Развод в 45. Лишняя жена генерала

Глава 1. Семейная фотография

На карточке возле моего мужа стояло чужое имя.

Я успела подумать, что перепутала стол. За моей спиной официант пронес поднос с запотевшими бокалами; на белую скатерть упала холодная капля, и я машинально отодвинула от нее салфетку. Потом еще раз прочитала: «Софья Руднева».

Имя было напечатано теми же золотыми буквами, что и остальные. Алиса выбирала этот шрифт у меня на кухне, пила чай из синей чашки и говорила, что обычный курсив выглядит дешево.

— Наталья Сергеевна? — Девушка в бежевом костюме остановилась рядом. На лацкане поблескивал значок распорядителя. — Вам помочь?

Я показала на карточку.

— Здесь должна сидеть я.

Она заглянула в планшет. Улыбка осталась, но стала старательной.

— Минуточку. Воронцова… Да, у вас четвертый стол. Возле окна, очень хорошее место. Я провожу.

У родителей был второй стол. Это я помнила точно: еще в среду Алиса просила проверить схему, чтобы бабушка Дениса не оказалась под кондиционером. На схеме мои имя и фамилия стояли рядом с Виктором, напротив матери жениха.

— А когда это изменили?

— Вчера вечером уточнили рассадку.

Девушка уже не смотрела мне в глаза. По тому, как она прижала планшет к груди, я поняла: либо она знала, либо сейчас догадалась. Мне стало неприятно за нас обеих.

— Спасибо. Я найду.

Через высокие окна ресторана «Берег» было видно воду. С утра на Волге ходили серые полосы, я боялась дождя, но к обеду распогодилось. На пристани люди фотографировались; мальчик в красной кепке пытался привязать воздушный шар к пакету с булочками. Я смотрела на них дольше, чем следовало, а потом разгладила ладонью платье.

Сливовый креп я купила еще зимой. В магазине ткань казалась темной, почти траурной, но дома у окна ожила. Я убрала лишнее по спинке, подняла плечевой шов на четыре миллиметра, изменила вытачки. Сегодня утром Алиса сказала: «Мам, тебе очень идет». И я поверила, что этот день мы все-таки проживем.

Две недели назад, шестнадцатого мая, Виктор сел напротив меня на кухне. Не разулся, хотя я только что вымыла пол. Я запомнила это раньше, чем его слова.

— У меня другая женщина, — сказал он.

Чайник шумел. Я выключила его, так и не дав закипеть.

— Давно?

— С осени. С сентября.

Восемь месяцев уместились между солонкой и его ключами от машины. Я спросила имя, возраст, знает ли она, что он женат. Он отвечал ровно, будто мы обсуждали чужую неприятность, которую следовало урегулировать без лишнего шума.

— До свадьбы осталось две недели, Наташа. Давай хотя бы ради Алисы…

Тогда я согласилась только на одно: не говорить об этом гостям и не устраивать объяснений во время торжества. Спать стала в маленькой комнате, где лежали ткани и стояла моя машинка. По ночам считала шаги до ванной, чтобы не встретиться с ним в коридоре.

— Ее на свадьбе не будет? — спросила я в тот вечер.

Он поморщился.

— Конечно, не будет. За кого ты меня принимаешь?

Теперь Софья стояла возле стойки с бокалами. Я узнала ее сразу, хотя раньше видела только маленькую фотографию в открытом телефоне Виктора. Тогда он не стал ни прятать аппарат, ни показывать мне снимок — просто оставил экран гореть.

На ней было светлое, цвета теплого песка платье, на запястье тонкий браслет. Она что-то тихо сказала Виктору; тот наклонился, чтобы услышать. Так близко он в последнее время подходил ко мне только для того, чтобы взять из шкафа чашку над моей головой.

Из-за соседнего столика его окликнули: «Товарищ генерал, идите к нам!» Виктор поднял ладонь, обещая подойти. Генерал-майором в отставке он стал два года назад; знакомые по-прежнему говорили с ним чуть громче и почтительнее, чем друг с другом. Я видела их заинтересованные взгляды, обращенные теперь к Софье, и медлила сделать последние несколько шагов.

