Я не обещала остаться

Глава 1. Закрытая чаша

Мужчина в синей куртке положил передо мной шесть красных браслетов.

— Это люди, — сказал он. — Они сейчас стоят в коридоре. Кто выйдет и объяснит им, что происходит?

Пластиковые застежки еще не были защелкнуты. На каждом браслете белели две вершины и надпись «Своя высота». Один свалился на распечатку, где я обвела участок Северной чаши. Я сдвинула его на пустой край стола.

— Я могу объяснить, почему не рекомендую открывать сектор.

— Отлично. Тогда идемте.

— Егор, сядь, — сказал директор эксплуатации. — Мы еще не закончили.

Мужчина остался стоять. Куртка была расстегнута, у ворота темнел влажный свитер. Он, вероятно, только что пришел с улицы, а мне в комнате уже полчаса было жарко. Батарея под окном шипела, на подоконнике медленно раскрывался забытый кем-то пластиковый контейнер с горячими сырниками.

— Вадим, я с половины восьмого жду ответа. У меня люди в ботинках. Один мужчина сейчас начнет снимать свою жалобу на все, что увидит, включая твои сырники.

Рощин захлопнул контейнер.

— Сектор закрываем. Сегодня точно. По завтрашнему дню решение после новой оценки. Все, этого тебе достаточно?

— Мне — да. Им — нет. Они на неделю приехали. Мне нужно знать, что мы можем предложить вместо чаши.

Он произнес это без нажима и посмотрел на схему. Я ожидала другого: обвинения в перестраховке, рассказа о тридцати годах хождения по этим горам, предложения съездить вместе и показать, что я ошиблась. К таким разговорам я успела приготовиться еще в машине, пока водитель поднимал меня в поселок по темной дороге. Мысль, что придется отвечать за содержание чужого отпуска, почему-то не пришла.

— Нижняя учебная зона работает, — сказала Марина Белова. — И допущенные трассы восточнее. Схема у диспетчера обновляется сейчас.

— Моя группа на учебный склон не поедет.

— Тогда сегодня у твоей группы не будет верхней программы.

Он провел ладонью по щетине. На подбородке я заметила белый короткий рубец. Ладонь была большой, с покрасневшими костяшками, и почему-то именно это окончательно вывело меня из состояния рабочего ожидания. Передо мной стоял живой раздраженный мужчина, а не очередная возможная помеха, которую я перечисляла про себя в машине.

— Имя? — спросил он у меня.

— Ника Воронцова.

— Егор Озеров. Пойдемте, Ника. Только без слов «в рамках имеющихся данных». Я их сам уже сегодня говорил.

Я поднялась. Марина коснулась моего локтя.

— Встретимся внизу через двадцать минут. Не обещай им погоды.

— Я и не собиралась.

— Я знаю. Просто они будут просить.

У Егора дернулся угол рта. Я не поняла, усмешка это была или начало возражения, но выходить он пропустил меня первой.

В коридоре пахло мокрой шерстью, кофе из автомата и чем-то резким, похожим на мазь для растирания мышц. Шестеро гостей занимали почти весь проход. Женщина в белом комбинезоне сидела на лавке, вытянув ноги в тяжелых ботинках. Рядом с ней худощавый мужчина держал шлем сразу двумя руками, будто боялся, что его отберут. Еще двое смотрели каждый в свой телефон. Высокий седой человек в ярко-оранжевой куртке стоял у окна, а его спутница терла платком запотевшие очки.

Я остановилась возле автомата. Егор встал рядом, не заслоняя меня.

— Верх сегодня закрыт, — сказал он. — Мы туда не пойдем. Ника из службы безопасности объяснит обстановку. После этого разберемся с вашей программой.

— А вы из какой именно службы? — спросил седой.

Я представилась еще раз, объяснила, что занимаюсь оценкой лавинной опасности. Он кивнул, словно принял предварительный ответ на экзамене.

— Скажите, лавина была?

— Сегодня на этом участке — нет.

— Вчера?

— Речь не только о том, что уже произошло.

— То есть ничего не случилось, но нас все равно не пускают.

Женщина в белом комбинезоне подняла голову.

