- -
- 100%
- +
Я смотрела на неё, и меня поразила не просто сама информация, а то, как она произнесла эти слова. Не с обидой, не с сожалением, а с чем-то похожим на облегчение. Она была рада, что ей ещё рано. Она не хотела этого.
— А когда ты станешь старше, — спросила я, — ты будешь участвовать в гоне? Ты будешь выбирать?
Ева подняла на меня глаза, и в них я увидела что-то, что трудно было назвать страхом. Скорее — неуверенность.
— Я не знаю, — сказала она тихо. — Я никогда не думала об этом. Это просто... это случится. И я приму это. Как и все.
— Но ты можешь захотеть чего-то другого, — сказала я. — Ты можешь захотеть быть с кем-то, кто тебе нравится. Или не быть ни с кем.
Ева нахмурилась, и я увидела, как она пытается переварить мои слова.
— У нас нет такого понятия, — сказала она. — Если волк чувствует зов, он идёт за ним. Если он не чувствует — он остаётся в стороне. Всё просто. Нет выбора. Есть только природа. И Альфа следит за тем, чтобы она не нарушала порядок.
— Но он не решает, кто с кем будет, — уточнила я, вспоминая слова Алекса.
Ева покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Альфа решает только то, как будет проходить гон. Он охраняет территорию, следит, чтобы никто не пострадал. Но он не выбирает, кто с кем будет. Это не в его власти. Это в нашей крови. Гон — это не выбор. Это судьба.
Я смотрела на неё, чувствуя, как её слова ложатся в мою картину мира. Это было дико, нелогично, странно, но в этом была своя правда. Их мир был устроен иначе. И я не могла судить его по своим меркам.
— Спасибо, — сказала я тихо. — За то, что рассказала.
Ева кивнула и опустила глаза, и я почувствовала, что между нами установилось что-то новое. Что-то, что было похоже на доверие. На понимание.
Я хотела спросить ещё что-то, но не успела.
Дверь на кухню открылась, и на пороге появился Дан. Он вошёл неспешно, и я сразу почувствовала, как воздух в комнате изменился — стал плотнее, тяжелее. Ева мгновенно поднялась, опустив голову, и, не дожидаясь его слов, скользнула к выходу. Она двигалась бесшумно, почти как тень, и я снова отметила, как органично она вписывается в этот мир, где каждое движение подчинено невидимым правилам.
Дан не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён на меня.
— Оставь нас, — сказал он, даже не повернув головы.
Ева исчезла за дверью, и я осталась одна с ним за этим большим деревянным столом. Он сел напротив меня, откинувшись на спинку стула, и теперь я наконец могла рассмотреть его при дневном свете.
Он оказался старше, чем я запомнила. Не старым, но в его лице чувствовалась прожитая жизнь — следы времени, которые не скрывала даже его волчья природа. Ему было около тридцати пяти, и это читалось в жёстких линиях его челюсти, в глубоких морщинах у глаз, в той спокойной уверенности, которая приходит только с годами. Его лицо было волевым, даже суровым, с резкими скулами и прямым носом. Над левой бровью, почти у самого виска, виднелся шрам — старый, побелевший, который рассекал бровь пополам, придавая его взгляду что-то хищное. Ещё несколько тонких белых линий пересекали его скулы и подбородок, словно карта старых битв, которые он не пытался скрывать.
Волосы — серо-седые, с серебряным отливом, как у старого волка — падали до плеч небрежными прядями. Они были влажными, как будто он только что мылся, и я заметила, как капли воды скатывались по его шее, исчезая за воротом футболки. Футболка была белой, простой, но на ней был принт — схематичное изображение волка, воющего на луну. Это было до смешного банально, почти по-туристически, и я почувствовала, как внутри меня поднимается нервная усмешка.
Я сдержала её, не позволив себе улыбнуться. Но про себя отметила:
"Даже у вожака стаи есть чувство юмора. Или ему кто-то подарил эту футболку на день рождения. И он не знает, как отказаться."
Его глаза смотрели на меня с той же холодной насмешкой, что и в прошлый раз. Они были светло-голубыми, почти прозрачными, и в них читалось всё то же превосходство, которое я чувствовала, когда он впервые вошёл в круг. Он смотрел на меня так, будто знал все мои секреты, будто читал мои мысли, будто я была открытой книгой, которую он уже прочитал до конца.