Я двинулась к ним. Виктор заметил меня первым, выпрямился, придержал Софью за локоть. Не обнял, но и руки не убрал.

— Наташа.

— Ты обещал.

Софья перевела взгляд с него на меня. Улыбаться она не стала.

— Мы сейчас не будем это обсуждать, — сказал Виктор. — Хорошо?

Он поправил манжет. Я знала этот жест: застежка уже была на месте, дело было не в ней.

— Почему я сижу за другим столом?

— Так удобнее.

— Кому?

К нам подошла мать Дениса, Лариса Олеговна, с белым цветком, зацепившимся за шаль. Она начала говорить о прекрасной регистрации, остановилась на полуслове. Я сняла цветок, подала ей. Она поблагодарила и сразу спросила, не холодно ли мне у окна.

Значит, схема была известна всем, кому полагалось ее знать.

— Мама! — позвала Алиса. — Идите, пожалуйста, на фотографии. Мы и так задержались.

Она стояла у цветочной арки рядом с Денисом, придерживая юбку. Платье я не шила, только переделывала: салонный размер хорошо сел в талии, но отставал у груди. Три вечера я убирала миллиметры, а дочь смотрела в зеркало и боялась показаться слишком полной. Сейчас она была красивой, светлой, совершенно взрослой. Увидев меня, она на мгновение прикусила нижнюю губу.

Фотограф, молодой мужчина с красным ремнем камеры, скомандовал:

— Сначала большая семейная. Родители поближе к ребятам. Дедушка, вас попрошу чуть левее, там свет лучше.

Я встала рядом с дочерью. Она пахла пудрой и теми духами, которые мы с Виктором подарили ей на день рождения. Слева заняла место Лариса Олеговна. Виктор подошел с другой стороны вместе с Софьей.

— Девушка в бежевом, подойдите к мужчине, — сказал фотограф. — Иначе вас перекрывает букет.

Софья сделала шаг. Ее ладонь легла на предплечье Виктора.

Алиса едва заметно потянула меня за руку.

— Мам, отойди пока, ладно? Мы с тобой отдельно снимемся.

Я не поняла. Вернее, поняла сразу, но все еще ждала другого объяснения.

— Зачем?

— Ну, сейчас вот так. А потом со мной и с Денисом.

Фотограф опустил камеру.

— Можем сделать несколько вариантов, никаких проблем.

— Именно, — сказал Виктор. — Наташа, не задерживай людей.

За аркой тихо стукнули приборы. Кто-то из гостей повернулся к окну. Бабушка Дениса, маленькая, с неподвижной спиной, перестала поправлять на шее нитку жемчуга. Не было ни смеха, ни шепота, который я могла бы разобрать. От этого происходящее казалось еще явственнее.

Я посмотрела на дочь.

— Ты знала, что она придет?

— Мам.

— Алиса. Знала?

Она сжала букет так, что хрустнула бумага вокруг стеблей.

— Да. Только давай не сейчас.

Виктор вздохнул — тяжело, с досадой. Будто я опять неверно выбрала время спросить, когда он вернется к ужину.

Я убрала руку с локтя дочери.

— Хорошо. Снимайтесь.

И отошла.

Сделать это оказалось физически трудно. Каблук провалился в мягкий стык ковра, я качнулась и почти схватилась за стойку с цветами. Денис протянул руку, но я уже выровнялась. Его ладонь осталась в воздухе. Потом он опустил ее.

— Наталья Сергеевна… — начал фотограф.

— Все в порядке. Продолжайте.

Я услышала собственный голос и рассердилась на него. Даже сейчас он помогал постороннему человеку не чувствовать себя виноватым.

На четвертом столе мое имя лежало между Викторовой двоюродной сестрой и соседкой Ларисы Олеговны. Соседка при виде меня поспешно подвинула стул. Она улыбалась от души и, кажется, ничего не заметила.

— Садитесь, мы вас заждались. Какая у вас красавица!

— Да, — сказала я. — Красавица.

Я забрала сумку, которую утром отдала распорядительнице. Девушка вынесла ее из подсобки и помогла снять с вешалки мое легкое пальто. Вопросов она не задавала.

