Тайна манускрипта

Глава 4. Ночь и кровь

К вечеру замок притих. После дневной тревоги тишина опускалась на него медленно, как тяжёлый саван. Ещё слышались где-то шаги, редкий скрип двери, короткий оклик, звяканье железа во дворе — но всё это постепенно стихало, уходило в сумрак, словно сам дом не хотел больше двигаться и говорить. Люди расходились по своим покоям. Запирали двери. Задвигали засовы. Гасили огонь. Каждый надеялся укрыться хотя бы на несколько часов за деревянной створкой, под узкой полосой света, под тонким, ненадёжным покровом ночи. Анри вышел, когда небо уже почернело. Он шёл один. Кладбище лежало недалеко от замка, на сырой земле, где трава была влажной, а воздух — неподвижным и холодным. Свежая могила Робера темнела низким холмом под крестом. Земля ещё не осела, и от неё исходил тяжёлый запах сырости, будто сама ночь не спешила принять случившееся. Анри остановился перед могилой. Долгое мгновение он молчал. В темноте почти не было видно его лица, только силуэт, застывший неподвижно, словно он пришёл не говорить, а выстоять эту тишину до конца. Потом он тихо произнёс:

— Робер…

Имя прозвучало почти как молитва.

— Вы дали мне больше, чем кров. Вы дали мне защиту. Поддержку, какую обычно не получаешь от чужого человека. Такая поддержка бывает только от близкого, родного человека. Почти родного.

Он замолчал, глядя на свежую землю.

— Я очень сожалею, что потерял вас.

После этих слов тишина стала ещё глубже. Ни ветра, ни шороха, ни ответа. Только ночной мрак, густой и неподвижный, и новая могила, словно рана в земле. Анри ещё немного постоял, потом медленно повернулся к замку. И именно тогда изнутри донёсся шум. Сначала глухой удар. Потом второй. Затем — короткий, резко оборвавшийся крик. И сразу вслед за ним что-то тяжёлое с шумом ударилось о дерево. Анри остановился. В следующую секунду из замка уже метнулся свет факела. И тут во дворе раздался отчаянный крик слуги:

— Господин Анри! Помогите!

Анри мгновенно сорвался с места. Он бросился назад, к воротам, и почти сразу увидел, что в замке творится нечто страшное. Из темноты вынырнули четверо. Тёмные плащи. Маски. Быстрые, слаженные движения. Не воры, не случайные люди — слишком уверенные, слишком собранные. Один уже был у стены, второй рванулся к боковому проходу, третий обнажал оружие. Слуга, тот самый, что только что звал Анри, бросился вперёд первым. Он не был вооружён, но не отступил. С криком он врезался в одного из чужаков, сбил его с ног и выиграл Анри несколько драгоценных мгновений. Во дворе вспыхнула драка. Короткие удары. Хрип. Сталь. Стук сапог по камню. Крики, рваные и глухие, будто их разрывала сама темнота. Факел у стены дрожал и бросал на лица неверный свет, в котором всё казалось искажённым и почти нечеловеческим. Анри ударил одного нападавшего в плечо, затем в лицо, отбрасывая его назад. Слуга схватил другого за руку, получил удар, но не отпустил. Вся сцена разлетелась на отдельные мгновения: вспышка огня, резкий звук падения, чёрная тень, скользнувшая вдоль стены. Трое отступили. Не сразу — сначала дрогнули, потом распались, и каждый ушёл в свою сторону, растворяясь в ночи. Слуга рванулся следом за ними, крича что-то неразборчивое, а Анри уже услышал другое: наверху, со стороны окон, раздался новый шум. Крик. И в тот же миг кто-то выпрыгнул из окна верхнего этажа. Анри поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как фигура падает вниз, цепляется за выступ и тут же оказывается у лошади. Человек уже был в седле. Анри бросился к нему. Теперь всё происходило в рваных вспышках света: факел у стены, чёрная громада замка, всадник, рванувший повод, блеск металла. Лошадь дёрнулась, человек пытался развернуться, но Анри успел вцепиться в него прежде, чем тот окончательно ушёл. Они рухнули в борьбе почти у самой стены. Анри чувствовал под рукой мокрую ткань, твёрдую кость плеча, сопротивление живого тела, не желающего отпускать добычу. Противник был силён и действовал отчаянно. Он вывернулся, и в его руке блеснул кинжал. Анри заметил ножны. И в тот же миг рванул их рукой. Ножны с треском сорвались. Противник выругался, схватил кинжал уже без них, но Анри успел перехватить его запястье. На короткое мгновение их руки сцепились в бешеном напряжении. Анри дёрнул сильнее — и перчатка слетела. Под ней открылся страшный шрам от ожога. Грубый, старый, уродливый след на коже. Анри на миг застыл. Этого мгновения оказалось достаточно. Человек пришпорил лошадь. Та рванулась вперёд, и Анри едва успел отшатнуться, чтобы не попасть под копыта. Всадник вылетел в темноту, и через несколько мгновений от него остался только стук удаляющихся копыт. Анри стоял, тяжело дыша, сжимая в руке перчатку и сорванные ножны. Плечо горело болью. Он провёл ладонью по боку и почувствовал кровь. Ранен. Но останавливаться было нельзя. Он бросился наверх, к покоям Клары. Коридоры встретили его тревожной тишиной. Где-то хлопнула дверь, кто-то шепнул что-то невнятное, потом всё снова стихло, будто сам замок затаил дыхание. Анри поднялся по лестнице и толкнул дверь. Клара лежала неподвижно. Он понял всё сразу, ещё до того, как подошёл ближе. Комната была разорена: перевёрнутый стул, сбитая свеча, следы борьбы, тёмное пятно на полу, тяжёлый воздух, пропитанный страхом и смертью. Но страшнее всего была сама неподвижность Клары — тишина, в которой уже ничего нельзя было исправить. Анри замер. Потом медленно перевёл взгляд на стену. Вскрытый тайник был пуст. Он не сразу смог выпрямиться. Несколько мгновений просто стоял, будто тело отказывалось принимать то, что уже стало правдой. Потом сжал в руке перчатку и ножны так крепко, что побелели пальцы. И только тогда стало ясно: это было не просто нападение. Это был точный удар по дому. И он уже успел нанести свой первый, самый страшный результат.