Его руки, лежащие на столе, были сильными, с рельефными венами, которые проступали под кожей. Пальцы были длинными, с аккуратными ногтями, но на костяшках виднелись старые шрамы — следы кулачных боёв, которые не зажили до конца. Он был мощным, но не перекачанным, как те, кто тратит часы в спортзале. Его тело было создано для другой цели — для охоты, для бега, для борьбы.
Он молчал, просто смотрел на меня, и я чувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, по моим плечам, по моим рукам, сложенным на столе. Он не торопился. Он давал мне время рассмотреть его, и это было частью игры.
Я выдержала его взгляд, чувствуя, как внутри меня закипает что-то тёмное. Не страх. Не злость. Что-то другое — почти вызов.
— Ну что, насмотрелась? — спросил он, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка.
— Почти, — ответила я, чувствуя, как мои губы сами собой складываются в улыбку. — Шрам над бровью — это откуда?
Он усмехнулся, и в этой усмешке я увидела искру — не злую, а почти человеческую.
— Это был мой первый настоящий бой, — сказал он. — Мне было шестнадцать. Я думал, что я бессмертен. Противник оказался старше и умнее.
— И что, он победил?
— Я сижу перед тобой, — сказал Дан. — Так что делай выводы сама.
Глава 3. Дан
Сидя напротив Дана, чувствуя, как его взгляд скользит по лицу, по плечам, по рукам, груди, я старалась не думать о том, как выгляжу — голая, с мокрыми волосами, с чашкой остывшего чая в руках, которая была единственной защитой. И то, мягко говоря, скверной. Уязвимость, открытость, желание сжаться в комок или прикрыться руками — всё это кипело внутри, но не позволяла себе этого делать. Сидела ровно, встречала его взгляд и пыталась игнорировать тот факт, что он видит каждую родинку, каждую царапину, каждое движение.
Сколько продолжалось наше противобство взглядами я не знала. Может быть, минуту. Может быть, пять. Он не торопился. Давал мне время, и это было частью игры. Ощущать себя голой — не только потому, что на мне не было одежды, а потому что он смотрел так, будто читал все мысли, будто знал каждую слабость. И от этого становилось ещё труднее.
Но сдаваться не собиралась.Я должна была задать вопросы. Понять, что происходит, что будет дальше, как выжить в этом мире. Позволить себе просто сидеть и ждать, пока он решит, что мне можно знать, а что нет, было не в моих правилах. Не в натуре Александры Венс. Хотя и соперник достался кратно превышающай всех, с кем я встречалась до этого.
— У меня есть вопросы, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Дан усмехнулся, откинувшись на спинку стула. Его руки лежали на столе — сильные, с рельефными венами, с шрамами на костяшках. Он выглядел расслабленным, но в нём чувствовалась скрытая сила. Сила хищника, готового, в любую секунду, к прыжку или иному действию.
— Я слушаю, — сказал он, и его голос был спокойным, почти скучающим.
Глубокий вдох, собираясь с мыслями. Одежда — первое, что пришло в голову. Я не могла сидеть так вечно, не могла ходить голой по этому дому. Мне было нужно что-то, что защитило бы не только от холода, но и от этого чувства уязвимости, от его взгляда, который, казалось, проникал сквозь кожу.
— Одежда, — сказала, глядя ему прямо в глаза. — Не могу ходить голой.
Дан усмехнулся, и в этой усмешке послышалось что-то похожее на одобрение. Самую малость. Его взгляд скользнул по телу — медленно, оценивающе, как будто рассматривал свою собственность. Что, в общем-то, было правдой. Я была его. Его сукой, как тут говорили. Его собственностью. И он имел право смотреть так, как хотел. Даже если меня это раздражало до дрожи.
— А почему нет? — ответил он. И в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Это очень даже неплохо выглядит. Эстетично.
Кровь прилила к щекам, но взгляд не отвела. Эстет хренов. Он пытался смутить, вывести из равновесия. Но я этого не позволю.
— Потому что я не буду ходить голой, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем чувствовала себя. — Я человек. Я привыкла к одежде. Мне нужно что-то, что защитит от холода.
— Здесь тепло, — сказал Дан. — Или не заметила?
— Заметила, — ответила я. С тоской подумав "Куда меня черт, а точнее, волк дери несет?"Причем в понятие "дери" закрадывался совершенно не тот смысл, что подразумевался изначально. — Но это не отменяет того факта, что я не хочу ходить голой. Это унизительно. И ты это знаешь.