За моей спиной фотограф снова попросил улыбнуться.

В узком коридоре перед туалетами пахло жидким мылом и пышными пионами: две вазы поставили здесь, потому что в зале им не хватило места. Я остановилась у окна, попыталась расстегнуть сумку и поняла, что не попадаю пальцами в замок.

— Мам, ну что ты делаешь?

Алиса шла быстро, подбирая юбку. На лице выступили розовые пятна, как в детстве, когда она ссорилась и заранее знала, что заплачет. Я едва удержалась, чтобы не сказать: не три глаза, потечет тушь.

— Я уезжаю.

— Куда? Мы даже за стол еще не сели.

— К Оле. Если она дома.

— Господи, зачем посвящать всех?

Дочь обернулась, проверяя, не идет ли кто-то следом. В зале микрофон гулко щелкнул; ведущий объявил, что через пять минут молодых пригласят к первому тосту.

Я положила сумку на подоконник. Руки начали слушаться.

— Когда ты узнала, что Софья придет?

— Какая разница?

— Мне есть разница.

Алиса посмотрела в окно. На парковке мужчина поправлял у зеркала машины галстук. Наша дочь следила за его руками, пока наконец не сказала:

— Неделю назад. Папа позвонил и объяснил…

— Что именно?

— Что вы все уже решили. Что вы расходитесь и он имеет право приходить с кем хочет.

— А ты не могла спросить меня?

— Я спрашивала!

— Ты спрашивала, заберу ли я торт в пятницу. И не забыла ли купить шпильки.

Она отвернулась. На затылке блеснул гребень с мелкими жемчужинами. Я сама закрепляла его час назад, перед банкетом, когда одна шпилька выпала в машине.

— Я не хотела в это лезть, — сказала дочь.

— Ты поменяла рассадку.

— Папа попросил. Он сказал, вы с ним не сможете сидеть рядом. Я думала, тебе самой будет лучше подальше.

Я устала даже удивляться. Мне вдруг захотелось сесть прямо на подоконник, снять туфли и спросить дочь, как же она выросла так быстро, что я не заметила, в какой момент ей стало проще поверить отцу, чем поговорить со мной.

Вместо этого я спросила:

— Ты давно о них знаешь? Не про свадьбу. Вообще.

Алиса провела ногтем по ленте букета.

— С февраля.

Я взялась за край подоконника. Пластик был теплым от солнца.

В феврале мы ездили выбирать ей свадебные туфли. Виктор дал нам машину, а сам сказал, что будет на заседании. Дочь дважды отходила отвечать на звонок. Один раз я спросила: «Денис?» Она кивнула.

Может быть, это действительно был Денис. Я уже не знала, каким воспоминаниям можно доверять.

— Он сказал, ты в курсе, — торопливо добавила она. — Что вы давно просто живете вместе.

— А две недели назад? Когда я плакала у тебя на кухне?

Она подняла глаза. Я не отвела своих.

— Я думала, ты привыкнешь. Ну… что вам все равно придется встречаться. На днях рождения. Потом еще… Мы же семья.

— И поэтому сегодня я должна была отойти?

— Ты же сама согласилась не устраивать скандал!

Слова прозвучали слишком громко. Из женского туалета вышла незнакомая мне женщина в зеленом платье. Она замедлила шаг, но тут же поспешила к залу. Алиса прижала букет к животу.

— Мам, пожалуйста. Пойдем. Я скажу фотографу, он сделает сколько хочешь снимков. И место тебе поменяем. Хочешь, сядь прямо возле меня.

Я смотрела на ее открытые плечи. На левом была крошечная родинка. Когда Алисе было четыре, она уверяла, что это кнопка и, если нажать, она станет роботом. Я нажимала, а дочь ходила по кухне, вытянув руки, и требовала машинным голосом макароны.

Эта память не помогала. От нее было хуже.

— Я не смогу сейчас сидеть за столом, — сказала я.

— А я как смогу? Все будут спрашивать, где моя мама. Папа уже нервничает. У него и так столько расходов, он нам квартиру собирается покупать. Ты не можешь хотя бы один день…

Она осеклась.

— Что квартира? — спросила я.

— Ничего. Я не это хотела сказать.