Глава 5. Обвинение

Утро пришло не с рассветом, а с серым, безрадостным светом, который словно не освещал замок, а только показывал его раны. Ночь ещё не успела окончательно рассеяться, как в коридорах уже стоял гул приглушённых голосов, шорох спешных шагов, сухое звяканье оружия. Люди ходили так, будто боялись потревожить сам воздух. Вчерашняя тишина сменилась тяжёлой, больной суетой, и в этой суете не было ни жизни, ни надежды — только страх и необходимость что-то делать, пока ужас не успел окончательно принять форму. Анри не спал. Он провёл ночь в полусне, если это вообще можно было назвать сном. Перед глазами снова и снова вставала Клара — неподвижная, бледная, уже ускользнувшая куда-то дальше боли и слова. И каждый раз вместе с этим возвращалось другое: пустой тайник, сорванные ножны, перчатка, ожог на руке беглеца. Улики, которые не объясняли ничего до конца и вместе с тем говорили слишком много. Когда он услышал первый шум у ворот, в замке уже начали шептаться о приезде. Адемар вернулся. Но не один. С ним был епископ Венедикт. Их встречали у входа в молчании, в котором не было почтения — лишь напряжение.Стража стояла по сторонам, слуги держались поодаль, будто боялись оказаться слишком близко к тем, кто несёт с собой приговор. Адемар вошёл в замок с лицом человека, который за одну ночь постарел на несколько лет. Он был бледен, почти сер, и в его взгляде стояло такое потрясение, что казалось: он ещё не до конца верит в случившееся. Венедикт, напротив, двигался так спокойно, будто возвращался не на место гибели, а на привычный для себя суд. На нём были тёмные одежды, строгие и безупречные, и всё его лицо выражало скорбь, столь выверенную и благочестивую, что от неё становилось только холоднее.

— Господи… — произнёс он, остановившись на пороге и медленно опуская взгляд.

— Какая страшная ночь.

Он говорил так, будто горе уже прожил и теперь лишь приносил его с собой в жесте, в паузе, в тихом наклоне головы. Адемар молчал. Он видел следы крови на камне, сбитую мебель, запертые двери, лица слуг, которые избегали его взгляда. Всё это было слишком реальным, слишком чудовищным, чтобы вместиться в одно утро. Вчерашняя тревога, ещё недавно казавшаяся смутной и почти объяснимой, теперь обернулась настоящим разломом. Венедикт между тем шагнул вперёд и заговорил уже громче, чтобы его слышали все.

