Александра Венс. Истинные пары

Дан смотрел на это с холодным удовлетворением, и я его взгляд читал меня глубже, чем до этого пальцы.

— Так ты хочешь уйти? — повторил он, и его голос стал тише, почти ласковым. — Уйти от меня?

Он наклонился и прикусил сосок — резко, до грани боли, которая тут же превратилась в удовольствие. По телу пробежала судорога, а внутри всё сжалось, требуя продолжения.

— Да! — вырвалось из груди, и собственный голос показался чужим — хриплым, отчаянным, полным того, что не хотела признавать.

— Настырная, — усмехнулся Дан, и в этой усмешке слышалось что-то новое — почти нежность, смешанная с властью. — Или твое "да" означает тоже самое, что "трахни меня уже", когда ты стонала подо мной там, в "круге позора"? Мне почему то кажется, что второе.

Он резко подхватил меня, бросая на стол — дерево ударилось в спину, но не больно, только отрезвляюще. Тёплый деревянный стол принял тело, а он уже стоял между ног, разводя их в стороны. Его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, оставляя за собой дорожку из мурашек, а второй рукой он развязывал шнуровку своих брюк, не отрывая от меня взгляда.

Его глаза горели — синим пламенем, которое не обещало ничего, кроме огня. И я знала, что сгорю в нём дотла. Но я даже не пыталась пошевилтся.

Я смотрела на него, чувствуя, как дерево холодит спину, как его пальцы сжимают бедро, как его дыхание становится тяжелее. Движения, слова, огонь в его глазах — всё сливалось в один поток, уносящий остатки сопротивления.

Дан не торопился. Наслаждался моментом. Наслаждался тем, что я лежу перед ним на столе, готовая к нему. Тем, что я сама хочу этого. Осознание этого было страшнее всего — потому что это был не просто инстинкт. Это был выбор. Мой выбор.

Брюки упали на пол, и он не стал ждать. Не успела даже вздохнуть — он уже был во мне. Резко, глубоко, без подготовки. Лоно, ещё не успевшее остыть после его пальцев, пережившее прошлой ночью немало вторжений, все равно жадно сжалось вокруг него, пытаясь привыкнуть к его размеру. Но он не давал времени. Он начал двигаться — ровно, методично, без страсти, без спешки, как будто делал что-то привычное, скучное, не требующее внимания. Как будто я была не человеком, а предметом, который нужно использовать по назначению.

Дерево стола холодило спину, и каждая неровность поверхности впивалась в кожу. Руки безвольно лежали по сторонам, пальцы касались холодного дерева, но не могла заставить себя пошевелиться. Сопротивляться. Не хотела.

Взгляд упал на его лицо. Он не смотрел на меня. Глаза были устремлены куда-то в сторону — в пустоту, в стену, в собственные мысли — как будто происходящее здесь не стоило внимания. Дыхание оставалось ровным, почти спокойным, без той хрипотцы, что запомнилась с прошлого раза. Он не пытался доставить удовольствие. Просто брал своё.

В этом ритме, в этой спокойной, почти механической доминации пришло понимание: это не секс. Это указание. Послание. Он показывал, кто здесь хозяин. Показывал место в его доме, в стае, в жизни. Не любовница, не партнёрша — вещь. Вещь, которую можно взять, когда захочется, и оставить, когда надоест. Ощущение его внутри, его ритм, его дыхание — всё это казалось правильным. Естественным. Как будто всегда была здесь, в этом положении, под его властью.

Тело начало откликаться. Сначала медленно, почти незаметно — лёгкое движение бёдер в такт его толчкам. Я не хотела этого. Не хотела, чтобы видел, что нравится. Но тело жило своей жизнью, помня его руки, губы, запах. А мои уста издали сначала тихий, а потом все более громкий стон.

Он заметил. На мгновение его взгляд задержался на лице, уголок губ дрогнул — не улыбка, но что-то близкое. В следующий миг он ускорился, но ровно настолько, чтобы почувствовать, как внутри нарастает напряжение. Как тело подчиняется ритму, как оргазм подступает к горлу.

Закрыла глаза, пытаясь удержать контроль, но он ускользал, как вода. Мышцы сжимались вокруг него, внутри становилось горячо и влажно, каждый толчок приближал к грани.

И за секунду до того, как должна была кончить, он вышел.

Пустота, холод, потеря. Глаза открылись — и увидела, как он кончает на живот. Горячее, липкое семя ударило в кожу, и тело вздрогнуло, чувствуя, как оно стекает, застывая на коже.

Он не дал кончить мне, кончив сам.. Взял своё, но не позволил взять своё мне.