— Он обещал тебе квартиру за то, что ты пригласишь Софью?

— Нет! Мам, ну как ты можешь? Он просто хочет, чтобы у нас все было хорошо. Чтобы без войн. И жилье свое.

Я вспомнила, как Виктор говорил: «Свадьбу проведем достойно». Для него достойно означало, что официанты вовремя меняли тарелки, гости не видели заминок, а лишние люди умели вовремя отойти.

— Я желаю вам хорошей жизни, — сказала я. — Вам с Денисом. Правда желаю. Но сегодня я уеду.

Дочь закрыла глаза.

— Ты мне этого никогда не простишь?

Ответа у меня не было. Я не собиралась выдумывать его ради того, чтобы ей стало легче.

— Сегодня я не могу об этом говорить.

Я достала конверт и протянула ей.

— Тут не деньги. Письмо. Я написала вчера. Прочитаешь потом.

Она не взяла. Я положила конверт на подоконник.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Это не изменилось.

— Тогда останься.

В зале заиграла музыка. Алиса стояла так близко, что я могла поправить прядь, выбившуюся из прически. Я почти подняла руку, но вместо этого взяла сумку.

— Не сегодня.

Я прошла мимо нее к выходу. В зеркале у гардероба успела увидеть женщину в сливовом платье, с аккуратными волосами и совершенно неподходящим к празднику лицом. В сорок пять лет я впервые уходила с семейного торжества раньше, чем вымоют последнюю тарелку. И единственное, о чем могла думать в эту минуту: не упасть на лестнице.

У дверей кто-то говорил по телефону. Я различила знакомое «с понедельника, Павел, не раньше», но не подняла головы. В маленьком холле было прохладно; воздух из кондиционера коснулся мокрой шеи, и меня передернуло.

— Наташа?

Андрей Лавров убрал телефон в карман. На свадьбу он пришел в темном костюме, без галстука. С годами ему перестали подходить строгие воротнички — не потому, что он располнел, а потому, что я привыкла видеть его в свитерах, с закатанными рукавами, за делом.

— Ты куда собралась?

— Домой.

Слово вырвалось прежде, чем я подумала, какой адрес сейчас имею в виду.

Он взглянул на сумку, потом на мое лицо. В зале объявили фамилии свидетелей, раздались аплодисменты.

— Плохо себя чувствуешь?

— Нет. Да. Я уезжаю, Андрей.

Он не стал переспрашивать. Только придержал тяжелую стеклянную дверь и вышел следом.

На крыльце было слишком светло. Я полезла за телефоном, обнаружила в сумке футляр от очков, пудреницу, пустую упаковку от пластыря — утром заклеивала Алисе пятку. Телефон лежал в боковом кармане, куда я положила его сама, и все равно не находился.

— Такси вызвать? — спросил Андрей.

Я наконец достала аппарат. На экране была наша с дочерью фотография: прошлое лето, дача, Алиса целует меня в щеку, а я смеюсь, отмахиваясь от осы. Я ткнула в список контактов и промахнулась.

— Я отвезу, — сказал Андрей. — Не пил. Машина здесь.

Мне захотелось отказаться. Одного свидетеля сегодняшнего унижения было уже слишком много, а Андрей знал Виктора дольше, чем я. На наших семейных обедах они вспоминали девяностые, спорили о вещах, в которых я не разбиралась, и заканчивали один и тот же анекдот разными словами. Он был человеком из жизни моего мужа.

— Тебя будут искать.

— Напишу, что уехал.

— Виктору?

Андрей чуть нахмурился.

— Могу Денису. У меня есть его номер.

Я посмотрела на телефон. Оля была третьей в списке последних звонков. Вчера мы спорили, какие серьги мне надеть. Она требовала длинные, я упрямилась и выбрала маленькие жемчужные. Сейчас застежка одной из них больно впивалась в мочку.

Оля ответила почти сразу.

— Ну что, уже плачете над первым танцем?

Я открыла рот и не смогла произнести ни слова.

— Наташ?

— Ты дома?

Веселость исчезла из ее голоса.

— Да.

— Можно к тебе?

— Приезжай. Что случилось?