— Это не может остаться без расследования. Не может. Подобное злодеяние требует немедленного разбирательства. Он обернулся к присутствующим, и в его голосе зазвучала та твёрдая, ледяная уверенность, которая слишком часто выдает власть за правоту.

— Нужно немедленно привлечь судебных исполнителей.

Слуги переглянулись. Адемар поднял голову.

— Судебных исполнителей? — спросил он глухо. Епископ кивнул с печальным видом.

— Разумеется. Когда пролита кровь и похищено то, что, возможно, имело значение для дома, промедление опасно. Мы не имеем права колебаться. Он сделал паузу, будто скорбь душила его слова.

— И прежде всего мы должны установить, кому была выгодна эта ночь.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Анри стоял у стены и не двигался. Он понял по тону Венедикта, что сейчас начнётся не разговор, а приготовление к ловушке. Всё было слишком гладко, слишком быстро, слишком выверенно. Епископ не выглядел человеком, потрясённым гибелью близких. Он выглядел человеком, который пришёл уже с готовым решением.

— Подозреваемый уже есть, — спокойно сказал Венедикт. Адемар резко повернулся к нему.

— Что вы имеете в виду?

Епископ опустил глаза, будто не хотел произносить дурное имя вслух, но затем всё же поднял взгляд на Анри.

— Этот человек был в доме. Этот человек оказался рядом со всеми событиями. Этот человек держал в руках следы ночи. Разве этого мало, чтобы начать проверку?

Анри не шелохнулся. Он только почувствовал, как внутри всё сжалось в один холодный, неподвижный узел. Венедикт продолжал, всё так же спокойно, почти мягко:

— Анри был слишком близко. Слишком многое случилось рядом с ним. Слишком много совпадений. А совпадения, как известно, иногда лишь прикрывают умысел.

Адемар побледнел ещё сильнее.

— Вы обвиняете его?

— Я не обвиняю, — ответил Венедикт с почти скорбной укоризной. — Я требую расследования. Только расследования. Но закон должен быть строг.

Это было сказано так, будто закон уже стоял у двери и ждал, когда ему укажут на жертву. Один из судебных исполнителей, появившихся вслед за епископом, шагнул вперёд. За ним — второй. Лица у них были каменные, движения — привычные, механически уверенные. Они не нуждались в объяснениях. Им дали цель, и теперь они лишь исполняли её.

— По приказу церкви и светской власти, — сухо произнёс старший из них, — вы подлежите задержанию до выяснения обстоятельств. Анри смотрел на него, не отводя взгляда.

— На каком основании?

Исполнитель не ответил сразу. Только чуть сдвинул руку к поясу, где уже висел знак власти.

— На основании подозрения.

Одного этого слова оказалось достаточно. Ни доказательств, ни разбирательства, ни попытки услышать подробности — только подозрение, брошенное в лицо, как камень. Адемар шагнул вперёд.

— Подождите.

Но он произнёс это слишком поздно и слишком тихо. В его взгляде было потрясение человека, который только теперь начинает понимать, в какую сторону движется дело. И всё же на нём уже лежала тяжесть другой обязанности — той, от которой нельзя было уклониться. Венедикт же, как ни в чём не бывало, вздохнул с тем благочестивым выражением, которое лучше всяких слов говорило о его притворстве.

— Я разделяю ваше горе, я и сам потерпевшая сторона. Моя сестра мертва, — произнёс он.

— И потому прошу действовать быстро. Чем скорее истина будет установлена, тем лучше для всех.

Он даже склонил голову — почти с состраданием. Анри почти физически почувствовал, как этот жест лжёт. Судебные исполнители подошли ближе.