Я лежала на столе, глядя в потолок, чувствуя, как его семя стекает по коже. Неподвижно, как статуя, как вещь, которую использовали и оставили. Руки безвольно лежали по сторонам, пальцы касались дерева, но не могли пошевелиться. Взгляд упирался в деревянный потолок, где играли тени от свечей, и внутри сменяя друг друга вспыхивала чувства. Злость, обида, облегчение, снова злость и снова обида. Я сама не знала чего было больше, и это пугало меня еще сильнее, чем просто равнодушие, что накатило на меня в конце ритуала.

Я услышала, как он затягивает шнуровку брюк. Как шаги удаляются к двери. Ни слова. Ни взгляда. Он ушёл, оставив лежать на столе с его семенем на животе и совершенно запутавшейся внутри.

Тишина. Только дыхание, только звуки начавшего дождя за окном. Лежала, чувствуя, как его семя застывает на коже — тёплое, липкое, медленно стекающее по животу, по бокам. Грязная, использованная, униженная. Но в этом ощущении было что-то ещё. То, чему не находилось слов. То, что говорило: хочу, чтобы он вернулся. Продолжил. Сделал это снова.

Самое страшное — не могла остановить это чувство. Не могла контролировать его. Оно жило внутри, как гной, как болезнь, как зависимость. И знала: это не закончится. Буду хотеть его снова. Хотеть, чтобы взял, использовал, оставил. Хотеть этого унижения, этого подчинения.

Глаза закрылись, и по щекам потекли слёзы. Но не стыда — осознания. Я поняла, что я уже не та, кем была раньше. Что, пусть даже неосознанно, стала частью этого мира. Приняла его правила. Приняла его власть.И что это мне понравилось.

Новая правда. Та, которую нельзя отрицать. Та, от которой нельзя убежать. Та, что делала его собственностью. Навсегда.

Через несколько минут я все же попыталась сменить положение. Медленно села, провела рукой по животу, касаясь сгустков. Пальцы стали влажными, липкими — и не было отвращения. И поднесла их ко рту. Не было стыда.Не было отвращения. Только пустота и желание.

Но я так и не посмела облизать их. Остановилась уже отрыв рот и высунув язык. Но остановилась. Спрыгнула со стола и увидела тряпку лежащую на одном из стульев. Ей нельзя было накрыться, но ей можно было вытерется. Что я и сделала. Ткань была простая, грубая, но чистая. Я вытерла живот, бёдра, собирая липкую влагу, потом бедра и наконец промедность. Движения были механическими, почти автоматическими, как будто тело знало, что делать, а разум наблюдал со стороны.

Ткань впитала его семя, и я бросила её на стол. Одежды всё ещё не было, но я уже не чувствовала себя такой уязвимой, как раньше. Странное чувство — будто после того, что случилось за этим столом, нагота перестала иметь значение. Он видел меня. Он использовал меня. Что ещё я могла скрывать?

Вспомнила, что по пути из бани видела дверь еще одну дверь. Вроде как это был туалет. Если здесь вообще есть что-то похожее. В доме, где девушки не знают, что такое кофе, где имена не нужны, я не была уверена, что найду унитаз. Но ноги сами повели меня в ту сторону.

Коридор был тёмным, но я всегда хорошо ориентировалась в пространстве, так что это не стало преградой. Ступая босыми ногами по прохладному полу, где каждый шаг отдавался эхом в тишине я вскоре пришла к тому месту, откуда началось изучение этого дома. Пока правда закончившееся изучением только кухни Дверь, что я заприметила в прошлый раз, нашлась быстро. Тяжёлая, деревянная, с простой ручкой.

Толкнула её и замерла на пороге.

Это действительно был туалет. Вот только сам туалет оказался совсем не таким, как я ожидала. В отличие от всего дома, который был выдержан в деревянном, почти средневековом стиле, эта комната выглядела вполне современной. Кафель на полу, белый унитаз, даже раковина с краном. На полочке — кусок мыла и сложенное полотенце. Просто, чисто, функционально. Как будто кто-то специально предусмотрел этот уголок для гостей из другого мира.

Прикрыла за собой дверь и прислонилась спиной к стене, чувствуя, как внутри нарастает что-то, чему трудно было дать название. Спокойствие? Или просто усталость?

Отойдя от двери осмотрелась, и, под настойчивое желание внутри себя, села на унитаз — холодный, белый, такой привычный. Тело тут расслабилось и раздалось знакомое журчание. Я посмотрела на стоящую рядом с унитазом ванну. В голове тут же всплыло воспоминание — Грей, ещё в обличье волка, уверенно прыгающий в мою ванну. То как он запрыгнул, как ловко подцепил зубами рычаг смесителя, как попытался повернуть его зубами, чтобы включить воду. В то время это казалось невероятным, почти пугающим, но теперь вспоминалось с какой-то странной нежностью.