— Володя, дай ей договорить.

— Я даю. Просто хочу ясности.

Я посмотрела на его руку. Телефон он держал объективом ко мне, но экран был темным. Возможно, запись еще не началась. Возможно, он просто привык так стоять. У меня уже возникло неприятное желание выбрать каждое слово так, чтобы из него нельзя было вырезать ничего лишнего, и от этого объяснение сразу получалось тяжелым.

— У нас есть наблюдения, которые не позволяют считать этот сектор пригодным для открытия. Сейчас опасность может сохраняться и при хорошей видимости. Красивое утро здесь ничего не доказывает.

За стеклом действительно было красиво. Солнце только подбиралось к противоположному склону, вершины оставались розовыми, а над поселком висел сизый дым. Человек, приехавший из города, мог решить, что его не пускают к единственному дню настоящей зимы из чьей-то вредности.

Я знала это чувство. Сама в двадцать лет злилась на закрытую дорогу так, будто гора намеренно нарушила договор именно со мной.

— Если бы мы знали заранее, выбрали бы другие даты, — сказала женщина с очками.

— Понимаю.

— Нет, не понимаете. Я три месяца меняла дежурства. Три. Муж говорит: давай уже летом. Но летом другое. Он каждый раз говорит «летом», и мы вообще никуда не едем.

Последняя фраза была обращена скорее к седому, чем ко мне. Он убрал телефон в карман.

— И что вы нам предлагаете?

Я не успела ответить. Егор чуть подался вперед.

— Я предлагаю не выяснять у Ники, как вернуть вам отпуск. Это моя работа. Сегодня можем пройти открытую программу с заменой верхнего участка. Кому она не подходит, пойдем в школу, посмотрим, что можно перенести, что отменить. Но сначала вы все снимете ботинки. Мучиться в коридоре ради принципа не требуется.

— Мне подходит помучиться, — сказала женщина в белом. — Я в них сорок минут влезала.

Егор присел перед ней, не касаясь застежек.

— Маргарита, вы же хотели проверить, давит ли справа. Теперь мы точно знаем: давит везде. Пойдемте хотя бы сядем нормально.

Она фыркнула, но поднялась. Худощавый мужчина сразу забрал у нее шлем.

— Это не смешно, — сказал Володя.

— Я не смеюсь над тем, что у вас пропал день, — ответил Егор. — И не стану делать вид, что могу вернуть его разговором. Давайте разбираться с тем, что могу.

Он повел гостей к выходу. Я задержалась, чтобы застегнуть куртку. Внезапно стало стыдно за то, как уверенно еще пять минут назад я распределяла будущих собеседников по знакомым категориям. Впрочем, стыд не помешал мне сказать глупость.

— Если бы владельцы школ заранее объясняли людям, что продают не гарантию хороших условий, таких разговоров было бы меньше.

Егор обернулся. Гости уже спускались по лестнице, и он придерживал тяжелую дверь плечом.

— Если бы объяснение погоды принимали вместо отпуска, у нас с вами было бы гораздо меньше работы.

— Я серьезно.

— Я тоже. Вы наш договор читали?

— Нет.

— На вводном разговоре были?

— Нет, но сейчас люди явно удивлены.

— Они разочарованы. Это немного другое.

Мы смотрели друг на друга. Я слышала, как внизу Маргарита ругала ботинки, а ее спутник предлагал донести ее до машины и получал за это отповедь.

— Я все равно не понимаю, почему мы должны оправдываться за то, что вы успели продать, — сказала я.

Егор отпустил дверь. Доводчик медленно потянул ее к косяку.

— Никто не просил вас оправдываться. Я попросил объяснить ваше решение. Свое я объясняю с утра.

Он вышел, не хлопнув дверью, и это почему-то разозлило сильнее, чем хлопок.

Когда я добралась до машины службы, Марина уже сидела впереди. На заднем сиденье молодой сотрудник придерживал два термоса и папку. Он отодвинул вещи, освобождая мне место.

— Садитесь. Я Денис.

— Ника.

— Это я понял. Вас уже внизу обсуждают.

— Денис, — сказала Марина.