Дан наклонил голову, разглядывая с новым интересом.
— Ты смелая, — сказал он. — Мне это нравится. Но смелость не всегда оправдана. Ты просишь одежду — я подумаю. Но не рассчитывай на то, к чему привыкла. Ты в стае. Здесь всё по-другому.
Внутри закипало раздражение. "Он подумает. Он решит. Он разрешит. Всё в этом мире зависело от его воли". Это бесило. Беспомощность, зависимость от его решения. Но я ничего не могла с этим сделать. Не сейчас.
— Что значит «по-другому»? — спросила, чувствуя, как голос становится резче. — Что собираешься дать? Какую-то тряпку, которая будет скрывать только самое необходимое? Или хочешь, чтобы ходила в том, что подчёркивает каждый изгиб? Внезапно вспомнился секс ролик, что мне скидывала Джесс.Она была фанаткой ролевых игр. Поэтому тот ролик не мог не попасться ей на глаза. Там девушки играли в настолку отыгрывая свои роли очень.. хмм.. оригинально. И одеяние одной из них, эльфийки, кажется, во время секс сцены было... Короче это были золотые цепочки. И я сейчас представила себя в них. Выглядело... Как я в этот момент не покраснела — не знаю.
Дан усмехнулся, и в его глазах мелькнула искра.
— А если скажу, что дам то, что подчёркивает каждый изгиб? — спросил он. — Откажешься?
— Если будет выбор — да, откажусь, — сказала я мысленно читаю как ментру "Не думать. Не думать! Ты не Арейна, мать твою, Лиса" От нервов, от этого раздевающего, хотя снимать с меня было нечего, взгляда, я даже имя ее вспомнила! — Но понимаю, что выбора нет. Поэтому скажи прямо: что собираешься дать?
Дан помолчал, разглядывая, и его взгляд стал тяжелее. Изучал, как будто решал, сколько информации можно вынести.
— Я подумаю, — сказал он наконец. — А пока — сиди так. Мне нравится.
Внутри кипела злость. Он играл. Он наслаждался беспомощностью. И с этим ничего нельзя было сделать.
— Хорошо, — сказала, надеясь, чтобы голос звучал ровно. Уверенно. Даже с учетом того что уверенности, как уже бывало при его нахождении рядом, не было — Тогда следующий вопрос...
Пауза, собираясь с мыслями. Посмотрела в окно. Там светило солнце, что помогло задать мне следющий вопрос. Даже два. И первый был про выход на улицу. Я не могла сидеть запертой в этих стенах. Я должна дышать, видеть небо, чувствовать ветер. Иначе сойду с ума.
— Я не могу сидеть здесь в четырёх стенах, — повторила вслух свои мысли. — Не могу просто ждать, пока ты решишь, что мне можно выйти. Нужно на улицу. Дышать. Видеть небо.
— Ты видишь небо из окон, — ответил он..
— Это не то, — перебила я его. — Я не могу сидеть взаперти. Это сводит с ума.
— Это ты сводишь меня с ума, и не только меня. — сказал Дан, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — Но я готов пойти тебе навстречу.
Внутри затеплилась надежда, но не я позволила ей проявиться. Не хотела показывать, что его слова что-то значат.
— Что имеешь в виду? — спросила, чувствуя подвох.И он не замедлил появиться.
Дан наклонился вперёд, положив руки на стол.
— Ты можешь выходить из дома, — сказал он. — Но только в моём присутствии. Или в присутствии тех, кому я доверяю. И только на территории поселения. Ты не можешь покидать его границы. Это ясно?
Сглотнула. Это было не то, чего хотела. Но лучше, чем ничего.
— Хорошо. Тогда мне опять же нужна одежда, чтобы выходить на улицу. Или ты хочешь, чтобы — я усмехнулась делая вид, что принимаю часть их правил. — твою суку видели голой в поселении?
Дан усмехнулся в ответ, и в этой усмешке виделось что-то новое — почти восхищение.
— А почему нет? — спросил он. — Все знают, что ты моя. Никто не тронет. Можешь ходить голой, и никто не посмеет даже прикоснуться без моего разрешения.
Снова вспыхнула злость. Снова. Он снова меня переиграл. Снова показывал, что у меня нет права голоса.