— Потом расскажу.

— Хорошо. Я дома. Никуда не уйду.

Я отключилась, назвала Андрею адрес. Он кивнул и показал на серую машину у дальнего края стоянки.

В двух шагах от нее я вдруг остановилась.

— Подожди. Я не попрощалась с Ларисой Олеговной.

Андрей посмотрел на меня с таким искренним недоумением, что я едва не засмеялась.

— Можно позвонить ей позже.

— Да. Конечно.

Он открыл дверцу, но не помогал мне садиться. За это я была ему благодарна: любое прикосновение сейчас могло окончательно развалить то немногое, что еще держалось.

В машине пахло кожей, мятными леденцами и чуть-чуть пылью. На заднем сиденье лежала свернутая куртка, под ней торчал край чертежного тубуса. У ног оказался бумажный стаканчик; Андрей быстро убрал его и извинился.

— Не готовился никого возить.

— Я тоже не готовилась.

Он завел двигатель и несколько секунд не трогался с места.

— Музыку оставить?

— Выключи, пожалуйста.

Мы выехали со стоянки. Я смотрела перед собой, стараясь не замечать в боковом зеркале светлые окна ресторана. Сумка стояла у меня на коленях; я обеими руками держала ее за ручки, как в автобусе.

— Ты видел женщину рядом с Виктором? — спросила я, когда ресторан исчез за поворотом.

Андрей не сразу ответил.

— Видел. Он представил ее перед банкетом.

— И что сказал?

— Что вы решили разойтись.

— А про свадьбу?

— Ничего. Наташа, я не знаю, что произошло.

Я повернула голову. У него были коротко подстриженные волосы с сединой у висков, привычная складка между бровями. За столько лет я ни разу не рассматривала его вблизи без необходимости что-нибудь спросить или передать. Теперь мне нужно было понять, лжет ли он из вежливости.

— Он обещал, что ее не будет, — сказала я. — Сегодня. Только сегодня. Я не просила его ни возвращаться, ни выбирать меня. Я просила дать мне побыть на свадьбе дочери.

На светофоре Андрей убрал руку с рычага передач. Посмотрел на меня.

— Понятно.

— Нет, не все. Они сфотографировались. Семьей. А мне Алиса сказала отойти.

Я произнесла это без слез. От такой точности фраз стало страшно: будто я диктовала заявление о том, что произошло с другой женщиной.

— Я вышел звонить, — сказал Андрей. — Я не видел.

— Ты не обязан был видеть.

Загорелся зеленый, и он снова посмотрел на дорогу. Я ждала привычного «не принимай близко», «у него сейчас такой период», «Алиса просто переволновалась». Когда ничего этого не последовало, я вдруг смогла немного разжать пальцы.

— Можно открыть окно?

Он опустил стекло. В машину вошел запах нагретого асфальта. На тротуаре мальчик держал мать за руку и волочил за собой самокат; она шла быстро, а он старательно наступал на каждую вторую плитку. Я проследила за ними, пока они не скрылись за автобусом.

— Двадцать четыре года, — сказала я. — Знаешь, я сегодня утром еще спросила, не забыл ли он таблетки от давления.

Андрей молчал.

— Они у него в маленькой коробочке, в верхнем ящике. Я приготовила заранее, потому что он собирался с утра и мог забыть. А он сказал: «Не суетись, Наташа».

Теперь я засмеялась. Смешного в этом не было, и Андрей не поддержал. Он только повернул поток воздуха в сторону от меня.

— Есть салфетки? — спросила я.

Он протянул пачку из дверного кармана. Я прижала одну к глазам, осторожно, чтобы не растереть тушь. Через секунду поняла, что сохранять уже нечего, и вытерла лицо как следует.

— Прости, — сказала я.

— За что?

Я не нашлась что ответить. За платье, слезы, испорченную поездку, за то, что он теперь вынужден знать подробности, с которыми ему придется садиться за один стол с другом. Список получался слишком длинным и странным.

Оля жила на третьем этаже кирпичного дома с узким двором. Когда Андрей остановился, она уже стояла у подъезда в домашних брюках и босоножках, держа в руке связку ключей.

— Сумку донести? — спросил он.