— В хорошем смысле. Ну, то есть пока просто обсуждают.

Я закрыла дверь чуть громче, чем собиралась.

Марина не стала спрашивать, что произошло. Достала из кармана небольшое яблоко, протерла рукавом и протянула мне.

— Вы завтракали?

— Да.

— Когда?

— В аэропорту.

— Вчера?

Я взяла яблоко.

В машине было тесно и пахло резиной. На поворотах Денис прижимал папку к коленям, словно в ней лежали живые птицы. За окнами проплывали домики, прокат, закрытая летняя веранда. У входа в аптеку женщина в домашнем пальто старательно отбивала лопатой лед. На перилах соседнего крыльца сушились три пары детских варежек. Утро продолжалось, хотя в кабинете Рощина мне успело показаться, что я остановила его целиком.

— Озеров трудный? — спросила я.

— Бывает, — ответила Марина. — Вы тоже, кажется, не подарок.

Денис притворился, что рассматривает окно.

— Я не про себя.

— А я про обоих. Он не станет вести группу за ограждение. Это вам надо знать. Все остальное выясните сами.

— Я не собираюсь ничего выяснять.

Марина наконец повернулась.

— Ника, вы здесь до марта. Ничего не выяснять не получится.

Она была невысокой, с короткими жесткими волосами, которые после шапки вставали на затылке. Вчера вечером по телефону ее голос показался мне усталым и неприветливым. Теперь я видела, что она просто не тратила силы на лишние интонации. Вполне удобное свойство, пока оно не обращалось против меня.

На рабочей базе мы переоделись, проверили нужное для выхода и дождались еще двоих сотрудников. Мне хотелось быстрее оказаться снаружи. У наблюдений были ограничения, погрешности и неприятная привычка опровергать ожидания, но они хотя бы не обижались на формулировки.

Мы работали на допущенной нижней территории. Марина показала, какие участки необходимо сопоставить с прежними наблюдениями, где проходит граница сегодняшнего плана, к кому обращаться, если потребуется что-то изменить. Я внимательно слушала и задавала вопросы. В новом месте собственный опыт легко начинал обманывать: знакомая форма склона подталкивала решить, что остальное тоже знакомо. Я несколько раз останавливала себя, прежде чем делать вывод.

Денис сначала отвечал раньше Марины, потом увлекся работой и забыл стараться понравиться. Он оказался толковым, быстрым и слишком молодым для своих старых потрепанных перчаток. На одном пальце торчала нитка, которую он время от времени откусывал.

— Запасные есть? — спросила я.

— На базе.

— Завтра наденьте.

Он посмотрел на перчатку так, словно увидел ее впервые.

— Да нормальные еще.

— Хорошо. Тогда мне не надо делать вид, что я не заметила, а вам — что не услышали.

Он рассмеялся.

Я тоже улыбнулась. Снег под ногами скрипел, из-за ворота постепенно уходила городская сырость. Хотелось снять шапку, но на открытом месте сразу ударил ветер, и я натянула ее ниже. Под ногами лежала зима, ради которой я много лет соглашалась на временные комнаты, ранние подъемы и перелеты с лишним багажом. Она не обязана была окупать чьи-то ожидания. Но люди вокруг нее все равно жили, и отмахнуться от них, как от ошибки в расчетах, было невозможно.

К полудню я успела забыть про красные браслеты. Потом мы вернулись к нижнему склону и увидели группу школы.

Володя в оранжевой куртке стоял в стороне. Маргарита уже сняла шлем и с удовольствием ела что-то из бумажного пакета. Ее спутник пытался поправить крепление камеры у себя на груди. Егор объяснял программу двум оставшимся гостям. Он стоял без перчаток, придерживая их вместе с шапкой, и солнце высветило седину у его правого виска.

Я поймала себя на том, что заметила именно висок, а не схему в его руке. Отвернулась к Марине.

— По нашему участку у меня без изменений. Я вечером свожу наблюдения.

— Хорошо. И отдохнете.

— Я не устала.

— Я вас пока не знаю, поэтому поверю один раз.

Мы пошли к служебному входу. За спиной раздался резкий окрик:

— Да вы сами говорили, что здесь есть варианты!