— Снимите оружие, — сказал старший. Анри не спорил. Не потому, что смирился, а потому, что понимал: сейчас сопротивление будет лишь ещё одним удобным обвинением. Он медленно расстегнул ремень и положил всё на стол. Перчатка и ножны всё ещё были при нём. Их он не отдал, а быстро сунул в карман. На миг взгляд Венедикта скользнул по ним, но тут же ушёл в сторону. Слишком быстро. Слишком осторожно. Будто он узнал то, что хотел бы не видеть. Анри это заметил. И этого было достаточно, чтобы холод внутри стал ещё острее. Его увели. Не грубо — что было даже страшнее, потому что всё происходило под видом законности. Один исполнитель шагал впереди, двое — по бокам. Анри шёл прямо, не позволяя себе ни опустить головы, ни дать врагу увидеть в себе слабость. Коридоры казались длиннее обычного. Камень под ногами был холоден и пуст. Где-то наверху глухо хлопнула дверь, и этот звук отозвался в стенах, как удар в колокол. Слуги замирали, когда процессия проходила мимо. Кто-то крестился. Кто-то отворачивался. Кто-то смотрел с ужасом, а кто-то — с тем осторожным молчанием, которое возникает, когда люди боятся не только наказания, но и самой правды. Адемар остался в зале. Он стоял неподвижно, словно его удерживала не только скорбь, но и внезапно навалившаяся обязанность. Похороны Клары уже требовали его внимания, и именно это оказалось сильнее любого возмущения. Дом был разорён, мёртвые ждали обряда, живые — порядка, и Адемар, даже потрясённый до глубины души, не мог вырваться из этого круга. Он посмотрел вслед Анри, но не двинулся. Не потому, что хотел бросить его. Потому что не знал, за что хвататься первым. Венедикт же уже говорил с исполнителями вполголоса, спокойно и деловито, как человек, который только что не потерял близкого, а распорядился делом. Именно в этот миг из бокового прохода вылетел слуга. Тот самый, что ещё недавно был рядом с лошадью — красивой, горячей, нетерпеливой, как пламя. Теперь он мчался по двору, не жалея ни себя, ни её, и лошадь неслась под ним так, словно чувствовала его тревогу. Он увидел, как Анри увозят. И рванул следом. Копыта застучали по камню и грязи, по дороге, уходящей прочь от замка. Слуга наклонился низко, вцепившись в поводья, и его фигура быстро растворялась в сером утре. Он спешил догнать стражу, что увозила Анри, будто в этой погоне ещё оставалась надежда что-то изменить — хотя бы задержать, хотя бы запомнить дорогу, хотя бы не дать беде уйти совсем без следа. А замок тем временем снова становился безмолвным. Только теперь это было уже не ночное молчание. Это было молчание после удара.

Глава 6. Суд и слёзы

Утро было холодным и ясным, но свет его не приносил облегчения. Он лежал на камнях двора, на крышах, на потемневших стенах замка — чистый, бледный, почти бесстрастный. И от этого всё вокруг казалось ещё суровее: следы вчерашней крови не становились менее страшными под этим светом, а, напротив, выступали резче, как незаживающая рана, которую невозможно ни скрыть, ни забыть. Во дворе собирались люди. Не молча — молчания не было. Но и шум их голосов был каким-то приглушённым, ослабленным, будто каждый боялся говорить слишком громко, чтобы не потревожить беду, уже и так поселившуюся в этих стенах. Стража стояла цепью. Слуги держались поодаль. Несколько горожан и свидетелей, которых успели призвать, перешёптывались у ворот, украдкой поглядывая туда, где должен был начаться суд. Открытый. Публичный. Такой, каким он и должен был быть в эти времена: на виду у всех, при свидетелях, перед лицом власти и Божьего страха. Анри вывели под руки. Он шёл медленно, потому что раненое плечо и бок отзывались на каждое движение тупой, жгучей болью. Ночь не прошла для него бесследно: кровь уже подсохла на ткани, лицо осунулось, под глазами легла тень бессонницы. И всё же даже в этом измученном, побледневшем виде он не казался сломленным. В нём сохранялась та редкая, почти горькая собранность, которая не зависит от одежды, ран или чужого приговора. Высокий, стройный, с ясным, хотя и усталым лицом, с прямой осанкой человека, привыкшего не унижаться и не унижать, он выглядел здесь не обвиняемым — скорее человеком, которого грубо вырвали из его места в мире и поставили перед судом, не дав перевести дыхание. Когда он остановился в центре двора, многие невольно замолчали. Среди собравшихся уже виднелись Адемар и епископ Венедикт. Адемар был бледен до прозрачности. Смерть Робера, Клары, разрушенный дом, всё случившееся внезапно — всё это словно сожгло в нём последние силы. Он держался из последних остатков воли, но по его взгляду было ясно: сейчас он больше тень самого себя, чем хозяин этого места. Похороны тянули его к себе с той тяжестью, от которой не уклоняются даже живые. Рядом с ним стоял Венедикт. Спокойный. Собранный. В тёмных одеждах, строгих и безупречных. На лице его было выражение благочестивой скорби — настолько точное, настолько выверенное, что от него веяло не сочувствием, а холодом. Он словно заранее знал, как должен выглядеть скорбящий пастырь, и исполнял эту роль с безукоризненной аккуратностью. Анри посмотрел на него — и снова, как и в ту ночь, почувствовал тот же ледяной укол: этот человек не страдал. Он распоряжался страданием. Судебный исполнитель произнёс несколько сухих слов о смерти Клары, о ночном вторжении, о пропавшем содержимом тайника и о подозрении, которое падало на Анри. Люди слушали, не двигаясь. Кто-то смотрел в землю. Кто-то — на обвиняемого. Кто-то — на епископа, как будто именно он должен был сейчас сказать, что правда, а что ложь. И тогда вперёд вышла Люсиль. Она появилась внезапно, словно светлая боль среди этого тёмного, тяжёлого утра. Юная, тонкая, в траурной одежде, которая только подчёркивала её хрупкость, она была так красива, что на миг взгляд действительно останавливался на ней. Лицо её, ещё совсем молодое, было бледным от горя, но эта бледность не лишала его очарования — напротив, делала черты ещё тоньше, ещё трепетнее. Глаза, полные слёз, блестели на свету; губы дрожали, и в этом дрожании было что-то почти невыносимо трогательное. Она была из тех девушек, в чьей красоте уже угадывается не только юность, но и будущая глубина: ещё мгновение — и эта хрупкость может превратиться в силу, а мягкость — в непреклонность. Но сейчас она была просто потрясённой дочерью и племянницей, которая пришла туда, где только что случилось непоправимое. Её взгляд упал на Анри. И всё в ней сразу переменилось.