— Это не вопрос разрешения! Это вопрос моего достоинства. Я не буду ходить голой перед незнакомыми людьми. Это унизительно!
— Ты уже была голой перед незнакомыми людьми. Хотя тут нет людей, кроме тебя. И не только была, — сказал Дан, и его голос стал холодным. — Ты прошла ритуал. Все, кто был там, видели тебя. Были в тебе. И это не было унизительно. Это было... необходимо.
Его слова впивались, как иглы. Напоминал о том, что пыталась забыть. О прошедшей ночи. О руках. О глазах. О том, как стояла на коленях перед незнакомцами, позволяя им делать всё, что они хотят.
Закрыла глаза, пытаясь прогнать воспоминания, но они возвращались снова и снова.
— Это было твое условие, — сказала, чувствуя, как голос становится тише. — Это не значит, что хочу повторять это каждый день.
Дан помолчал, разглядывая, и его взгляд не капли не смягчился. Он не заметил, или, что было вернее, сделал вид, что не заметил, как задел за живое.
— Ты будешь делать то, что я скажу. И так как я скажу. — сказал он жестко. — Но хорошо, я подыграю тебе. И распоряжусь, чтобы принесли одежду. Но не надейся, что это будет то, к чему привыкла. Ты в стае. Здесь свои правила. Мои правила.
Снова раздражение вскипело внутри, но я не стала спорить.Иногда это бесмысленно. Особенно учитывая мое положение. Вместо этого перешла к следующему вопросу. Тому, который боялась задать, но должна была.
— Грей, — сказала, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Где он? Что с ним?
Дан усмехнулся, и в этой усмешке послышался холод. Он ждал этого вопроса. И был готов ответить.
— Его зовут Грим, — сказал он. — И он жив. Его наказание сокращено до конца месяца, но до этого времени он будет там, где находится сейчас.
— Где? — спросила, чувствуя, как внутри закипает страх. — Где он?
— На цепи, — сказал Дан. — Там, где он был.
— Ты обещал, что если я пройду ритуал, он останется жив, — сказала, чувствуя, как голос становится громче. — Я прошла ваш чертов ритуал. Я здесь. А он всё ещё на цепи?
— Я обещал, что он останется жив. И что ты останешься жива. — сказал Дан. — Я не обещал, что он будет свободен. Он нарушил закон. Он должен понести наказание. Это справедливо.
— Это не справедливо, — сказала чуть обиженно.В тоже время понимая что он прав. Юридически никто не обещал нам свободу. — Он не заслуживает этого.
— Он заслуживает, — сказал Дан, и его голос стал жёстче. — Он привёл тебя сюда. Он открыл тебе наш мир. Он поставил под угрозу нашу стаю. За это надо платить.
— Привел ты.
Я смотрела на него, как обиженная девочка, которой сказали есть кажу вместо торта. Или как Грей еще в обличие волка смотрел на меня когда я сувала ему пилюли. Там на поляне. В прошлой, по сути, жизни. Дан был прав. Пусть он, а не Грей привёл меня сюда. Но именно Алекс открыл мне их мир.И открылся сам. Но не могла принять это. Не могла смириться с тем, что он страдает из-за меня.
— Когда его освободят? — спросила я, понимая что тишина становиться очень уж тягучей.
— В конце месяца, — сказал Дан. — Если будешь хорошо себя вести.
Сглотнула. Это было условие. Как всегда. Всё было условием. Снова в ловушке, где единственный способ вырваться — подчиняться. И это бесило больше всего.
Вхдохнула принимая это объяснение. В голове уже крутился следующий вопрос, который боялась задать. Учёба. Это было важно. Это было единственное, что связывало меня с моей прошлой жизнью, с тем миром, где я была человеком, а не вещью.
— Учёба, — сказала, чувствуя, как внутри поднимается что-то новое, почти отчаянное. — Мне нужно на учёбу. У меня есть занятия. Не могу просто пропустить их.
— Твоя учёба подождёт, — сказал Дан. Голос был ровным, безэмоциональным, как у человека, который говорит о погоде. — Сейчас лето. Если будешь послушной, съездим за твоими вещами и заберем, как там у вас говорят, твои документы.
— Нет, — выдохнула, чувствуя, как раздражение начинает закипать. — Не могу просто взять и бросить учёбу. У меня есть обязательства. Будущее. Я не могу всё это просто выбросить.