Я обернулась. Володя держал лыжи на плече, едва не задев ими Маргариту. Егор опустил руку с картой.

— Здесь есть варианты, которые сейчас открыты. То, что вы нашли на старом видео, сегодня к ним не относится.

— Я не нанимал няньку.

— Тогда вам особенно легко будет услышать слово «нет».

Мне захотелось остаться. Это было некрасиво и совершенно понятно: я ждала доказательства, что человек, так уверенно отчитавший меня утром, сам сейчас потеряет терпение. Но Марина уже придерживала дверь, и я вошла.

Внутри пахло горячей пылью. На батарее лежала чья-то мокрая балаклава, под столом гудел маленький обогреватель. Я поставила рюкзак и вдруг поняла, что голодна до легкой тошноты. Яблоко не считалось завтраком, сколько бы я ни убеждала себя в обратном.

Марина передала мне ключ от шкафчика.

— В столовой еще есть суп. Потом свободны до четырех. Сводить будете на базе, у нас здесь доступ ко всему, что понадобится. В отель работу сегодня не уносите.

— Я еще даже не заселилась.

— Тем более.

Отель «Ручей» стоял на соседней улице, за пекарней и маленьким магазином, в котором заодно продавали лампочки, корм для кошек и лыжные носки. Мой чемодан привезли туда утром из служебной гостиницы. Ночью, после задержки рейса, я спала на узкой кровати в комнате над базой и успела решить, что при необходимости выдержу так весь сезон. После супа выяснилось, что выдерживать не хочется.

У «Ручья» были деревянное крыльцо, низкая ограда и неубранная новогодняя гирлянда, одна лампочка которой мигала через три. В холле женщина с темными вьющимися волосами сидела прямо на полу и пыталась приклеить отломанное колесико к детскому чемодану.

— Если вы Ника, ваш номер готов, — сказала она, не поднимаясь. — Если вы пожарная проверка, я вот прямо сейчас уберу проход.

— Ника.

— Прекрасно. Тогда подержите, пожалуйста, вот тут. Только не за клей.

Я поставила рюкзак, присела рядом и прижала пластиковую деталь.

— Его же снова оторвут.

— Знаю. Мне надо, чтобы оно пережило дорогу до машины. Потом отец ребенка обещал лично купить нормальный чемодан. Я Аля.

— Очень приятно.

— Мне тоже. Хотя я обычно встречаю гостей выше.

Из коридора выглянул мальчик лет пяти. На нем были носки разного цвета и кофта с огромной ракетой.

— Получилось?

— Почти, — сказала Аля. — Но пока смотреть нельзя, клей стесняется.

Мальчик серьезно кивнул и спрятался. Я не удержалась от смеха.

— Еще вчера прокатывало «он спит», — сообщила Аля. — Сегодня этот вариант не прошел. Так, спасибо. Теперь можно отпускать.

Она осторожно поставила чемодан, поднялась с пола и вытерла руки салфеткой. На одном колене черных брюк осталось светлое пятно.

— У вас четырнадцатый, второй этаж. Окно во двор. Завтрак с семи, если надо раньше, предупредите вечером. И пожалуйста, не делайте вид, что вам все подходит, если не подходит. У нас в прошлом году мужчина три недели спал с открытым окном, потому что не решался спросить, как убавить батарею.

— Справлюсь.

— С батареей или с тем, чтобы спросить?

— Надеюсь, с обоими пунктами.

Она протянула мне ключ и, наконец, посмотрела внимательно.

— Вы та самая, которая сегодня закрыла верх?

Я почувствовала, как с лица уходит улыбка.

— Решение принимала не я одна.

— Я не с претензией. Просто поселок маленький, а формулировки у нас быстрые. Кто-то должен оказаться самым главным.

— Пусть будет директор эксплуатации.

— Скучно. Его все знают.

Аля подхватила мой чемодан за боковую ручку. Я сразу перехватила ее руку.

— Не надо, тяжелый.

— Вижу. Поэтому и несу за нормальную ручку, а не за ту, которую вы уже согнули.