Он знал, что такое ванна. Знал, как работает смеситель. Знал, как ориентироваться в моей квартире, хотя никогда там не был. Тогда это казалось просто забавным — дикий волк в человеческом жилище. Но сейчас, когда я сидела здесь, в этом странном доме, его уверенность обретала новый смысл. Он знал об этом мире. Знал, как в нём жить. Знал, как в него вписаться.

А теперь он там. На цепи. В лесу. Запертый в своём волчьем облике, голый, прикованный к столбу. И я ничего не могу сделать.

Нахмурилась, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Боль, вина, бессилие. Он был здесь из-за меня. Он открыл мне этот мир. Он заплатил за это. И я ничего не могла изменить.

Сделала глубокий вдох и заставила себя выдохнуть. Не сейчас. Сейчас нужно сосредоточиться на том, что можно изменить. На себе. На том, как выжить в этом мире, где правила диктует Дан, где твоё тело перестаёт быть твоим, где ты становишься вещью, которую используют и оставляют.

Оставалось самую малость. Понять, как встроиться в этот мир. Как получить не свободу — я уже поняла, что свободы не будет, — а хотя бы послабления. Маленькие уступки, которые позволят сохранить себя. Одежда. Выход из дома. Еда. Вода. Всё, что даст мне время — и шанс.

— М-да, Александра Венс — сказала я в пустоту. — Ты конечно всегда умудрялась находить приключения на пятую точку, но по-моему в этот раз ты переплюнула всех.

Сказав это я улыбнулась.Шутки шутками а делать что-то да надо.Если не хочешь и дальше находится в том месте, на котором в данную минуту сидишь. Я задумалась с иронией отметив, что почему-то сидя на унитазе всегда думается лучше. И насколько она знала, это не только ее особенность. А подумать было над чем.

Дан сказал, что она сможет выходить из дома в его присутствии. Это уже что-то. Маленький шаг. Но шаг. Пусть до этого момента еще, скорее всего, не скоро. Но в находиться в любом помещении дома, кроме второго этажа, ей никто не запрещал. От этого и будем "плясать". Помимо этого, думала я, нужно научиться играть по его правилам. Нужно понять, как работает этот мир. Как работают люди в нём. Может быть, если показать, что могу быть полезной, что могу приносить пользу, он даст больше привилегий и прав? Может, если перестать бунтовать, если принять, нет если сделать вид, что приняла свою роль, он увидит во мне не просто вещь, а... что-то большее?

"Не знаю. Но знаю одно: я не сдамся. Я не позволю этому миру сломать меня. Я найду способ выжить. Я найду способ вырваться!"

Встала, подошла к раковине и включила воду. Тёплая, почти горячая, она побежала по рукам, смывая остатки того, что осталось на коже. Посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале над раковиной. Бледная, осунувшаяся, с красными глазами — но в них всё ещё горел огонь.

***

Вода уже не текла, но я всё ещё стояла перед раковиной, глядя в зеркало. Маленькое, мутноватое, с потёртыми краями, но оно было достаточно чистым, чтобы разглядеть себя.

Я смотрела в него и не узнавала себя.

Волосы, ещё чуть влажные на кончиках, мягко падали на плечи. Девушки хорошо поработали — они смыли всё: грязь, пот, кровь, чужую сперму. Кожа была чистой, но на ней проступали следы того, через что я прошла. Синяки — фиолетовые и жёлто-зелёные пятна на боках, на бёдрах, на руках. Некоторые уже начали светлеть, другие, более свежие, ещё не успели изменить цвет. Ссадины на коленях, на локтях, на плечах — там, где я падала на траву, стоя на коленях. На груди — следы зубов, несколько укусов, уже затянувшихся, но ещё заметных. На бёдрах — красные полосы от пальцев. На шее — тёмный синяк, который явно оставила чья-то рука, стискивая горло.

Я смотрела на своё отражение, и внутри меня что-то сжималось. Слёзы подступили к горлу. Да, я могла бы разрыдаться. Могла бы закрыться в этой комнате, упасть на пол в позе эмбриона и дать себе волю — выплакать всё, что накопилось за эту ночь. Могла бы закричать, ударить кулаками о стену, разбить зеркало — сделать что угодно, чтобы выпустить эту боль.

И я почти позволила себе это сделать. Почти. Но в следующую секунду паника отступила. Она не исчезла, нет — она просто сдалась перед чем-то другим. Холодным расчётом, который включился где-то в глубине сознания еще ночью, после того ласки волчат, как механизм, который я не знала, что у меня есть. Я смотрела на своё отражение и видела не развалины, а карту. Карту того, что я пережила. И того, что мне предстоит пережить дальше.

Слёзы не высохли — они просто перестали литься. Горло больше не сжималось. Я стояла, глядя на себя в зеркало, и чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Как пустота заполняется чем-то новым — не надеждой, нет. Решимостью.

Я не могла позволить себе панику. Не сейчас. Не здесь.