— Твоё будущее — здесь, — резко перебил меня Дан, и его голос стал чуть твёрже. Злее. Его начал утомлять наш разговор. И моя настырность. — Сейчас. Со мной.
Слова упали на стол, как камень. Здесь. С ним. Он говорил это так спокойно, так уверенно, будто решал за меня, что будет дальше. И это было страшнее, чем если бы он кричал или угрожал. Потому что он действительно верил в то, что говорил.
— Нет, — сказала, чувствуя, как голос становиться сиплым, но я продолжала настаивать на своем. — Моё будущее — это моя жизнь. И не позволю тебе решать, что мне делать.
— Ты уже позволила, — сказал Дан, и его голос стал холодным, как лёд. — Когда согласилась на ритуал.
Слова повисли в воздухе. Сглотнула, чувствуя, как комок подступает к горлу. Он был прав. Я согласилась. Я выбрала это. Я выбрала выживание, выбрала его условия. И теперь должна была жить с этим. Но я не могла.Попыталась прогнать эту мысль, но она застряла где-то внутри, как заноза. Нужно было сменить тему. Нужно было спросить о чём-то ещё, что могло бы дать мне хоть какую-то опору.
— Мне нужен телефон, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает страх, и вспоминая еще один момент, который ускользал до этой минуты. — Должна позвонить родителям. Они не знают, где я. Будут искать.
— Они не будут тебя искать, — сказал он. — Потому что они не знают, что ты пропала. Ты уехала одна, ночью, без предупреждения. Они думают, что ты просто решила побыть одна. Или что ты с друзьями. У тебя есть несколько дней, прежде чем они начнут беспокоиться. Может быть, неделя.
Холодный страх разлился внутри. Он был прав. Я никому не сказала, куда еду. Просто взяла ключи и поехала. Никто не знал, что отправилась в лес. Никто не знал, что встретила Дана. Никто не знал, что пропала. Если бы я исчезла завтра — никто бы не заметил. Никто бы не поднял тревогу.
— Но они будут искать, — сказала, чувствуя, как голос становится тише. — Они не оставят это просто так.
— Они будут искать, — согласился Дан. — Но не найдут. Потому что ты не хочешь, чтобы они нашли тебя. Потому что если они найдут тебя, они найдут наш мир. И тогда им придётся заплатить за это.
Внутри всё сжалось. Его слова впивались, как иглы. Он говорил это так спокойно, так уверенно, будто это было само собой разумеющимся. И я знала — он не шутит. Если мои родители узнают правду, они умрут. Или хуже.
— Ты не тронешь их, — сказала, и голос дрогнул. — Обещаешь?
Дан наклонил голову, разглядывая с новым интересом. Его глаза чуть прищурились, и я почувствовала, что он изучает меня, как противника, который только что раскрыл свою слабость.
— Я не трону их, — сказал он медленно. — Если будешь хорошо себя вести. Если будешь делать то, что я говорю. Если не попытаешься сбежать или связаться с кем-то. Тогда они останутся в безопасности.
Всё просто. Всё всегда было просто. Подчиняйся — и твои близкие живы. Нарушь правила — и они умрут. Шахматная доска, где я была всего лишь пешкой.
— Это шантаж.
— Это забота о стае, — ответил он. — Ты теперь часть этой стаи. Твоя семья — тоже часть этого мира. Если они узнают о нас, они станут угрозой. А угрозы нужно устранять. Ты этого хочешь?
Покачала головой, чувствуя, как слова застревают в горле. Нет. Конечно нет. Я не хотела, чтобы мои родители пострадали. Я не хотела, чтобы кто-то пострадал из-за меня.
— Тогда будь умницей, — сказал Дан. — И всё будет хорошо.
Хотела сказать ещё что-то. Хотела сказать ему, что у меня есть сестра. Ведь именно о ней я думала последнюю минуту. Что она должна приехать ко мне. Что она будет искать меня. Что она не должна пострадать. Но вовремя сумела остановиться.
Слова застыли на языке, как ледяные осколки. Если скажу это — он может использовать её. Может заставить её пройти через тот же ужас, через который прошла я. Такой участи не желала даже врагу. А Лекса не была врагом. Она была моей сестрой. Моей маленькой сестрой, которая должна была приехать ко мне, чтобы начать новую жизнь. Чтобы учиться. Чтобы быть свободной.