Мы потянули чемодан одновременно, неловко стукнули им о стойку и остановились. Аля посмотрела на меня, я на нее. Она первой отпустила.

— Хорошо. У вас тут самостоятельный тариф. Лестница направо.

Номер оказался маленьким и приятным: светлые стены, широкая кровать, стол возле окна. В углу стояло кресло с протертым подлокотником. За стеклом мужчина на соседнем участке стряхивал снег с веревки для белья, а рыжая собака внимательно наблюдала за ним из-под навеса.

Я сняла куртку и осталась посреди комнаты. Когда никто не ждал ответа, собственной усталости сразу становилось слишком много. Болели плечи, свитер неприятно прилип к спине. Хотелось лечь прямо так, но сначала я открыла чемодан и достала чистую футболку.

На самом дне лежали серебряные серьги. Я положила их туда накануне вылета, потом долго не могла найти, а теперь вспомнила, как стояла у зеркала в петербургской квартире и примеряла их к винному свитеру. Подруга Ира в это время сидела на моей кровати и ела мандарин.

«Ты куда едешь, на работу или в ссылку? Возьми уже нормальную одежду».

Я взяла. И сережки, и свитер, и купальник, который выглядел в чемодане особенно неправдоподобно.

Телефон зазвонил, когда я как раз стаскивала футболку через голову. На экране было имя Аркадия. Я ответила не сразу, успела зацепиться ухом за ворот и выругалась.

— Начало оптимистичное, — сказал он.

— Это не вам.

— Очень жаль. Я приготовился возражать.

Я села на кровать.

— Вы где?

— Дома. Жду человека, который должен посмотреть кран. Он уже второй раз объясняет мне, что вот-вот выезжает. Думаю, в третий раз начну платить за сам процесс ожидания. Как добрались?

— Нормально. С задержкой, но ничего страшного.

— А работа?

Я посмотрела на сережки у края раскрытого чемодана.

— Уже успела испортить людям отдых.

— Это результат вашей работы или оценка обслуживания?

— Аркадий Сергеевич.

— Ника, я серьезно. Что произошло?

Я коротко рассказала про утро. Он не перебивал, только один раз попросил уточнить, что именно я видела сама, а что мне передали. К концу разговора я наконец отделила чужое раздражение от того, что действительно требовалось сделать.

— По заключению есть сомнения? — спросил он.

— Нет.

— По способу разговора, судя по голосу, есть.

— Возможно, я сказала лишнее одному владельцу школы.

— Бывает. Мне вы однажды сказали, что я веду совещание, как обиженный завуч.

Я закрыла глаза.

— Господи. Вы это помните?

— Конечно. Я потом полдня пытался понять, какая именно часть была несправедливой.

Я рассмеялась, хотя смущение никуда не делось.

— И поняли?

— Нет. Пришлось закончить совещание пораньше.

Он сказал это легко, привычно. Пять лет назад мне казалось, что мы больше никогда не сможем разговаривать легко. Я помнила его руку на больничном одеяле и собственный голос, которым повторяла, что надо было возразить еще раз. Теперь он обсуждал кран, сердился на курьера, работал, присылал фотографии внучки. Я иногда по-прежнему начинала извиняться, хотя никто давно не ждал от меня извинений.

— Ника, вы там не собирайтесь отвечать за все сразу, — добавил он. — Я вас знаю.

— Не собираюсь.

— Хорошо. Значит, зря беспокоюсь. У меня звонят. Возможно, началась новая жизнь с исправным краном.

Мы попрощались. Я поставила будильник, легла поверх покрывала и проспала сорок минут, так и не убрав чемодан с половины кровати.

К четырем я вернулась на базу. Денис принес мне кружку, на которой было написано «Лучшей маме», и сразу объяснил, что других чистых нет. Я поблагодарила его и села за наблюдения. К вечеру утреннее раздражение уменьшилось до неприятного точечного воспоминания: «почему мы должны оправдываться за то, что вы успели продать».

Я слышала собственную фразу уже без желания ее защитить. Получалось скверно.

— Марина, — позвала я, когда она проходила мимо. — В школе еще будут люди?

— До семи точно. Что случилось?

