мрак.

«Значит, так надо?» — выдохнул он глухо.

«Так надо», — был ответ. И тишина

Легла меж ними, тяжкая, как мука,

Как перед бурей тёмная волна.

Тогда отец сказал: «Не торг, не сделка

Я предлагаю — выход из беды.

Но если хочешь знать, что будет в сделке,

— Там не любовь. Там время и труды.

Поедешь к ней. Увидишь. Станешь ближе.

Возможно, то, что спором не возьмёшь,

Тебя само, без просьбы и без книжек,

Когда-нибудь однажды и поймёт».

«А если нет?» — «Тогда хотя бы честно

Ты выполнишь свой долг перед страной».

И это слово, простое и железное,

Упало в сердце тяжестью земной.

Он понял: воля — хрупкая оправа,

А государство требует цепей.

И если он не станет частью брака —

Страна его распадётся в тот же день.

Так, скрепя сердце, принял он решенье,

Что было горько, как незрелый плод:

Не по любви, не по благоволенью,

А ради тех, кто завтра не умрёт.

Наутро были сборы, разговоры,

Печать, оружье, письма, список дат.

И тихо вился над дворцовым двором

Не плач — а тот особый, серый взгляд,

Которым провожают в путь не сына —

А часть надежды, отданной врагу

Не из вражды, а из глухой рутины,

Когда иначе просто не могу.

И принц, надев дорожный плащ суровый,

Понял внезапно, будто в первый раз:

Что жизнь — не только гордое «готово»,

Но и смирение в неурочный час.

Он ехал в мир, где счастье не сулило

Ни ласки, ни покоя, ни тепла;

Где всё, что до сих пор ему светило,

Теперь дорога ветреной была.

Покинув дом, он словно стал бездомным

Не в яви лишь — в душе, в самой крови;

И каждый стан, и каждый вечер тёмный

Ему казался вестником судьбы.

Дорога шла сквозь сырость, сквозь ненастье,

Сквозь лес, где стонет поздняя листва;

И в каждом небе мерещилось несчастье,

И в каждом шорохе жила молва.

Порою думал он: «К чему мне это?

Зачем меня ведут чужие дни

Туда, где я не знаю даже света,

Где мне готовят не союз — остроги?»

Но мысль о доме, о стране стесненной,

О людях, что остались за спиной,

Не давала ему права быть отменным

Для собственной печали неземной.

И всё же плоть — упрямая подруга —

Не вынесла тревог и перемен:

Под ветром, в сырости, в глухом испуге

Его настиг жестокий, жгучий плен.

Сначала — жар. Потом — озноб и бредни.

Потом уже не день, не ночь, не час:

Лишь тьма, где расплывались стены бледные,

И кто-то тихо называл «спасать».

Его везли. Но он уже не ведал

Ни колеи, ни дождевой зимы;

И жизнь его, как тонкая беседа,

Коснулась края собственной тьмы.

Он месяц пролежал почти при смерти,

Как будто мир хотел его вернуть

Не к браку, не к надежде, не к отметке,

А к пониманию: есть страшный путь.

В том хвором сне, где разум гас и метался,

Ему мерещилась страна отца;

И он в бреду то клялся, то сдавался,

То звал свободу — и не видел лица.

И часто так: когда душа в дороге

Упрямо ищет своего огня,

Судьба в ответ ей подставляет ноги,

Чтоб испытать не тело — глубину дня.

Лекари шепчут. Слуги ждут у двери.

Огонь в камине дышит, как живой.

И кажется: вот-вот вернётся время,

И вместе с ним — покой или покой иной.

Но нет. Он был на грани убыванья,

Как свечка, что дрожит перед концом;

И каждый новый вздох был оправданьем

Для тех, кто ждал его в краю чужом.

А где-то там, в Бургундии суровой,

Иной уже вершился тяжкий час —

Тот, что для Марии стал не словом,

А первым из неисцелимых «нас».

В тот год, когда над Мёзою туманной

Висел тяжёлый, неприветный свет,

Герцог Карл — гордец неукротимый,

Шёл в бой, где возврата людям нет.

Он верил в меч. Он верил в силу стали.

Он сам себе казался выше бед.

Ему не раз пророчества шептали

О том, что даже мощь не даст побед.

Но Карл, как часто властные натуры,

Смеялся над предчувствием врагов;

И век, не терпящий такой хмуры,

Уже готовил свой жестокий зов.

Последний поход был холоден и мрачен,

Как старый счёт, что требует уплаты.

И каждый шаг его был будто начат

Для гибели, не для победы ратной.

Он шёл вперёд — упрямо, непреклонно,

Среди снегов, болот и тишины;

И в этом было нечто от законной

Слепой, но величайшей вины.

Когда же час настал последней сечи,

Когда ряды рассыпались в пыли,

Герцог упал — и в ту же вечность

Его знамена тихо полегли.

Не сразу весть дошла до всех палат,

Не сразу смерть облеклась в достоверность;

Сначала был неверный, тёмный взгляд,

Потом — крушенье, скорбь и неизмерность.

И вот уже по залам и по башням

Пошёл тот шёпот, от которого

Гуляет страх не медленно, а страшно,

Как дым сквозь щели дома жилого.

Карл пал. И вместе с ним — не только сила,

Но целый мир державы, старый строй,

Где Марии наследство и светило

Теперь осталось с жгучею бедой.

Она ещё была почти девчонкой,

Но на неё легли земля и власть.

И в этом было нечто от тропинки,

По коей трудно в юность не упасть.

Вельможи сразу сменили выраженья:

Кто плакал — слишком громко, напоказ;

Кто клялся в верности — уже с сомненьем

Смотрел, как делится надвое час.

Французский двор не медлил ни мгновенья.

Там, где ослабла рука властелина,

Слова о праве, и о возмещеньи

Звучали, как стальная паутина.

«Вассал должен склониться перед силой», —

Шептали одни; другие — «Поторгуем».

И вот над Бургундией, светлой, милой,

Пошла политика с лицом чужим и злобным.

Требования росли, как в мрачной сказке,

И каждый день приносил новый страх:

То спор о землях, то условья, то подсказки,

Как Марии держаться в их руках.

А при дворе — не лучше: там улыбки

Становились острее, чем клинок;

Там старшие советники, как рыбки

В мутной воде, ловили каждый срок.

Одни твердили: «Надо уступить,

Покуда Франция не взяла всего».

Другие — «Надо гордостью закрыть

Последний след наследства своего».

И Мария, одна среди величья,

Среди чинов, печатей и знамён,

Поняла: на троне нет приличья,

Есть только страх, расчёт и тяжкий сон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.