— Это вы?! — воскликнула она, и голос её сорвался.

— Это вы были там?

Слова вылетели из неё вместе со слезами, как будто она больше не могла удержать ни гнев, ни ужас, ни отчаяние. Анри не ответил сразу. Он смотрел на неё и в первую секунду даже не столько слышал обвинение, сколько видел саму Люсиль: как тонко дрожат её пальцы, как она сжимает край траурного платья, как боль разрывает ей грудь и делает любое слово почти физически невыносимым.

— Я… — начал он, но замолчал. Что он мог сказать сейчас? Что был внизу, когда ворвались чужаки? Что видел шрам? Что Клара уже лежала мёртвой? Что тайник пуст? Что его самого пытались убить? Всё это было правдой — и всё же правды в эту минуту оказалось недостаточно, чтобы спасти его от взгляда девушки, в чьих глазах он уже успел стать виновным. Люсиль сделала ещё шаг, будто ей нужно было убедиться, что перед ней действительно тот самый человек, о котором шептал весь двор.

— Вы были рядом! — сказала она с болью, почти с упрёком.

— Вы были там, когда всё случилось! Вы вошли в нашу жизнь как гость, а теперь… теперь мы должны верить, что вы не имеете к этому отношения?

Она всхлипнула и на мгновение закрыла лицо ладонью. В этом жесте было столько отчаяния, что даже стража у ворот опустила глаза. Анри стоял неподвижно. В утреннем свете он казался ещё более измождённым, чем прежде. На лице его читалась не только усталость, но и то особое, благородное смятение, которое редко видно на людях грубых и виновных. Он не пытался защищаться резко, не искал сочувствия, не ломал голос. И именно это — его сдержанность, его внутренняя прямота — неожиданно стало для Люсиль первым поводом усомниться. Она ещё смотрела на него со слезами и болью, но уже не так уверенно, как прежде. В нём не было ничего от разбойника. Ни в тяжёлой, но спокойной манере держаться. Ни в прямом взгляде. Ни в том, как он, несмотря на рану, не пытался вызывать жалость. Ни даже в его молчании — молчании не пустом, а благородном, почти мучительном. Так смотрят не те, кто привык к воровству и насилию, а те, кто внезапно оказался перед чужой жестокостью и не знает, как защитить свою правду. Люсиль заметила это. И это смутило её ещё сильнее, чем само нападение. Она медленно отступила на полшага, всё ещё глядя на Анри сквозь слёзы.

— Вы… — сказала она уже тише, с растерянностью, которой не было минуту назад.

— Вы не похожи на человека, который способен на такое.