— Мне нужно поговорить с Озеровым.

Она посмотрела на часы.

— Он просил зайти, когда закончите. Хотят обсудить замену программы. Я могу пойти с вами.

— Не надо. Я сама.

— Вы уверены?

Я чуть не ответила раздраженно, но увидела, что она спрашивает без подковырки.

— Да. Спасибо.

Школа находилась в двухэтажном здании недалеко от нижней площадки. Внизу были прокат и маленький зал, сверху — окна с обычными занавесками. На двери висела мокрая варежка. Я сначала приняла ее за забытый кем-то предмет, потом увидела бумажку: «Хозяин, мы ждем тебя третий день».

Изнутри доносился смех. Я постучала и вошла.

За длинным столом сидели шесть человек. Один мужчина ел прямо из кастрюльки, женщина с короткими черными волосами склеивала разорванную упаковку пластыря, еще двое спорили над телефоном. Егор стоял у стены со схемой курорта. Без куртки он оказался еще выше, чем мне запомнилось. Рукава свитера были закатаны, на левом предплечье темнели старые царапины.

— Ника, — сказал он. — Проходите. Здесь можно в обуви.

Я уже успела посмотреть на пол и поэтому разозлилась на себя: будто пришла в гости к строгой тетке.

— Добрый вечер.

— Пока неизвестно, — ответил мужчина с кастрюлькой. — Стас. Соучастник этой школы.

— Совладелец, — поправил Егор.

— До вечера я бы не уточнял.

Он отодвинул стул. Я села, положила перчатки на колени и сразу поняла, что приготовленная по дороге спокойная речь прозвучит здесь ужасно.

— Сначала я хочу исправить то, что сказала утром, — начала я. — Я обвинила вас в том, что вы продаете людям гарантии, которых не можете дать. Я не видела, как вы с ними разговаривали до приезда, и не читала ваших условий. Не должна была этого говорить.

Стас перестал жевать. Женщина с пластырем тоже подняла голову.

Егор некоторое время смотрел на меня.

— Спасибо, — сказал он. — Принимается.

И все. Без облегченного «да забудьте», без великодушной улыбки, без рассказа, как часто его несправедливо обижают приезжие. Почему-то мне стало легче именно от этого.

— Но по сектору моя оценка не изменилась.

— Мы поняли, — сказал Стас. — Нам теперь нужно придумать, как прожить ближайшие дни, не превратившись в клуб игры в нарды. Хотя нарды у нас есть, и некоторые сотрудники могут провести углубленный курс.

Мужчина у окна показал ему два пальца.

— Два часа, — пояснил Стас. — Больше он с людьми без снега не выдерживает.

На столе лежали листы с расписанием. Я попросила чистый и сначала выписала то, что уже знала: открытые зоны, время очередного обсуждения, границы информации, которую можно сообщать гостям сейчас. Егор сел напротив. Стас то вставал к чайнику, то возвращался с очередной идеей. Иногда мне приходилось говорить, что я этого не знаю и не могу решить прямо здесь. После третьего раза я приготовилась к недовольству, но девушка с пластырем просто подвинула к себе лист.

— Тогда это пока не пишем. А здесь можно разделить группу. У этих двух разный темп, они все равно друг друга съедят к среде.

— Лена, ты обещала не оценивать гостей по пищевому поведению, — сказал Стас.

— Я профессионально. Один торопится, второй боится. Им неудобно вместе, а мы изображаем семейную идиллию.

Речь шла о людях, которых я утром видела в коридоре. Они постепенно переставали быть шестью обманутыми отпускниками: у каждого обнаруживались навыки, ожидания, усталость, отношения с тем, кто стоял рядом. Егор помнил, у кого заболело колено после дороги, кто хотел учиться, а кто просто не хотел отпускать жену одну. И от этого не выглядел мягким. Наоборот, чем больше он знал, тем определеннее отказывал в невозможном.

Дверь открылась, когда мы обсуждали следующую утреннюю группу. Вошел Володя в оранжевой куртке. Без шлема он оказался не таким старым, как мне показалось утром; седина и загар добавили ему лет. За ним остановилась его спутница.