Закрыла глаза и снова прокрутила в голове наш разговор с Даном. Весь. Каждое его слово. Каждую ухмылку. Каждую угрозу, которую он выдал так спокойно, будто говорил о погоде.

«Ты теперь часть стаи».«Твоё будущее — здесь».«Если будешь хорошо себя вести».

Он говорил о послушании. О подчинении. О том, что единственный способ получить что-то от него — это стать тем, кем он хочет меня видеть. Его сукой. Его вещью. Его собственностью.

Я ненавидела эти слова. Ненавидела то, что они означали. Ненавидела то, что они делали со мной. Но я понимала, что сейчас это единственный способ получить хоть что-то. Одежду. Выход из дома. Связь с миром. Шанс не сойти с ума в этих стенах.

Я должна была стать послушной. Должна была принять свою роль. Должна была убедить его, что я сдалась, что я приняла его правила. А потом — найти лазейку. Понять, как работает этот мир. Понять, как можно выжить в нём, не потеряв себя.

Но стоило мне подумать о том, что я собираюсь делать, как в голове всплыл мамин голос. Тот самый, который я слышала тысячу раз, когда была маленькой, когда делала глупости, когда пыталась спорить.

"Александра, ты с ума сошла? Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты же умная девочка, ты не можешь так низко пасть"

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Мама. Она бы не поняла. Она бы никогда не поняла, почему я здесь, почему я позволяю этому происходить. Она бы сказала, что я должна бороться. Что я должна бежать. Что я должна сделать что угодно, только не сдаваться. Или вообще что всего этого не должно было случиться, если бы меня не понесло кататься в ту ночь.

Но она не знает. Она не знает, где я. Не знает, что я прошла через ритуал. Не знает, что я видела. Не знает, что они сделают с ней, если я попытаюсь сбежать. А потом я услышала Джесс. Её голос, такой живой, такой дерзкий, который разрывал тишину в моей голове.

"Охренеть, Сашка, ты реально собираешься стать его сучкой? Ну ты даёшь! Хотя, знаешь... если подумать... мужик-то видный. И он тебя хочет. Может, это не так уж и плохо?"

Я почти улыбнулась. Почти. Джесс бы не осудила. Она бы посмеялась. Сказала бы что-нибудь типа: "Ну, если это твой выбор, то я с тобой. Но если он тебя обидит — я ему яйца оторву".Она всегда была такой — громкая, бесцеремонная, но верная. Она бы не поняла, но она бы приняла. Она бы была рядом. И даже сейчас я понимаю, что воспроизодя ее слова я, мягко говоря, люкавлю. Джесс бы не сдерживала свой острый язычок. И свой характер. Такой уж была она. И она точно на моем месте постаралась бы развлечься на всю катушку и свою безбашенную голову.

После Джесс мне в голову ворвалась Клэр. Правильная, рассудительная Клэр, которая всегда знала, что правильно, а что нет. Её голос был мягче, но в нём звучала тревога.

"Александра, ты уверена? Ты понимаешь, что это может быть ловушкой? Что ты можешь потерять себя? Я не хочу, чтобы ты пострадала. Ты слишком дорога мне"

Клэр бы не одобрила. Она бы сказала, что я должна искать другой выход. Что я должна бороться. Но она не знает. Она не знает, что другого выхода нет. Что единственный способ выжить — это принять правила игры.

И Лекса. Моя маленькая сестра. Та, которая должна была приехать ко мне. Та, которая должна была начать свою новую жизнь. Та, которая не должна знать, где я и что со мной.

"Саша, ты где? Ты обещала, что будешь рядом. Ты обещала, что поможешь мне. Не бросай меня, пожалуйста. Я не справлюсь без тебя."

Я не могла позволить Лексе узнать. Не могла позволить ей оказаться здесь. Не могла позволить ей пройти через то же, через что прошла я. Она должна была оставаться в своём мире, в своём университете, в своей жизни. Должна была быть в безопасности.

Открыла глаза и снова посмотрела на своё отражение. Слёзы больше не текли. Глаза были сухими, а внутри — пустота. Но это была не та пустота, которая уничтожает. Это была та пустота, которая позволяет начать заново. Которая даёт шанс перестроиться.

— Я справлюсь, — прошептала я. — Я найду способ. Я выживу.

И в этот момент я поняла, что это не было ложью. Я действительно найду способ. Я выживу. Потому что у меня есть цель. Потому что у меня есть надежда. Потому что я не позволю этому миру сломать меня. Я стану послушной, но только на время. Я стану его сукой, но только чтобы выжить. А потом — я найду способ вырваться.

Я выключила воду и вышла из туалета, чувствуя, как холодный воздух коридора касается моей кожи. Я шла в темноте, и каждый шаг отдавался эхом в тишине. Я не знала, что будет дальше. Но я знала, что я справлюсь.