Прикусила язык. Слова так и остались невысказанными. И внутри, где-то глубоко, почувствовала, что только что сделала правильный выбор. Но он был горьким, как полынь.
— Ты хотела что-то сказать? — заметил Дан, и его глаза сузились. В них мелькнуло что-то похожее на интерес — холодный, изучающий, как у хищника, который заметил движение в кустах.
— Нет, — ответила, чувствуя, внутри страх. — Ничего.
— Уверена? — в голосе послышалась насмешка. Он явно видел, что я что-то скрываю, и это забавляло его.
— Да, — ответила, сжимая в кулаки пальцы под столом. — Уверена.
Дан помолчал, разглядывая меня. Взгляд стал тяжелее, как будто он взвешивал каждое моё слово, каждое движение. Потом медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда все?
Смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное. Не злость. Не отчаяние. Что-то другое — упрямство, которое не позволяло просто сидеть и молчать. Должна была сказать. Должна была попытаться, даже если это бесполезно. Даже если это приведёт к чему-то, чего я боюсь.
— Я не буду сидеть здесь, — слова вырывались, становясь громче. — Не буду просто ждать, пока ты решишь, что мне можно делать. Хочу выходить из дома. Хочу знать, что происходит. Я хочу...
Не успела договорить.
Мир перевернулся — он стал смазанной тенью, рывком, который я не успела осознать. Одно мгновение он сидел за столом, а в следующее — его рука уже сжимала моё горло, прижимая к стене. Я больно ударилась о неё ягодицами, воздух вышибло из лёгких, в ушах зашумело. Пальцы на шее — не сильно, но достаточно, чтобы понять: он может раздавить меня, когда захочет.
— Ты слишком много хочешь, Сашенька, — его голос был низким, почти ласковым, отчего становилось ещё страшнее. — Напомнить, кем ты была несколько часов назад? Или вернуть тебя обратно?
Смотрела в его глаза — голубые, холодные, почти прозрачные, — и понимала, что внутри поднимается что-то неожиданное. Я должна была бояться. Дрожать, умолять, просить пощады. Но не могла.
Не его сила пугала. Не руки на горле. Не угроза в голосе.
Пугало другое.
Возбуждение. Оно поднималось изнутри, горячее, липкое, неконтролируемое. Тепло разливалось по телу, соски твердели, а между ног становилось влажно. От его запаха. От его близости. От власти, которую он имел надо мной. От того, что он прижимал меня к стене, и я ничего не могла с этим сделать.
Его зрачки чуть расширились — и я поняла, что он тоже чувствует это. Запах моего возбуждения.
Он не стал ждать. Его губы впились в мои — жёстко, требовательно, не давая времени на раздумья. Язык ворвался в рот, оставляя горьковатый привкус — кофе и ещё что-то, что не могла определить. Запах его дыхания заполнил лёгкие, и я почувствовала, как голова начинает кружиться.
А его ладонь скользнула вниз, накрывая лобок. Пальцы двигались ритмично, методично, без нежности, но с точностью, которая выдавала опыт. Находили клитор с каждой секундой всё увереннее, и я не могла сдерживать стоны, которые вырывались из горла, приглушённые его поцелуем.
Ненавидела себя за это. За то, что тело предавало снова и снова. За то, что хотела его даже сейчас, когда он держал меня за горло, когда показывал, кто здесь хозяин.
Но не могла остановиться.
Не хотела останавливаться.
Глава 4. Осознание
Его пальцы, дравнившие меня снизу, выскользнули из промежности, и очутились возле моего лица, заставляя состредоточится на них. Они были влажными и блестящими. Влага — моя влага, мерцала, как доказательство того, что тело предало меня быстрее, чем разум успел возразить.
— Ты всё ещё хочешь уйти отсюда? — спросил он, и в голосе звучала неприкрытая насмешка, смешанная с торжеством. А потом последовал приказ. — Оближи их.
Слова упали в тишину, как хлыст. Разум, который всё ещё цеплялся за остатки контроля, возмущался, кричал, что это унизительно, что это неправильно. Но тело уже знало своё, нет, наше с ним, место. Оно помнило его вкус, помнило, как он дразнил, как доводил до грани.
Подалась вперёд и провела языком по его пальцам — медленно, чувствуя собственный вкус на коже. Это было странно, почти нереально, но в этом было что-то настолько интимное, что-то, что стирало последние границы.