В этих словах не было оправдания. Пока ещё нет. Но в них уже была трещина. Венедикт заметил её сразу. Он двинулся вперёд почти незаметно, мягко, как человек, который привык вмешиваться в чужие чувства прежде, чем они успеют стать опасными. Его лицо всё так же выражало скорбь, но теперь в этой скорби появилась жёсткость.

— Дитя моё, — произнёс он спокойно, — боль часто заставляет нас колебаться. Но колебание ещё не есть истина.

Люсиль не ответила. Она по-прежнему смотрела на Анри, и в её взгляде уже жила не только скорбь, но и смятение. Ей хотелось обвинять — потому что тётка была мертва, дом был осквернён, а сердце требовало найти виновного. Но перед ней стоял не тот образ, который легко было принять за злодея. Анри это чувствовал. Он видел, как меняется её лицо, как слёзы не исчезают, но взгляд становится иным — растерянным, ищущим, почти беспомощным перед несоответствием между ужасом ночи и человеком, которого делают его причиной.

— Я не убивал Клару, — тихо сказал он. Голос его был хрипловат от боли и бессонницы, но в нём не было ни страха, ни слабости. Только правда. Люсиль вздрогнула. Пожалуй, именно эта простая, спокойная прямота и поразила её больше всего. Если бы он кричал, оправдывался, клялся слишком горячо — она, быть может, отшатнулась бы. Но он говорил так, будто не нуждался в театре и не умел играть на чужом горе. И это было не похоже на вора. Не похоже на разбойника. Не похоже на человека, который мог бы с лёгкостью осквернить дом, лишить жизни и уйти в ночь с добычей. Она отвела взгляд. Не потому, что поверила ему окончательно — нет, до этого было ещё далеко. Но потому, что впервые за всё утро поняла: всё не так просто, как ей казалось. Суд продолжался. Епископ говорил о необходимости строгости. Судебные исполнители ждут приказа. Адемар молчал, и это молчание было самым страшным из всего: он был здесь, но не мог ни защитить, ни остановить, ни даже толком возразить. Похороны уже тянули его на другую сторону этого дня. А Анри стоял перед всеми — раненый, измученный, с кровью под тканью, с перчаткой и ножнами как немыми уликами в руках судьбы, — и чувствовал, что его жизнь в этот миг висит не только на словах врагов, но и на дрожащем сомнении юной девушки в трауре. Люсиль ещё раз посмотрела на него. И в её глазах, сквозь слёзы, уже рождалось нечто новое. Не оправдание. Пока ещё нет. Но сомнение — а сомнение иногда бывает началом спасения.

Глава 7. Тень в покоях епископа

Владения епископа стояли на холме, точно сама земля, смирившись, подставила ему и высоту, и простор, и небо. С дороги они выглядели почти мирно: светлые стены, ровные дорожки, ухоженные деревья, аккуратные строения с высокими окнами. Всё здесь было исполнено порядка и благолепия, и именно это благолепие настораживало сильнее всего. Оно не согревало, не звало к покою — оно подчиняло. В нём чувствовалась рука человека, привыкшего не жить среди этих стен, а владеть ими. Слуги двигались бесшумно. Стража стояла неподвижно. Даже ветер, казалось, здесь дул тише, чем в других местах. Дом епископа был красив тем холодным, строгим образом, который больше говорит о власти, чем о достатке. Камень, дерево, тёмные ткани, узкие проёмы окон, ровный свет, падающий на пол и стены, — всё было выверено до последней мелочи. И всё же за этой правильностью таилось что-то тяжёлое, почти зловещее, будто сам воздух в этих коридорах знал: здесь не произносят лишних слов. Люсиль шла по галерее медленно, почти не касаясь пола. Она ещё не оправилась после смерти Клары. Да и могла ли? Клара была ей не просто тётей. После смерти матери именно она стала самым близким человеком — той, кто принимал её слёзы, кто умел утешить, кто умел одним прикосновением сделать мир чуть менее страшным. И теперь её не было. Эта мысль всё ещё не укладывалась в душе. Люсиль шла, не собираясь ни за кем следить, не думая ни о тайнах, ни о заговорах. Её сердце было занято только одним — горем. Она даже не сразу поняла, что остановилась, услышав голоса за дверью. Сначала один. Потом другой. Имя Клары прозвучало так отчётливо, что у Люсиль перехватило дыхание. Она замерла. Не дыша. Не шевелясь. Только сердце, казалось, билось слишком громко.