— Она легкая.

Я отстегнула ремень, потом задержалась.

— Спасибо. За то, что не стал меня возвращать.

Он посмотрел через лобовое стекло на Олю.

— Ты же сказала, куда тебе нужно.

Это прозвучало так обыкновенно, что я кивнула и вышла. Ноги затекли, хотя ехали мы недолго.

Оля обняла меня прежде, чем я успела что-нибудь объяснить. Я уперлась лбом ей в плечо. Над ее головой Андрей коротко кивнул; машина отъехала, а подруга ничего не спрашивала до самой квартиры.

— Сначала снимай обувь, — сказала она. — Потом остальное.

На полу в прихожей стояли ее клетчатые тапочки. Я сунула в них ноги и почувствовала, как болезненно расправились пальцы.

Олина квартира была маленькой, со стеллажами в каждой комнате. В детстве я любила приходить к ней за книгами; теперь она руководила книжным магазином и приносила домой экземпляры с помятыми обложками, которые никто не хотел покупать. На кухонном столе лежал роман с закладками из кассовых чеков, рядом остывал пирог в форме.

— С капустой, — предупредила Оля. — Не морщись. Я не знала, что у меня сегодня банкет.

При слове «банкет» она осеклась, но я уже садилась на стул.

— Мне не хочется есть.

— Тогда чай. Или воду.

— Воду.

Она поставила передо мной большой стакан, сама села напротив. Я рассказала все с самого начала, начиная с карточки. До этого мы обсуждали с ней признание Виктора, мои ночи в маленькой комнате, свадьбу. Оля требовала, чтобы я приехала к ней сразу после шестнадцатого мая, а я отвечала, что нужно подготовить Алисе платье и закончить дела.

Сейчас подруга ни разу не произнесла «я же говорила». Только встала посреди рассказа, отрезала два куска пирога и положила один передо мной.

— Она знала с февраля, — сказала я.

Оля медленно опустила нож.

— С февраля?

— Да.

Мы помолчали. В соседней квартире кто-то сверлил стену: коротко, нетерпеливо, словно пробовал, правильно ли попал. Я уставилась на желтый край капустной начинки.

— Я все время думаю, что должна была остаться, — призналась я. — Не для Виктора. Для нее. Один день в жизни.

— У тебя он тоже один.

Оля сказала это без нажима, но я почувствовала, как в горле снова собираются слезы.

— Только не начинай меня жалеть.

— Я сейчас собираюсь тебя переодеть. Ты сидишь так, будто платье взято напрокат и залог невозвратный.

Я посмотрела на свои колени. Действительно: держала их вместе, ладони положила сверху, спину не прислонила к стулу. В таком положении я обычно встречала у нас гостей, когда не успевала сесть по-настоящему между кухней и столовой.

В комнате Оля дала мне длинную футболку и мягкие брюки. Помогла расстегнуть молнию на спине. Платье тяжело скользнуло вниз, и я увидела у подола светлую пыль: должно быть, задела ступеньку возле ресторана.

— На вешалку, — сказала я. — Пожалуйста. Оно мнется.

Оля взяла платье, аккуратно расправила плечи. И именно тогда я заплакала как следует — не над столом, не сквозь слова, а захлебываясь и хватая воздух. Подруга стояла рядом с моей красивой одеждой в руках, и я никак не могла остановиться.

Она повесила платье на дверцу шкафа, обняла меня, посадила на диван. Я плакала о том, что не увидела первого танца. О том, что Алиса наверняка улыбается на фотографиях, где меня нет. О том, что завтра придется вернуться домой за зубной щеткой, бельем, документами, и Виктор спросит, зачем я устроила такую демонстрацию.

И еще о глупом: я не посмотрела, как разрежут торт, который дважды ездила пробовать и сама забирала из кондитерской. На нем должны были быть белые цветы из крема. Алиса их очень хотела.

Телефон завибрировал на столе. Оля посмотрела на экран.

— Виктор.

— Дай.

Она протянула аппарат, не споря. Я вытерла нос бумажным платком и ответила.

— Ты где? — спросил муж.

Из трубки доносилась музыка, приглушенная, будто он стоял за дверью.